Скверная жизнь дракона. Книга первая

Мама рассказывала, что у драконов много индивидуальных черт: у кого роговые отростки с головы могут переходить на спину и могут заканчиваться на кончике хвоста; когти на лапах могут быть короткие и широкие, или длинные и узкие; а ещё разная вытянутость морды, длина хвоста, роговых отростков и прочего. Но есть один главный аспект.

Мы – драконы. Нам принадлежит небо. И даже порождения скверны и низшие разумные не способны летать там, где летают драконы. И крылья для нас имеют важнейшее значение.

По своему строению крылья – эта та же рука. Плечо с плечевым суставом, предплечье с локтём, и кисть, только вместо пальцев единая кость, от которой в кожаную летательную перепонку отходят костяные пластины и кости, поддерживающие прочность перепонки в полёте. Но этими пластинами и костями нельзя двигать, а сама перепонка начинается практически в конце поясницы. Стандартное строение крыла. Но у мамы они очень редкие, кость в её кисти заканчивается дополнительным суставом, позволяя Ликуре двигать крайней поддерживающей костью и изгибать край летательной перепонки практически перпендикулярно крылу. Благодаря этому мама может закладывать в воздухе головокружительные виражи.

Я унаследовал от мамы это редкое строение крыльев и тоже буду вращать четвёртым суставом, когда смогу двигать крыльями. Или хотя бы научусь их складывать, а то сейчас они раскинулись по полу двумя кожаными тряпками. Да, они чёрные с обсидиановым отливом. Да, шикарные. Но тряпки.

Я долго и безуспешно пытался расшевелить крылья, зато постепенно привык к новому росту и смог встать на все четыре лапы. За эту спячку я сильно вырос, сброшенная кожа горкой серой трухи окольцовывала меня. Я наклонился поближе, стараясь понять её объёмы. И пожалел об этом. От моего дыхания в воздух поднялось облако пыли, и я его случайно вдохнул. Глаза заслезились, а нос предательски зачесался.

Натужно моргая, я постарался отойти от этого злосчастного места. Разложенные крылья тащились за мной по полу, а я чихал и плакал. Что может быть более нелепым, чем сопливый, плачущий и непрестанно чихающий дракон? Такой же дракон, но с проблемами в кишечнике. А если он ещё и летит, так совсем беда.

Проморгавшись и избавившись от жуткой рези, я наконец-то заметил, что в пещере никого нет. Перед сном тётя показывала воспоминания про парня с куриными ногами, потом Калиса пошла вслед за тётей и мамой, а я уснул в пещере с гнездом. Но никого рядом нет, и в канале мыслеречи тишина. Неужели они учат Калису полёту? Без меня?!

Я бросился в сторону извилистого коридора со входной пещерой в конце, но за резким чуть не ударился о какой-то ящик. Я с ужасом отскочил от него. Ящик в ширину и высоту один метр, в длину все четыре, а по краям к нему прикреплены толстые кожаные лямки. Его явно несла большая группа людей в десять, или даже двадцать человек. Нас нашли, собраясь распотрошить и по частям засунуть в этот ящик!

Как кот я прижался к полу и медленно попятился назад, всё время смотря только вперёд. Мне нельзя выходить наружу: одна из стен входной пещеры освещена солнечным светом. Сейчас день и на улице я стану лёгкой мишенью с висящими крыльями – но внутри пещер непроглядная тьма, а у меня прекрасное ночное зрение. А вот разумным в пещерах нужны факелы и фонари, и по их свету на стенах я узнаю о приближении людей раньше, чем они узнают обо мне.

Но если сюда действительно пришли разумные и нашли нас, тогда почему я всё ещё жив? Ведь от входной пещеры только один путь, и он ведёт в пещеру с гнездом, где я спал. И проснулся в одиночестве.

Я закричал в канале мыслеречи, но никто не ответил. У меня всё сжалось внутри. Неужели мама, сестра и тётя дали бой, и проиграли? Не может быть: у мамы [уровень] выше двенадцати тысяч, у неё должно быть много [навыков] и [умений]. А тётя и вовсе старше мамы. И они-то проиграли? Что же за существа пришли в наш дом? Нет, я не дамся вам без боя! Я не позволю сделать из себя чучело!

Надо отступить, используя пещеру с нашим гнездом как ловушку. Разумные зайдут, увидят гнездо и кольцо из сброшенной кожи, отвлекутся, а там я выскочу, воспользуюсь криком, напугаю их и разорву на…

– С пробуждением, сын мой, – от внезапно раздавшегося маминого голоса я, всё так же пятясь назад, от неожиданности аж подпрыгнул.

– Мама! Где Калиса?

– В дальней части пещер. Что случилось, сын мой?

– Там, большой, верёвки, стоит, нашли!

– О чём ты говоришь?

– Во входной пещере стоит ящик. Его разумные принесли. Они пришли охотиться на нас!

– Успокойся, нам нет угрозы. Ты быстро уснул, я не успела поведать о многих вещах. Тот ящик принесла с собой Изулиса. Он нужен нам.

Я едва не выругался. Ещё бы чуть-чуть, и быть мне не чёрным, а седым драконом. А мама продолжила и спросила, чувствовал ли я себя отвратно по пробуждению, не мог ли открыть глаза, и раскрыты ли сейчас мои крылья.

– Не стоит беспокоиться, – Ликура говорила мягкой, успокаивающей интонацией. – Твоя спячка прошла успешно, вскоре ты сможешь сложить крылья. Мы с Изулисой недалеко от места, где ты провёл свой сон на телах кобольдов, из стены пещеры извлекаем кристаллы маны. Необходимо оградить их от любого магического воздействия, но сейчас ты на подобное неспособен. Дождись момента нашего воссоединения.

– Хорошо, я подожду, – ответил я, но мои мысли растворились в пустоте. Похоже, «ограждение от магического воздействия» затрагивает и мыслеречь тоже.

Я тяжело вздохнул и по извилистому коридору отправился во входную пещеру. К злосчастному ящику. Все его доски покрыты прозрачным лаком, и угловатыми узорами и письменами, похожими на язык ящеролюдов: вот буква, чем-то похожая на морскую волну; вот буква, похожая на разрезанного пополам кузнечика. Но смысл текста потерян, потому что буквы в словах перетасованы. Вместо слова «древний» написано «дмегсий», а вместо слова «дар» теперь «дпр». Возможно, я что-то перепутал в мамином обучении, но я всё ещё мог про себя и неумело изъясняться на всех существующих языках.

Ещё я подметил расположение групп лямок из толстой ткани. Одна группа закидывалась за шею и прижимала ящик к груди, вторая рядом с хвостом, третья на спине скрепляла первую и вторую. Понятно, какое именно вьючное животное переносит этот ящик. Такое большое, сильное, с крыльями, на «Д» начинается, на «ракон» заканчивается.

Я ещё несколько минут поразглядывал ящик, догадываясь, зачем его сюда притащили – и отправился наружу. Осень окрасила лес перед горой в жёлтые и оранжевые тона. Сейчас самая лучшая пора для охоты: животные вдоволь налакомились ягодами и сочной травой и лоснятся от жира. От мыслей о еде в животе кольнуло. Я укоризненно посмотрел на крылья, предательски свисающие со спины кожаными занавесками, и продолжил рассматривать пейзаж. В какой-то момент я провалился в прострацию, из которой меня выдернул крик сестры:

– Больно! Мама! Братик!

– Калиса, что случилось?

– Братик! Братик, больно! Я не могу пошевелиться! Больно везде! Что со мной?

– Калиса, успокойся, всё хорошо. Мне тоже было плохо, когда я проснулся. Это нормально.

– Правда? Мне больно, больно, – жалобно простонала Калиса. Голос сестры настолько пронизывала боль, что я едва не побежал к ней, но сохранил хладнокровие.

Я пересказал Калисе мамины слова и посоветовал медленно, постепенно размяться. Сестра послушалась и вскоре перестала жаловаться на постоянную боль, чем облегчила мне жизнь: от обильного нытья я уже собрался идти в лес, вешаться на первом попавшемся кусте малины. Зато поел бы перед смертью.

Спустя какое-то время сестра осмотрела себя, и в моё сознание заполнили слова восхищения её прекрасными изумрудными крыльями, в точности как у мамы. А затем Калиса не смогла сложить крылья и едва не расплакалась от ужаса. Пришлось напрячься, дабы пробиться через поток сумбурной паники и сказать, что мои крылья тоже лежат на полу.

Я кое-как смог напомнить Калисе, что и свободно двигать хвостами мы научились только после второй спячки. До этого мы даже мечтать не могли, чтобы изогнуть хвост колесом и почесать спину, а иногда, бывало, спина чесалась нещадно. При упоминании ситуации с хвостом сестра окончательно успокоилась и вспомнила слова Ликуры, сказанные уже после того, как я уснул. Проблема с крыльями временная, на месяца два. Непонятно, почему мы сразу не можем ими управлять, но раз мама сказала, значит – правда.

Вскоре Калиса с неподдельной гордостью сообщила, что смогла полностью встать и привыкла к новому росту. И пошла к смотровым площадкам, на мир посмотреть. Понятное дело, что сестра хочет прогуляться и привыкнуть к изменившемуся телу, но за прошедшие двенадцать лет вокруг нас изменилась лишь рыжая верхушка некоторых деревьев в скверном лесу. Она переместилась вглубь леса, будто мигрировала. А ведь это – паутина тех огромных пауков. Хорошо, что они ушли, мне проще будет [уровни] поднимать. Но из-за чего они ушли. Или из-за кого?

Калиса недолго созерцала мир вокруг нашей горы. Ей это быстро надоело, и сестра предалась мечтам о вкусной еде, которую мама показывала в своих воспоминаниях, и как мы все вместе будем летать. Мечтала она обо всём этом долго, пока Ликура по каналу мыслеречи не позвала нас к себе. Калиса тут же помчалась в обозначенную пещеру.

Ликура и Изулиса были в самой длинной и широкой пещере. Её стены и потолок раньше были усыпаны сине-фиолетовыми кристаллами всех форм и размеров. Сейчас же стены голые и унылые, а все кристаллы собраны в несколько больших куч. Рядом с одной из них стояла тётя и человек с короткой стрижкой и в мешковатых одеждах. Сестра лежала рядом с человеком, подставив голову под ласковые поглаживания рукой по мордашке.

– Мама, так здорово! Я тоже буду так выглядеть, да? Прям как ты?

– Конечно, дочь моя. Ещё одна спячка, и тебе будет доступна возможность воплощать своё тело.

– И братик тоже? Здорово! Мы тогда все вместе… Ой, братик! Посмотри на нашу маму!

– Я рада видеть тебе столь окрепшим, сын мой, – человек повернулся.

Ликура показывала в воспоминаниях, как выглядят ящеролюды, но мало приятного увидеть их вживую. Тем более понимая, что это – мама. Полностью морщинистое лицо трёхсотлетнего старика, не то серо-зелёный, не то коричнево-зелёный болезненный цвет кожи, и вроде человеческие уши, но с острыми кончиками. А ещё прям мамины глаза с рубиновой радужкой и вертикальным зрачком, и линия из костяных отростков ото лба до затылка. В остальном мама выглядит как человек, в её нынешнем образе нет ничего общего со словом [ящеролюд]. Даже хвоста нет. Или он есть, но очень маленький и спрятан под одеждой?

Подойдя к маме, я присел рядом и получил свою порцию поглаживаний по голове и морде. Ощущения непривычные, поначалу и вовсе морозящие, но стоило немножко привыкнуть, как они показались очень приятными. Словно всю жизнь я был бродячим котёнком, пока меня не схватили крепкие руки, отнесли в тёплое место, отмыли, накормили, посадили на мягкую подушку около разожжённого камина и стали гладить. В какой-то момент я от наслаждения начал легонько постукивать кончиком хвоста об пол.

– Неужели тебе так сильно понравилось, братик? – Калиса хитро оскалилась. – Тогда я стану как мама, и ты будешь первым, кого я поглажу. Я так сильно буду тебя гладить, что ты станешь во всём меня слушаться.

– А тебя гладить не надо? Тебе не понравилось?

– Понравилось! Ты тоже будешь меня гладить. Понял?

– Так мне тебя гладить или слушаться?

– И то и то! Если ты будешь хорошим маленьким братиком и будешь меня слушаться, то позволю меня погладить.

– То есть, меня ты гладить не будешь?

– Буду! И… Всё, не буду я тебя гладить, понял! Даже не проси, – сестра отвернула от меня мордашку и обиженно уставилась куда-то в стену.

– Калиса, меня там нет, – сестра в ответ даже не шелохнулась. – Ты обиделась?

– Да, ты вредный! Ты не хочешь меня слушаться и постоянно грубишь.

– Ну как я могу тебе грубить, если ты – моя единственная, самая лучшая, сильная, красивая и любимая сестрёнка?

– Всё равно ты вредный, – Калиса ответила голосом довольным на мою лесть, но так и продолжила смотреть в стену.

– Ну вот. Мы ведь скоро отправимся на охоту, и я хотел попробовать тебя слушаться. Но, похоже, тебе это не надо, – я обиженно опустил голову.

– Нет, братик, надо. Очень надо! Не обижайся на меня, я шутила!

– Ну раз ты шутила, тогда всё хорошо, – я избавился от маски наигранной обиды.

– Сиал! – Калиса возмутилась, осознав, что её опять переиграли.

– Обидное выражение не смотрится на твоей мордочке, – сестра в ответ молча буравила меня взглядом. – Ну хорошо, так и быть, я буду слушаться тебя на следующей охоте. Но только на одной.

– Вот теперь ты больше похож на маленького братика! – Калиса гордо задрала голову, словно только что поставила весь мир на колени.

– Моё сердце наполняется теплом, слушая ваши речи, – Ликура смотрела на нас взглядом существа, познавшего истинную радость и нашедшего причину, ради которой стоит жить.

– Мне тоже приятно видеть вас взрослыми и практически полноправными драконами, – раздался голос тёти, холодный и властный, но с глубоко спрятанными тёплыми нотками.

– Настало время объяснить вам, что произошло с вашими крыльями, – сказала Ликура. У меня сработала привычка, я поднял голову, пытаясь взглянуть маме в глаза, но посмотрел лишь в потолок пещеры. Потому что мама при нынешнем росте даже вытянутыми руками не дотянется до моего подбородка. Мы с сестрой в этот раз сильно выросли, холкой достаём тёте практически до середины бедра, а мама в форме ящеролюдки макушкой едва ли упирается уже до середины наших с сестрой бёдер. Думаю, за прошедшую спячку мы выросли до двух метров и семидесяти сантиметров, почти как высота стандартной квартиры в прошлом мире.

Ликура сказала, что за прошедшую спячку вместе с телом развивалась кости, суставы и кожа крыльев, но не мышцы. Именно из-за этого наши крылья и выглядят такими тощими. Следующие месяцы мышцы обязательно окрепнут, но учится полёту мы будем после зимы: сложно учиться летать, когда хлещет дождь, дует ветер или идёт снег. Вот только погодные факторы второстепенны.

Мама объяснила, что [навык Полёта] – составной, для его полного изучения необходимо двадцать [очков навыков]. У меня их двадцать одно и семь с прошлой жизни, а вот сестре не хватает ровно одного [очка]. У неё двадцать седьмой [уровень], ей необходимо взять ещё три [уровня], чтобы получить заветное [очко навыка], дающееся драконам за каждые десять [уровней]. Чтобы взять эти три [уровня], учитывая требуемый [опыт], сестре придётся провести у скверного леса долгие месяцы.

Калиса услышала про всё это и тут же включила режим «избалованной девочки», став уговаривать маму поделиться [очком навыка] через [задание] – но сестра обязана добиться желаемого самостоятельно, не полагаясь на других. Калиса всё не унималась, но Ликура отказывала раз за разом. И если вначале она говорила спокойно, то после десятой просьбы начала злиться, а после двадцатой попытки так крепко отчитала Калису, что та едва не расплакалась.

– Калиса, не обижайся на маму. Нужно просто приложить немного усилий, – я успокаивал сестру. Она стояла с видом раздувшегося шарика, накаченного обидой под завязку.

– И ничего я не обижаюсь, ясно! Вот пойду и приложу усилия, а ты можешь сидеть тут дальше!

– То есть мне с тобой нельзя?

– А зачем тебе идти со мной? У тебя же и так всё есть!

– Я просто хотел пойти с тобой, – эту истеричку надо срочно успокоить, иначе мама опять разозлится, и я не получу ответы на вопросы. – Хотел помочь, если твари близко подойдут. И чтобы тебе скучно не было. В конце-то концов: мне что, нельзя побыть вместе со своей сестрой? Нельзя? Ну так и скажи, я с тобой вообще разговаривать не буду!

– Нет, я… прости, – Калиса согнула шею и практически поджала голову под грудь.

Мне стало немного жалко Калису и, подойдя поближе, я потёрся носом о её спину. Вскоре подключилась мама: она погладила её по голове и извинилась за то, что накричала. А потом и Калиса, немного подумав, просила прощения за своё поведение.

Семейная идиллия восстановилась, и мама продолжила объяснения. Каждый из [поднавыков Полёта] жёстко привязан к определённой [характеристике]: [Крепость крыльев] зависит от [Силы], [Устойчивый взмах] от [Ловкости], а [Направление полёта] и от [Стойкости]. И в каждой [характеристике] должно быть не меньше пятидесяти [очков]. В [Стойкости] у меня как раз нужное количество, но в [Силе] и [Ловкости] не хватает двадцати и двадцати шести соответственно. За двенадцать лет спячки я накопил, помимо заначки с прошлой жизни, шестьдесят [очков характеристик], и пятьдесят спокойно вкладываю по двадцать и тридцать. Но куда потратить оставшиеся десять?

Я немного подумал и вложил их в [Магию]. Десять дополнительный [очков] в ней – это сто [маны] или одна дополнительная [Магическая стрела]. Даже она поможет чуть быстрее разбираться с порождениями у скверного леса.

Дальше Ликура разрешила задавать вопросы. У Калисы их не оказалось, зато я хотел знать о том ящике, собранных кристалла, и облике ящеролюдки мамы. Она пообещала ответить, но во входной пещере: стоящий там ящик очень скоро понадобится им с Изулисой.

Шли к пещере мы медленно даже не потому, что у Ликуры теперь две ноги. Она просто никуда не торопилась. В какой-то момент мне надоело плестись улиткой, и я предложил прокатить маму на спине.

– Не смей такое говорить, – мама ни с того ни с сего повысила голос.

– Ну я же…

– Неважно. Даже если ты преследовал благие цели, но гордость твоя дороже стоит. Не смей отрекаться от своей гордости! Только падший дракон будет возить на спине другое существо. Ты понял?

– Да, я понял, – мне пришлось приложить не дюжие усилия, чтобы достать из пяток свою испуганную душонку. За последнее время это второй раз, когда мама срывается. Неужели на её сознание так действует облик ящеролюдки? – Но почему ты не станешь обратно драконом?

Мама сказала, что и на это есть свои причины, и я о них обязательно получу объяснения. Их-то я получил, но не те, что ожидал услышать. Настолько не те, что даже спустя несколько дней я так ничего и не понял. Такое ощущение, что мама с тётей что-то недоговаривают, или моя паранойя разыгралась, или же для дракона, как в мамином случае, нормально шестнадцать веков подряд не перевоплощаться в ящеролюда. Именно из-за этого я не смог прочесть надписи на ящике, ведь у народа изменилось письмо. А ещё слова тёти, когда я спросил про несовпадение букв: «Твой вопрос не лишён смысла, Сиал, ведь за последние две тысячи лет много что произошло».

Теперь всё мамино обучение языкам разумных и прочее можно забыть, потому что оно бесполезно. Но как тогда мама, не зная языка, могла путешествовать по землям разумных? Мыслеречью она пользоваться не могла, ведь это моментально раскрыло бы её как дракона, ибо мыслеречь разумным недоступна.

Со стороны пещеры, где мама добывала кристаллы, раздался звук шагов. К нам зашла мама с тётей, шагавшей в вразвалочку из-за болтающегося под животом ящика. Наши будущие деньги. Мама в форме ящеролюдки аккуратно снимает кристаллы со стен, а Изулиса доставит их на остров ящеролюдов. Там их положат на счёт, и нам не придётся беспокоиться о деньгах.

– До свидания, – вяло проговорила сестра. Ей уже всё равно, кто куда и зачем летит: она голодным взглядом рыскала по пещере, и подозрительно часто останавливалась на моём хвосте.

– До свидания, – сказал я. – Ты уже не вернёшься?

– Вернусь. Это девятнадцатый за прошедшие десять лет, – тётя взглядом показала на ящик. – И ещё много будет доставлено.

***

На охоту мы выбрались спустя полтора месяца, но, вообще-то, я хотел остаться в пещере подольше. Голод хоть и скрёб когтями по животу так сильно, что от рези глаза слезились, но мы всё ещё плохо контролировали наши крылья: приходилось прилагать усилия, чтобы держать их сложенными. А ещё второй день дождь хлещет так, что иной раз за шумом воды собственного дыхания неслышно. Но вот именно при таких раскладах сестра решила идти охотиться. И плевать ей, что в такой ливень вся живность попряталась и хрен ты кого отыщешь. Мы уже день бродим по лесу, безрезультатно. Только слепая животинка не заметила бы двух практически трёхметровых драконов: иногда мне приходилось наклонять голову, оберегая глаза от низких веток.

– Сиал, ты слишком громко топаешь! – раздался властный голос сестры. Я промолчал. Одна охота, и я свободен. Можно даже отвести эту зелёную бестию поближе к скверному лесу, сказать, что порождения вкусные, и посмотреть, что будет дальше.

– Хватит топтаться по лужам, ты так всех зверей распугаешь! – продолжала сестра. Надо сохранять хладнокровие. Я сам сдуру ляпнул, что буду слушаться сестру во время охоты.

Сквозь шум ливня пробился звук хлопающих крыльев.

– Это я специально, – тревожно протараторила сестра, кое-как сложив крылья. – Теперь все подумают, что здесь большая птичка, и пойдут охотиться на неё. А мы их сцапаем. Здорово я придумала, правда? – Калиса продолжила идти вперёд, хлюпая грязью и лесным сором.

Очень скоро мы остановились недалеко от вывернутых корней двух древних деревьев. Они упали практически внахлёст, вывернув массивный пласт земли и приплетёнными корнями создав подобие козырька над широченным зевом в земляную нору. В него я поместился бы без труда, так ещё и место бы осталось.

– Там кто-то большой! – сестра с голодным вожделением смотрела на зёв в земле.

– Ты собралась сунуться туда? Серьёзно?

– Ты обещал меня слушаться, – сестра грозно посмотрела на меня, – Сейчас я главная! И я говорю: мы пойдём туда и поймаем того, кто там сидит!

– А вдруг там…

– А не вдруг! У меня болит живот, я кушать хочу!

Сестра чуть пригнулась и стала медленно продвигаться вперёд. Я обматерил себя за свой длинный язык и последовал за Калисой. Если в берлоге сидит кто-то слабый, то скоро мы поедим, иначе Калиса с честью исполнит долг старшей сестры, пока я буду бежать в пещеру за помощью.

– Сестра, стой, – попытался я остановить Калису. До корней оставалось метров сто.

– Сиал, ты обещал, что я буду главной!

– Да ты главная, ты. Кто же спорит, – я удержал в себе раздражение. – А ты не хочешь магией запустить туда? Чтобы выманить того, кто там сидит?

– А вдруг он выскочит и убежит? Мы подойдём поближе и подкараулим его, понял? Никаких стрел!

Это бесявое зелёное создание может делать что хочет, но я своей интуиции доверяю. А она бьёт кувалдой в колокол, предупреждая об опасности.

Стоило мне только решиться действовать, как из зёва с оглушительным рёвом выскочило огромное существо выше меня в полтора раза, с покрытой шрамами ярко-коричневой шкурой и оранжевым хохолком. Лапы медведя светились, вдавливаясь в размякшую землю перед каждым рывком на десяток метров.

– Направо! – я крикнул сестре и рванул в левую сторону. Медведь замешкался на секунду, но кинулся за мной, будто я – самый вкусный.

Я со всех лап понёсся через лес, едва успевая огибать деревья – нёсшаяся за мной тварь некоторые не огибала, а со звонким треском сносила. Я не мог полностью повернуть голову и прицелиться для магии, не успею сориентироваться и запнусь о дерево, то меня разорвут. Медведь догонял, бешено рыча и широко раскрывая пасть, собираясь вырвать кусок мяса из моего хвоста. Калиса бежала следом и запускала в медведя [Магическими стрелами]. Сине-фиолетовые сгустки лишь ударялись в шкуру медведя, и он этого не замечал. Как и не заметил моего крика, когда я выбежал на относительно прямой участок леса и смог на секунду повернуть голову. Всё бесполезно, но сдаваться я не собирался. У меня появилась безумная идея, и я решил ей воспользоваться.

Всё произошло быстро. Я отскочил в сторону, вытягивая шею и разворачиваясь боком к широкому дереву. Медведь рванул вперёд с вытянутой лапой. Я ударился о дерево, рёбра хрустнули, из груди выбило воздух. Занесённая лапа с длиннющими чёрными когтями пропорола мне грудь, но медведь проскочил дальше. Я успел опустить голову, сомкнув челюсти на задней части шеи медведя. Меня дёрнуло, поволокло по земле и спиной ударяя о деревья. Я изловчился и кое-как смог зацепиться когтями за бок медведя и залезть ему на спину, не разжимая челюсти. И едва не ослабил хватку из-за накатившей слабости. Лог.

Жизни: 974/2000 (урон здоровью: 30 единиц в секунду)

– Не позволю! – я влил порцию маны в шею шерстяной паскуды, и активировал [Магическое исцеление]. И поморщился от боли. Выкачка [жизней] из медведя полностью перекрывала [урон], восстанавливая тридцать единиц [жизней] в секунду. Но в груди болело нещадно, как от воткнутого раскалённого прутка.

Медведь внезапно остановился, пытаясь меня сбросить, но я успел крепко впиться когтями и аж до мяса располосовал ему шкуру. Медведь вскочил на задние лапы и впечатался спиной в дерево, сминая меня. Боль в правом крыле пробила сознание – глаза застелила пелена, слух пропал. Последовал ещё удар, потом ещё, ещё. Сначала онемели лапы, потом что-то хрустнуло в левой нижней ноге, и она повисла куском бесполезного мяса.