СТАЯ БЕЛЫХ ОБЛАКОВ. Или необыкновенные приключения группы "Баркентина Кейф"

СТАЯ БЕЛЫХ ОБЛАКОВ. Или необыкновенные приключения группы "Баркентина Кейф"

КНИГА 1

«Город Юности зрелость мечтам моим светлым придал»

Если вы думаете, что создать рок-группу легко – вы либо никогда не пробовали, либо у вас есть деньги. У нас не было ни того, ни другого. Зато были желание, гитары и полное отсутствие здравого смысла.

Эта книга – про нас. Про то, как парни с гитарами решили, что Дальний Восток маловат для их амбиций. Как искали музыкантов по объявлениям, выбивали репетиционные базы, выступали на фестивалях, куда их не звали, а название для группы нашли там, где ищут уединения, – в туалете аэропорта.

Как потом сели в поезд и поехали за мечтой – через всю страну, с верой, что где-то там ждут их песен.

Если вы любите рок-н-ролл, абсурдные ситуации и истории про людей, которые не сдаются, – вам сюда.

А. Кифф (бас-гитара, рассказчик и главный оптимист)

P.S. Всё написанное – чистая правда. Ну, может, кое-где приукрасил. Самую малость. Чтоб красиво было. Но без этого какая книга?

ПРОЛОГ.

В плену, как в мутной воде, где рыба не проживет,

Как в летаргическом сне — живем под Богом. Живем.

Сегодня мне повезло — взял под процент кислород,

Да завтра будет тепло. Бог даст и Бог заберет.

С. Безматерных

Тверь, где-токонец мая — начало июня, 2010 г

Я стоял в одних трусах на пороге подваламногоэтажки.

Холодный бетон под босыми ногами. Сыройвоздух, пахнущий плесенью и чем-то еще, чему я пока не хочу подбирать название.Мутная вода доходила до третьей ступеньки. Рядом — смятая пачка из-под сигарет.Пустая, как мои надежды этим утром. И тишина.

Еще вчера здесь был магазин хозтоваров. Атакже мой дом и моя жизнь.

Сегодня — бассейн. Надо же у меня теперьсвой бассейн.

Я потрогал воду. Мокрая.

Там, внизу осталось всё: библиотека, вещи,годы работы.

И моя бас-гитара. Та самая, которую якогда-то нашёл в баптистской общине.

Струны гудят от напора воды. Или молчат.Скорее молчат. Она всегда была молчаливой, пока я не брал ее в руки. А я брал.Много лет брал. И тогда она пела.

Что там говорят психологи? Я должен был пройтипять стадий принятия неизбежного?

Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия.Принятие.

Так они уже пролетели. Минут за десять.

Стадия первая:Отрицание.

— Не может быть, —сказал я вслух.

Казалось, голос прозвучал откуда-то состороны. Мозг при этом упрямо твердил: «Это сон, чувак. Очень реалистичный, носон. Такой — с полным погружением. Сейчас проснешься, и окажется, что ты простонаступил в лужу по дороге в магазин».

«И группа нераспалась, — добавил мозг. — И Серж не уехал. И ты не выбирал между музыкой иреальностью».

Я даже ущипнул себя. Больно.

Вода не исчезла.

Парни не появились из-за угла.

Выбор. Выбор был. И я его сделал. Давно.

— Сон затянулся, —констатировал я и перешел к следующей стадии.

Стадия вторая:Гнев.

Пнул стену. Нога отозвалась тупой болью.Стена осталась равнодушной к моему горю и обуви.

— Вот сука. — Фразапредназначалась хозяину подвала. Он был первым кандидатом на отправку воткрытый космос без скафандра.

«Не обращайвнимания, все нормально»: говорил он, когда я показал ему на стены, где быливидны следы стоячей воды.

Я хотел пнуть стену ещё раз. Но замер.Потому что понял: срываться на стене — глупо. Она не виновата, что я здесьоказался. Не виновата, что я выбрал не ту дверь. И, возможно, не ту жизнь.

— И на кого теперьзлиться? На себя?

Стена не ответила.

Стадия третья:Торг.

В голову пришла безумная идея: спуститьсявниз, и открыть все вентили. Вдруг вода уйдет.

Я начал лихорадочно раздеваться. Прямо наглазах у прохожих. Женщина с сумками отвернулась. Мужик с собакой покачалголовой. Пес одобрительно вильнул хвостом — только он понял мой порыв.

Скинул форму охранника. Остался в трусах.Подошел к воде — и замер.

В голове щелкнуло. Инстинкт самосохранения.Он, оказывается, еще не уволился и продолжал исправно нести службу.

Я собираюсь плыть в водах канализации. Втемноте. Искать вентили на ощупь. А если… Если я просто утону в этом... ну, выпоняли.

Отличный некролог: «Музыкант утонул вдерьме, пытаясь спасти гитару. Коллеги обещают написать песню. Посмертно».

Я поднял голову:

— Ну зачем же такжестко? Можно было просто намекнуть.

Взгляд уткнулся в потолок подвала, но вголове прозвучал ответ: «Намекнуть? И сколько тебе еще намекать? Ты же какбаран — уперся в свой выбор и ничего не видел — боролся с трудностями. Хорошо.Попробуй это. Может теперь поймешь, что ты давно идешь не туда».

Стадия четвертая:Депрессия.

Я сел на ступеньку бывшего жилища. Попыталсясобраться с мыслями, но они разбегались, словно я объявил общую репетицию, аони — за пивом.

Тело, после бессонной ночи и стресса всебольше тяжелело, становилось неподъемным. Чужим.

Там, внизу, книги. Толстой, которого я таки не дочитал. На чем я остановился? «Вода одна и та же, но каждый человек — тоширокая, то тихая, то мутная». Так, вроде?

Моя — мокрый и холодный могильщик.

Яостался на улице без штанов. В прямом и переносном смысле.

Хотя нет. Кинул взгляд на брошенную форму.Штаны были. А всё остальное... Увы.

Я подумал о Серже. Он бы уже что-нибудьпридумал. Какой-нибудь безумный план, который почему-то срабатывает.

Где он сейчас? Придумывает новый проект?

Женек уехал на Алтай. Не выдержал. Слишкоммного всего навалилось. Отправился искал тишину и нашел горы. Говорят, тамхорошо. Только барабанов нет. А без барабанов он — не он.

Гром... Гром не принял. Когда Серж позвалего в Тверь, приехал, посмотрел на нас, послушал и сказал: „Это уже не таБаркентина“. И… ушел. Сказал, что мы потеряли звук.

Может, и потеряли. Только звук — это неглавное. Главное — кто рядом. А рядом никого не было.

Стадия пятая:Принятие.

Я закурил, облокотился на стену и закрылглаза.

А ведь я не чувствую ничего, кроместранного, почти неуместного спокойствия.

Потому что это был не первый раз, когдавсё шло по... скажем, не по плану.

Хотя раньше все трудности мы преодолевалина пару с Сержем. Теперь я один. Но я давно барахтаюсь в одиночку.

А «Баркентина» там — на дне. Она пережилашторма, прошла рифы, а затонула в тихой гавани.

«Баркентина Кейф» —это же я так назвал группу. В туалете аэропорта. Наш Корабль Грёз.

Воспоминания понесли меня далеко-далеко.На другой конец страны. Лет на тринадцать назад.

Именно там началась моя история. И японял: если не запишу её, то забуду. А забывать нельзя.

Потому что это было. Громко, больно исмешно.

Это была наша стая белых облаков.

Открыл глаза. Водастояла на месте. А я уже был не здесь.

Мораль. Иногда, чтобы начать рассказ, нужно сначалапотерять всё. Даже гитару. Особенно гитару. Потому что, когда теряешьинструмент, остаются только руки. А руки помнят всё.

История № 1. Игнат. Или как благородство доводит до обезьянника.

– Какие у тебя странные друзья, Дороти.

– Пока они друзья, их странности не имеют значения.

(Лаймен Фрэнк Баум, «Путешествие в Страну Оз»)

Осень 1997. Город, в котором даже дождь был лишним.

Я сидел на кухне с Игнатом. Он драл струны, я подбирал бас. Песня рождалась между сигаретным дымом и третьей рюмкой.

– С детства я люблю природу… – мечтательно протянул Игнат, закатывая глаза к потолку, будто там крутили кино про его безоблачное детство.

– Ага, – тут же встрял я. – Сажал деревья, поливал цветы.

– А что? – Игнат вдруг резко выпрямился и ткнул в меня пальцем. – Так и напишем! «Поливал цветы, деревья». Подходит!

– Стоп! Что ты несешь? – я приподнял бровь. – Чем поливал? Мочился на них что ли? Ха! Не. Не пойдет – плоско.

Игнат откинулся на спинку стула, задумался, шевеля губами. Я вместе с ним.

– Поливал цветы, поливал цветы, – бормотал я. – О! Поливал цветы из лейки.

Мы переглянулись.

– Круто. Ты прав. Так намного лучше, – протянул Игнат. – Мне нравится.

Его лицо расплылось в довольной ухмылке.

– Это уже образ! Забавная м-м-м… параллель получается.

Да. Это была гениально. Абсолютно. Идиотская. Гениальность.

Я пододвинул к нему пустую рюмку.

– Наливай!

Что это было? Да ничего особенного. Просто мы пишем новую песню. Почему? Потому что песни нам нужны, чтобы стать крутыми рок-музыкантами.

Примерно полгода назад Игнат, с его вечным энтузиазмом и неуёмной энергией, предложил создать группу.

– Что может быть проще? – размахивал он тогда руками. – Набери музыкантов, играй свои песни – и популярность уже где-то рядом!

Третьим в нашем созвездии должен был стать Саша Белый.

Не тот, что из «Бригады», – другой. Обычный Саша Белый, которого так прозвали за цвет волос, а не за криминальное прошлое.

Он закончил музыкальную школу по классу гитары и числился у нас соло-гитаристом. На бумаге. Потому что на деле мы виделись реже, чем хотели. А именно: собрались все вместе один раз за полгода.

Роли распределили просто: Саша – соло, Игнат – ритм, мне досталась бас-гитара. По остаточному принципу.

Не скажу, что я был в восторге. В то время бас казался мне скучным: «бум-бум-бум» – и всего делов.

Я вообще не имел представления об игре на басу. Знал только, что у него четыре струны. На одну больше, чем у балалайки. На две меньше, чем у обычной гитары. Арифметика на моей стороне. С музыкальной точки зрения – я полный ноль.

– Ну, – периодически дергал я Игната. – Когда в следующий раз будет репетиция.

Но у Белого было то одно, то другое. Короче, не тянуло его на рок-подмостки.

– Не спешим, – говорил мне Игнат. – Качество важнее скорости.

Качества не было вообще. Но было другое – чувство, что мы на пороге чего-то большого. Чего именно – мы и сами не знали. Но порог был приятный, и мы на нем топтались с удовольствием.

Забыл вас познакомить с Игнатом.

С ним все просто, и сложно одновременно. Не заметить его было просто невозможно. Он вообще принадлежал к той редкой породе людей, которые заполняют собой пространство, даже когда молчат. А молчал Игнат редко.

Жил в соседнем подъезде. Учился когда-то вместе с моей сестрой и носил в себе безумие. Не то чтобы клиническое – скорее, творческое.

Внешне. Лицо – треугольником. Не в том смысле, что острое, как топор, а в том, что сужалось книзу. Широкий лоб, тяжелая челюсть, а между ними – нос.

Нос был вообще отдельной вселенной. Длинный, выразительный, с горбинкой – такой мог бы принадлежать испанскому гранду, если бы гранды носили дешевые свитера и пахли сигаретами «Прима».

Когда Игнат смеялся, этот нос собирал вокруг себя все лицо. Щеки подтягивались, брови лезли вверх, глаза превращались в щелки, и казалось – сейчас последует оглушительный чих, который снесет половину кухни. Чих не разносился.

Глаза – живые, карие, с вечным прищуром человека, который только что придумал гениальную идею и теперь оценивает, насколько она безумна, чтобы понять, стоит ли ее озвучивать. Озвучивал всегда. Безумными были почти все.

Ну и завершала эту картину шапка. Не обычная, которую носят – её он тоже иногда натягивал: а как же без шапки зимой на Дальнем Востоке. Я про волосы. Жесткие, черные – они торчали в разные стороны, будто он только что сунул пальцы в розетку, но розетка была слабенькая, и эффект получился чисто декоративный.

Образование Игнат получал долго и трудно.

Не потому, что был глупым – наоборот, мозги у него работали, но как-то криво. Школьная программа в его голове выглядела не прямой дорогой к аттестату, а запутанным лабиринтом, где он то и дело сворачивал не туда.

Из первой школы его выгнали. Из второй – тоже. Вечерняя школа – выгнали. Речное училище – дотянул до второго курса. Армия – от звонка до звонка.

– Система меня не принимает, – философствовал Игнат.

– А ты ее?

– Я ее тоже. Так что мы квиты.

Аттестат он получил уже после всего. Дольше, чем некоторые защищают диссертации.

А я? Я – завидовал Игнату. Не в том смысле, что хотел быть им – упаси боже. Я завидовал тому, как легко он впитывал музыку. Она в нем уже была. Просто сидела где-то глубоко и ждала возможности выбраться наружу.

Но он пытался ее дисциплинировать.

– Хочешь со мной на урок? – спросил он как-то.

– На какой?

– По фортепьяно.

– Фортепьяно? Ты же гитарист.

– Я не гитарист. Я музыкант и получаю образование.

– Так же как в школе?

Игнат замялся.

Я все же пошел. Из любопытства. Игнат за пианино – это было зрелище, которое нельзя пропустить.

Его педагог оказался мужчиной лет пятидесяти, с усталыми глазами человека, который видел слишком много бездарных учеников. Игнат, видимо, был не самым худшим, но и не поводом для гордости.

– Садитесь, молодой человек, – кивнул он Игнату. – Покажите, что выучили.

Игнат сел. Выпрямил спину. Положил руки на клавиши. Принял вид примерного ученика, каким не был никогда в жизни.

И заиграл.

Та-та-та. Та-та-та. Та-та-та. Та-та-та

Правильно, но скучно.

– Хорошо, – сказал педагог. – Продолжайте в том же духе. Я сейчас вернусь.

Он вышел.

Игнат выдержал ровно три секунды.

Его спина сгорбилась. Лицо изменилось – исчезла маска прилежного ученика, появился хищный оскал человека, который только что дорвался до игрушки. Пальцы ударили по клавишам, и из Игната полилось:

Дело было в ресторане, где менты висят.

Взяли Маню на кармане – фраернулася.

Платье белое в горохах, опер молодой

Шепчет ей: «Скажи, где Лёха. Отпущу домой»

Я замер.

Не просто блатной мотивчик. Музыка – дерзкая, живая, с характером. Игнат не играл – он рассказывал историю пальцами.

Педагог вернулся через минуту. Посмотрел на Игната, потом на меня. С сочувствием взглянул на пианино, которое, казалось, еще вибрировало от пережитого.

– Что вы играли?

– Арпеджио, – честно ответил Игнат. – Только с душой.

Педагог молчал долго. Потом вздохнул.

– Будем учить правильные арпеджио. Те, которые без души.

– Зачем?

– Затем, что сначала надо знать правила. А потом их нарушать.

Игнат кивнул. Сел прямо. Снова надел маску примерного ученика.

Та-та-та. Та-та-та. Та-та-та.

Правильно. Скучно. Без души.

Педагог слушал и молчал. На лице его было написано: «Из этого парня либо ничего не выйдет, либо выйдет такое, что я буду гордиться, что учил его».

Руки Игната лежали на клавишах и гоняли гаммы. Кожа была бледная, с синеватым отливом там, где сквозь нее проступали татуировки. А проступали они везде. Игнат был сплошь покрыт «партаками» – результатами ночных посиделок, пьяных споров и внезапных озарений.

И на груди, и на плечах, и на спине, и на руках.

Забита жопа, ноги, пах. И на тебя наводит страх.

Моя. Татуировка.

– Это мой архив, – объяснял он. – Я жизнь на коже ношу.

– Удобно.

– А то! Потерять невозможно.

Я представлял эту картину и каждый раз радовался, что у меня только один Орел. Я сам его нарисовал. Взял логотип Montana – такой солидный, хищный, с расправленными крыльями, перевел на плечо и прошелся иглой.

Получилось… ну, вы поняли. Если держать руку под определенным углом, было похоже. Если нет – Орел превращался в утку.

Мы были братьями по несчастью. У него – галерея, у меня – один экспонат, но оба – шедевры наивного искусства. И я не скрывал, что мой шедевр мне не нравится.

– Хочешь, исправлю твоего Орла? – предложил Игнат.

– Как?

– Что-нибудь придумаю.

Это «что-нибудь» меня насторожило, но я тут же забыл. А через пару дней Игнат ворвался ко мне с таким видом, будто только что открыл закон гравитации. В руках у него был сложенный вчетверо листок.

– Смотри!

Я развернул.

Круг. Ровный, идеальный, нарисованный с такой тщательностью, будто от этого зависела судьба человечества.

– Э-э-э… – протянул я, пытаясь подобрать слова. – Красиво. А что это? Круг?

Игнат посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что спросил, зачем нужны струны на гитаре.

– Это не круг, – сказал он, и в голосе прозвучала нотка торжества. – Это – шар.

– Хорошо, – я пожал плечами, пытаясь переварить эту революционную мысль. – Пусть будет шар. Но для чего? – мне была совершенно непонятна ценность этого рисунка. Шар. Круг. В чём сакральный смысл?

– Ну ты же хотел избавиться от Орла, – он кивнул в сторону моего плеча, где под футболкой томился шедевр наскальной живописи. – Так давай сверху набьём этот шар!

Я представил эту картину. На плече, поверх орла, появляется ЭТО. Перед глазами живым примером маячил щит на полруки Игната.

– Хм, – я начал думать, как мне выкрутиться. – Знаешь, это ничего не изменит. Шар будет просто кругом на руке.

Игнат посмотрел на меня с видом оскорблённого гения.

– Ты просто не понимаешь, – сказал он, и в голосе зазвучали менторские нотки. – Шар считается идеальной геометрической фигурой. Он символизирует целостность, завершённость. Это не просто круг, это… это философия!

– А-а-а, понятно. – Я задумался: «Как бы донести до друга элементарные законы геометрии». – Но ведь на руке он будет как круг! Понимаешь? Круг! Никакой объёмности, никакой трёхмерности. Просто окружность. Как будто кто-то обвёл стакан и заштриховал. А я потом буду ходить и всем объяснять: «Это не круг, это шар, просто он плоский». Так?

Игнат задумался. Видимо, мои приземлённые аргументы начинали пробивать брешь в его идеалистической теории шаров. На лице отражалась борьба гениальной идеи с суровой реальностью.

– Но ты же можешь считать его шаром? – спросил он с надеждой в голосе. – В смысле, абстрактно?

– М-м-м… наверное… – я вздохнул. – Не могу. Прости, Игнат. Нет во мне этой абстракции.

Он обиженно поджал губы, аккуратно сложил листок с великим шаром и убрал его обратно в карман, будто прятал от мира несбывшуюся мечту.

– Смотри сам, – буркнул он, отворачиваясь. – Я хотел как лучше. Думал, помогу, а ты… не ценишь ты высокое искусство.

– Думаю, что лучшее – это враг хорошего, – примиряюще улыбнулся я ему в ответ.

Я думал, тема закрыта. Но не тут-то было. Через пару дней Игнат торжественно извлёк из кармана уже знакомый листок. С видом фокусника, достающего кролика из шляпы, развернул его и ткнул пальцем в рисунок. Я присмотрелся. Круг обрастал деталями.

Геометрическая фигура эволюционировала в небесное светило.

– О! – я не сдержал смешка. – Ты считаешь, если сделать солнце, то теперь это точно будет шар?

– А почему бы и нет? – его глаза снова горели энтузиазмом, а обида испарилась без следа. – Солнце – это же тоже своего рода шар, только светящийся. А лучи – это для красоты. И для объёма, между прочим!

– Для объёма? – переспросил я, чувствуя, как внутри закипает весёлое безумие.

– Ну да! Лучи создают иллюзию сияния, а сияние – это уже энергия, а энергия, сам понимаешь, – он сделал многозначительную паузу, – она объёмная.

Да уж. В этой вселенной Игната законы физики писались под конкретную задачу. И, судя по всему, гравитация там тоже была не обязательна.

Я ещё раз посмотрел на рисунок.

Солнце.

И вдруг, к своему собственному удивлению, поймал себя на мысли, что оно начинает мне нравиться. Нет, серьёзно. Солнце – это же символ жизни, энергии, тепла. Может, это и правда лучше, чем просто шар или мой Орел?

– Слушай, – сказал я, чувствуя, как меня начинает затягивать азарт. – А давай лучи немного изогнём? Сделаем их более плавными. Как языки пламени. Чтобы не просто солнце, а… ну… типа огненное!

– Гениально! – воскликнул Игнат и перевернул листок на чистую сторону. Карандаш в его руках забегал с такой скоростью, будто спасал мир.

Через минуту он продемонстрировал результат.

Теперь это было не просто солнце, а нечто живое, динамичное, пульсирующее. Изогнутые линии действительно напоминали языки пламени, которые танцевали вокруг центрального круга, создавая иллюзию движения и объёма.

– Ничего себе, – протянул я.

Игнат сиял.

– Это уже не просто круг и не просто шар. Это… это действительно энергия. Это жизнь.

Мой товарищ согласно кивнул, его лицо светилось удовлетворением.

– А под этим солнцем, – это уже понесло меня, – мы нарисуем Змею!

– Змею? – переспросил Игнат.

– Да! – я уже не мог остановиться. – Представь: солнце вверху, пламя, жизнь, энергия… А внизу – змея. Мудрость, древность, вечное движение.

– Это же будет… – Игнат задумался, подбирая слово.

– Эпично! – закончил я за него.

Мы переглянулись. В этот момент мы были творцами. Художниками. Философами, чёрт возьми!

– Я знаю, что нам нужно! – воскликнул я, чувствуя прилив вдохновения. – За основу возьмём обложку Uriah Heep! «Innocent Victim»! Зловещий взгляд, чешуйчатая кожа, хищные линии. Мощно, загадочно, с лёгким налётом опасности. Идеально!

Голова змеи была готова в моём воображении уже через секунду. Мы быстро перенесли её проекцию на бумагу и пририсовали тело. Получалось круто. Аж на полруки! Посмотрев на эскиз, сразу почувствовали себя… Микеланджело и Да Винчи в одном флаконе, только с тату машинками в руках.

Теперь эта татуировка должна была сделать из меня настоящего рокера, а сделала… обладателем уникального арт-объекта, который никто, кроме меня и Игната, не считал искусством.

Из старой электробритвы и заточенной гитарной струны Игнат соорудил аппарат, который он гордо именовал «тату-машинкой». В качестве краски использовалась обыкновенная чёрная тушь – та самая, которой в школе писали плакаты.

Когда дело дошло до солнца, Игнат постарался на славу. Он выбивал этот круг с усердием и довольным оскалом. У меня же кровь сочилась так, что я начал подозревать, не решил ли мой друг заодно открыть донорский пункт.

– Терпи, – говорил он. – Искусство требует жертв.

– Искусство требует таланта. Жертвы – побочный продукт. А ты мне руку в фарш превращаешь.

– Это преображение. Через боль к истине.

Я бы послал его с его истиной, но оставаться с недоделанной татуировкой было глупо.