СТАЯ БЕЛЫХ ОБЛАКОВ. Или необыкновенные приключения группы "Баркентина Кейф"

СТАЯ БЕЛЫХ ОБЛАКОВ. Или необыкновенные приключения группы "Баркентина Кейф"

КНИГА 1

«Город Юности зрелость мечтам моим светлым придал»

Если вы думаете, что создать рок-группу легко – вы либо никогда не пробовали, либо у вас есть деньги. У нас не было ни того, ни другого. Зато были желание, гитары и полное отсутствие здравого смысла.

Эта книга – про нас. Про то, как парни с гитарами решили, что Дальний Восток маловат для их амбиций. Как искали музыкантов по объявлениям, выбивали репетиционные базы, выступали на фестивалях, куда их не звали, а название для группы нашли там, где ищут уединения, – в туалете аэропорта.

Как потом сели в поезд и поехали за мечтой – через всю страну, с верой, что где-то там ждут их песен.

Если вы любите рок-н-ролл, абсурдные ситуации и истории про людей, которые не сдаются, – вам сюда.

А. Кифф (бас-гитара, рассказчик и главный оптимист)

P.S. Всё написанное – чистая правда. Ну, может, кое-где приукрасил. Самую малость. Чтоб красиво было. Но без этого какая книга?

ПРОЛОГ.

В плену, как в мутной воде, где рыба не проживет,

Как в летаргическом сне – живем под Богом. Живем.

Сегодня мне повезло – взял под процент кислород,

Да завтра будет тепло. Бог даст и Бог заберет.

С. Безматерных

Тверь, где-то конец мая – начало июня, 2010 г

Я стоял в одних трусах на пороге подвала многоэтажки.

Холодный бетон под босыми ногами. Сырой воздух, пахнущий плесенью и еще чем-то, чему я пока не хочу подбирать название. Вода – мутная, с маслянистыми разводами – плескалась у порога, лениво покачивая пустую пачку из-под сигарет. Мою пачку. Пустую. Как и мои надежды этим утром.

Еще вчера здесь был магазин хозтоваров. А также мой дом и моя жизнь.

Сегодня – бассейн. С отходами жизнедеятельности, но зато бассейн. Надо же уметь видеть позитив.

Я опустил руку в воду. Холодная. Где-то там, в этой темной жиже, осталось всё: годы труда, библиотека, ноутбук с аранжировками, аппаратура для записи.

И моя бас-гитара. Та самая, которую я когда-то обнаружил в баптистской общине и не отдал бы сейчас за полцарства. Даже если бы царство давали в сухом виде.

Я представил, как она стоит сейчас там. Струны гудят от напора воды. Или молчат. Скорее молчат. Она всегда была молчаливой, пока я не брал ее в руки. А я брал. Много лет брал. И она пела.

Теперь не споет.

– Красавчик, – сказал я вслух хозяину подвала, которого не было рядом.

Деньги брал исправно. Уверял, что всё хорошо. Но я даже насос поставил – на всякий случай. Он сгорел первым.

Что там говорит психология? Теперь я должен пройти пять стадий принятия неизбежного? Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Принятие.

Я пролетел их минут за десять.

Стадия первая: Отрицание.

Утром, открыв дверь магазина, я увидел рябь. Вода не затронула только три верхние ступеньки. Остальное пространство напоминало бассейн в санатории «Утопленник».

– Не может быть, – сказал я вслух.

Голос звучал откуда-то со стороны. Мозг упрямо твердил: «Это сон, чувак. Очень реалистичный, качественный такой сон, с полным погружением. Сейчас проснешься, и окажется, что ты просто наступил в лужу по дороге в магазин».

Я даже ущипнул себя. Больно. Вода не исчезла. Она даже не уменьшилась.

– Сон затянулся, – констатировал я и перешел к следующей стадии.

Стадия вторая: Гнев.

Хозяин подвала, как вы понимаете, был первым кандидатом на отправку в открытый космос без скафандра. Я представил, как он сидит сейчас где-нибудь в тепле, пьет чай и думает: «А ничего, что у меня там подвал течет? Да ладно, авось пронесет».

Не пронесло.

Я пнул стену. Нога отозвалась тупой болью. Стена даже не треснула. Она стояла, как стояла, равнодушная к моему горю и моей обуви.

– Я – второй, после хозяина, – сообщил стене. – Но мне почему-то от этого не легче.

Стена молчала. Её было не пронять.

Стадия третья: Торг.

В голову пришла безумная идея: спуститься вниз, открыть вентили – и вся жидкость уйдет. Сама. Послушно. Как дрессированная.

Я начал раздеваться. Прямо на глазах у прохожих. Женщина с сумками отвернулась. Мужик с собакой покачал головой. Пес одобрительно вильнул хвостом – кажется, он понял мой порыв.

Я скинул форму, остался в трусах. Подошел к воде – и замер.

В голове щелкнуло. Инстинкт самосохранения, который, оказывается, еще не уволился и продолжал исправно нести службу.

До меня дошло: я собираюсь плыть в водах канализации. В темноте. Искать вентили на ощупь. А если там замкнет? Если меня ударит током? Если я просто утону в этом… ну, вы поняли.

Отличный некролог: «Музыкант утонул в дерьме, пытаясь спасти гитару. Коллеги обещают написать песню. Посмертно».

Я посмотрел на воду. Представил, как моя YAMAHA стоит там, на дне. Ждет. Молчит. Но я знал, о чем. «Ну давай, трус. Спускайся. Или мне тут одной плавать?» Хотя нет. Это я сам с собой. Плохой знак.

– Прости, старик, – сказал я ей. – Я не умею плавать в дерьме. Серж умел. Он бы поплыл. А я – нет. Я штурман, а не капитан. Моя работа – карту прокладывать, а не в дерьмо лезть.

Стадия четвертая: Депрессия.

Магазин стал гробницей.

Я стоял и думал: там, внизу, моя библиотека. Книги, которые я собирал годами. Достоевский, которого я так и не дочитал. На чем я остановился? «Вода одна и та же, но каждый человек – то широкая, то тихая, то мутная».

Моя сейчас была мутной.

Ноутбук с аранжировками. Все, что я думал про музыку за последние годы, – теперь там. Вода, кажется, неплохой звукорежиссер, но я бы предпочел другой формат.

Аппаратура для записи. И гитара. Моя спутница. Тяжелая, с грифом, который я натер до блеска за эти годы. Любимая. И теперь – утопленница.

Я остался на улице без штанов. В прямом и переносном смысле.

Хотя нет. Штаны-то как раз были. А всего остального…

Это был конец.

Я подумал о Серже. Он бы сейчас уже что-нибудь придумал. Какой-нибудь безумный план, который сработал бы, потому что в безумие надо просто верить. А он верил всегда.

Где он сейчас? Придумывает новый проект? Без меня. Потому что я остался здесь.

Женек уехал на Алтай. Не выдержал. Слишком много всего навалилось. Он искал тишину, а нашел горы. Говорят, там хорошо. Тишина действительно громкая. Только барабанов там нет. А без барабанов он – не он.

Гром… Гром не принял. Когда Серж позвал его в Тверь, он приехал, посмотрел на нас, послушал и сказал: „Это уже не та Баркентина“. И ушел. Сказал, что мы потеряли звук. Может, и потеряли. Только звук – это не главное. Главное – кто рядом. А рядом никого не было.

Стадия пятая: Принятие.

Я оделся. Закурил.

Руки дрожали.

И вдруг поймал себя на мысли, что не чувствую ничего, кроме странного, почти неуместного спокойствия.

Потому что это был не первый раз, когда всё шло по пизде.

Хотя раньше все трудности мы преодолевали на пару с Сержем. Теперь я один. Нужно было решать, что делать дальше. Быстро. Потому что после бессонной ночи и стресса тело наливалось свинцом.

Я сел на ступеньку бывшего жилища. Попытался собраться с мыслями. Но мысли не собирались. Они разбегались, как тараканы от света.

И вдруг – накрыло.

Воспоминания понесли меня далеко-далеко. На другой конец страны. Лет на тринадцать назад. Туда, где всё только начиналось.

Я увидел кухню в сталинской пятиэтажке. Сигаретный дым под потолком. Игната с его безумными глазами и гитарой наперевес. Сержа, который ворвался в нашу жизнь как ураган и перевернул всё вверх дном.

Я услышал музыку. Сырую, корявую, нашу.

И название, которое мы придумали в туалете аэропорта, когда у нас не было ни денег, ни билетов, ни надежды. Но было чувство, что мы можем всё.

«Баркентина Кейф».

Наш Корабль Грёз.

Жижа в подвале плеснула, ударилась о стену. Я очнулся. Посмотрел на мутную гладь.

Последний раз затянулся, бросил окурок и встал.

– Ну что, Баркентина, – сказал я вслух. – Рассказывать?

Вода молчала. Но вода – она всегда молчит. Это мы за неё говорим.

А я уже начал. Сам себе. А потом понял: если не запишу – забуду. А забывать нельзя.

Потому что это было.

Это было громко, больно и смешно.

Это была наша стая белых облаков.

Мораль. Иногда, чтобы начать рассказ, нужно сначала потерять всё. Даже гитару. Особенно гитару. Потому что, когда теряешь инструмент, остаются только руки. А руки помнят всё.

История № 1. Игнат. Или как благородство доводит до обезьянника.

– Какие у тебя странные друзья, Дороти.

– Пока они друзья, их странности не имеют значения.

(Лаймен Фрэнк Баум, «Путешествие в Страну Оз»)

Осень 1997. Город, в котором даже дождь был лишним.

Я сидел на кухне с Игнатом. Он драл струны, я подбирал бас. Песня рождалась между сигаретным дымом и третьей рюмкой.

– С детства я люблю природу… – мечтательно протянул Игнат, закатывая глаза к потолку, будто там крутили кино про его безоблачное детство.

– Ага, – тут же встрял я. – Сажал деревья, поливал цветы.

– А что? – Игнат вдруг резко выпрямился и ткнул в меня пальцем. – Так и напишем! «Поливал цветы, деревья». Подходит!

– Стоп! Что ты несешь? – я приподнял бровь. – Чем поливал? Мочился на них что ли? Ха! Не. Не пойдет – плоско.

Игнат откинулся на спинку стула, задумался, шевеля губами. Я вместе с ним.

– Поливал цветы, поливал цветы, – бормотал я. – О! Поливал цветы из лейки.

Мы переглянулись.

– Круто. Ты прав. Так намного лучше, – протянул Игнат. – Мне нравится.

Его лицо расплылось в довольной ухмылке.

– Это уже образ! Забавная м-м-м… параллель получается.

Да. Это была гениально. Абсолютно. Идиотская. Гениальность.

Я пододвинул к нему пустую рюмку.

– Наливай!

Что это было? Да ничего особенного. Просто мы пишем новую песню. Почему? Потому что песни нам нужны, чтобы стать крутыми рок-музыкантами.

Примерно полгода назад Игнат, с его вечным энтузиазмом и неуёмной энергией, предложил создать группу.

– Что может быть проще? – размахивал он тогда руками. – Набери музыкантов, играй свои песни – и популярность уже где-то рядом!

Третьим в нашем созвездии должен был стать Саша Белый.

Не тот, что из «Бригады», – другой. Обычный Саша Белый, которого так прозвали за цвет волос, а не за криминальное прошлое.

Он закончил музыкальную школу по классу гитары и числился у нас соло-гитаристом. На бумаге. Потому что на деле мы виделись реже, чем хотели. А именно: собрались все вместе один раз за полгода.

Роли распределили просто: Саша – соло, Игнат – ритм, мне досталась бас-гитара. По остаточному принципу.

Не скажу, что я был в восторге. В то время бас казался мне скучным: «бум-бум-бум» – и всего делов.

Я вообще не имел представления об игре на басу. Знал только, что у него четыре струны. На одну больше, чем у балалайки. На две меньше, чем у обычной гитары. Арифметика на моей стороне. С музыкальной точки зрения – я полный ноль.

– Ну, – периодически дергал я Игната. – Когда в следующий раз будет репетиция.

Но у Белого было то одно, то другое. Короче, не тянуло его на рок-подмостки.

– Не спешим, – говорил мне Игнат. – Качество важнее скорости.

Качества не было вообще. Но было другое – чувство, что мы на пороге чего-то большого. Чего именно – мы и сами не знали. Но порог был приятный, и мы на нем топтались с удовольствием.

Забыл вас познакомить с Игнатом.

С ним все просто, и сложно одновременно. Не заметить его было просто невозможно. Он вообще принадлежал к той редкой породе людей, которые заполняют собой пространство, даже когда молчат. А молчал Игнат редко.

Жил в соседнем подъезде. Учился когда-то вместе с моей сестрой и носил в себе безумие. Не то чтобы клиническое – скорее, творческое.

Внешне. Лицо – треугольником. Не в том смысле, что острое, как топор, а в том, что сужалось книзу. Широкий лоб, тяжелая челюсть, а между ними – нос.

Нос был вообще отдельной вселенной. Длинный, выразительный, с горбинкой – такой мог бы принадлежать испанскому гранду, если бы гранды носили дешевые свитера и пахли сигаретами «Прима».

Когда Игнат смеялся, этот нос собирал вокруг себя все лицо. Щеки подтягивались, брови лезли вверх, глаза превращались в щелки, и казалось – сейчас последует оглушительный чих, который снесет половину кухни. Чих не разносился.

Глаза – живые, карие, с вечным прищуром человека, который только что придумал гениальную идею и теперь оценивает, насколько она безумна, чтобы понять, стоит ли ее озвучивать. Озвучивал всегда. Безумными были почти все.

Ну и завершала эту картину шапка. Не обычная, которую носят – её он тоже иногда натягивал: а как же без шапки зимой на Дальнем Востоке. Я про волосы. Жесткие, черные – они торчали в разные стороны, будто он только что сунул пальцы в розетку, но розетка была слабенькая, и эффект получился чисто декоративный.

Образование Игнат получал долго и трудно.

Не потому, что был глупым – наоборот, мозги у него работали, но как-то криво. Школьная программа в его голове выглядела не прямой дорогой к аттестату, а запутанным лабиринтом, где он то и дело сворачивал не туда.

Из первой школы его выгнали. Из второй – тоже. Вечерняя школа – выгнали. Речное училище – дотянул до второго курса. Армия – от звонка до звонка.

– Система меня не принимает, – философствовал Игнат.

– А ты ее?

– Я ее тоже. Так что мы квиты.

Аттестат он получил уже после всего. Дольше, чем некоторые защищают диссертации.

А я? Я – завидовал Игнату. Не в том смысле, что хотел быть им – упаси боже. Я завидовал тому, как легко он впитывал музыку. Она в нем уже была. Просто сидела где-то глубоко и ждала возможности выбраться наружу.

Но он пытался ее дисциплинировать.

– Хочешь со мной на урок? – спросил он как-то.

– На какой?

– По фортепьяно.

– Фортепьяно? Ты же гитарист.

– Я не гитарист. Я музыкант и получаю образование.

– Так же как в школе?

Игнат замялся.

Я все же пошел. Из любопытства. Игнат за пианино – это было зрелище, которое нельзя пропустить.

Его педагог оказался мужчиной лет пятидесяти, с усталыми глазами человека, который видел слишком много бездарных учеников. Игнат, видимо, был не самым худшим, но и не поводом для гордости.

– Садитесь, молодой человек, – кивнул он Игнату. – Покажите, что выучили.

Игнат сел. Выпрямил спину. Положил руки на клавиши. Принял вид примерного ученика, каким не был никогда в жизни.

И заиграл.

Та-та-та. Та-та-та. Та-та-та. Та-та-та

Правильно, но скучно.

– Хорошо, – сказал педагог. – Продолжайте в том же духе. Я сейчас вернусь.

Он вышел.

Игнат выдержал ровно три секунды.

Его спина сгорбилась. Лицо изменилось – исчезла маска прилежного ученика, появился хищный оскал человека, который только что дорвался до игрушки. Пальцы ударили по клавишам, и из Игната полилось:

Дело было в ресторане, где менты висят.

Взяли Маню на кармане – фраернулася.

Платье белое в горохах, опер молодой

Шепчет ей: «Скажи, где Лёха. Отпущу домой»

Я замер.

Не просто блатной мотивчик. Музыка – дерзкая, живая, с характером. Игнат не играл – он рассказывал историю пальцами.

Педагог вернулся через минуту. Посмотрел на Игната, потом на меня. С сочувствием взглянул на пианино, которое, казалось, еще вибрировало от пережитого.

– Что вы играли?

– Арпеджио, – честно ответил Игнат. – Только с душой.

Педагог молчал долго. Потом вздохнул.

– Будем учить правильные арпеджио. Те, которые без души.

– Зачем?

– Затем, что сначала надо знать правила. А потом их нарушать.

Игнат кивнул. Сел прямо. Снова надел маску примерного ученика.

Та-та-та. Та-та-та. Та-та-та.

Правильно. Скучно. Без души.

Педагог слушал и молчал. На лице его было написано: «Из этого парня либо ничего не выйдет, либо выйдет такое, что я буду гордиться, что учил его».

Руки Игната лежали на клавишах и гоняли гаммы. Кожа была бледная, с синеватым отливом там, где сквозь нее проступали татуировки. А проступали они везде. Игнат был сплошь покрыт «партаками» – результатами ночных посиделок, пьяных споров и внезапных озарений.

И на груди, и на плечах, и на спине, и на руках.

Забита жопа, ноги, пах. И на тебя наводит страх.

Моя. Татуировка.

– Это мой архив, – объяснял он. – Я жизнь на коже ношу.

– Удобно.

– А то! Потерять невозможно.

Я представлял эту картину и каждый раз радовался, что у меня только один Орел. Я сам его нарисовал. Взял логотип Montana – такой солидный, хищный, с расправленными крыльями, перевел на плечо и прошелся иглой.

Получилось… ну, вы поняли. Если держать руку под определенным углом, было похоже. Если нет – Орел превращался в утку.

Мы были братьями по несчастью. У него – галерея, у меня – один экспонат, но оба – шедевры наивного искусства. И я не скрывал, что мой шедевр мне не нравится.

– Хочешь, исправлю твоего Орла? – предложил Игнат.

– Как?

– Что-нибудь придумаю.

Это «что-нибудь» меня насторожило, но я тут же забыл. А через пару дней Игнат ворвался ко мне с таким видом, будто только что открыл закон гравитации. В руках у него был сложенный вчетверо листок.

– Смотри!

Я развернул.

Круг. Ровный, идеальный, нарисованный с такой тщательностью, будто от этого зависела судьба человечества.

– Э-э-э… – протянул я, пытаясь подобрать слова. – Красиво. А что это? Круг?

Игнат посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что спросил, зачем нужны струны на гитаре.

– Это не круг, – сказал он, и в голосе прозвучала нотка торжества. – Это – шар.

– Хорошо, – я пожал плечами, пытаясь переварить эту революционную мысль. – Пусть будет шар. Но для чего? – мне была совершенно непонятна ценность этого рисунка. Шар. Круг. В чём сакральный смысл?

– Ну ты же хотел избавиться от Орла, – он кивнул в сторону моего плеча, где под футболкой томился шедевр наскальной живописи. – Так давай сверху набьём этот шар!

Я представил эту картину. На плече, поверх орла, появляется ЭТО. Перед глазами живым примером маячил щит на полруки Игната.

– Хм, – я начал думать, как мне выкрутиться. – Знаешь, это ничего не изменит. Шар будет просто кругом на руке.

Игнат посмотрел на меня с видом оскорблённого гения.

– Ты просто не понимаешь, – сказал он, и в голосе зазвучали менторские нотки. – Шар считается идеальной геометрической фигурой. Он символизирует целостность, завершённость. Это не просто круг, это… это философия!

– А-а-а, понятно. – Я задумался: «Как бы донести до друга элементарные законы геометрии». – Но ведь на руке он будет как круг! Понимаешь? Круг! Никакой объёмности, никакой трёхмерности. Просто окружность. Как будто кто-то обвёл стакан и заштриховал. А я потом буду ходить и всем объяснять: «Это не круг, это шар, просто он плоский». Так?

Игнат задумался. Видимо, мои приземлённые аргументы начинали пробивать брешь в его идеалистической теории шаров. На лице отражалась борьба гениальной идеи с суровой реальностью.

– Но ты же можешь считать его шаром? – спросил он с надеждой в голосе. – В смысле, абстрактно?

– М-м-м… наверное… – я вздохнул. – Не могу. Прости, Игнат. Нет во мне этой абстракции.

Он обиженно поджал губы, аккуратно сложил листок с великим шаром и убрал его обратно в карман, будто прятал от мира несбывшуюся мечту.

– Смотри сам, – буркнул он, отворачиваясь. – Я хотел как лучше. Думал, помогу, а ты… не ценишь ты высокое искусство.

– Думаю, что лучшее – это враг хорошего, – примиряюще улыбнулся я ему в ответ.

Я думал, тема закрыта. Но не тут-то было. Через пару дней Игнат торжественно извлёк из кармана уже знакомый листок. С видом фокусника, достающего кролика из шляпы, развернул его и ткнул пальцем в рисунок. Я присмотрелся. Круг обрастал деталями.

Геометрическая фигура эволюционировала в небесное светило.

– О! – я не сдержал смешка. – Ты считаешь, если сделать солнце, то теперь это точно будет шар?

– А почему бы и нет? – его глаза снова горели энтузиазмом, а обида испарилась без следа. – Солнце – это же тоже своего рода шар, только светящийся. А лучи – это для красоты. И для объёма, между прочим!

– Для объёма? – переспросил я, чувствуя, как внутри закипает весёлое безумие.

– Ну да! Лучи создают иллюзию сияния, а сияние – это уже энергия, а энергия, сам понимаешь, – он сделал многозначительную паузу, – она объёмная.

Да уж. В этой вселенной Игната законы физики писались под конкретную задачу. И, судя по всему, гравитация там тоже была не обязательна.

Я ещё раз посмотрел на рисунок.

Солнце.

И вдруг, к своему собственному удивлению, поймал себя на мысли, что оно начинает мне нравиться. Нет, серьёзно. Солнце – это же символ жизни, энергии, тепла. Может, это и правда лучше, чем просто шар или мой Орел?

– Слушай, – сказал я, чувствуя, как меня начинает затягивать азарт. – А давай лучи немного изогнём? Сделаем их более плавными. Как языки пламени. Чтобы не просто солнце, а… ну… типа огненное!

– Гениально! – воскликнул Игнат и перевернул листок на чистую сторону. Карандаш в его руках забегал с такой скоростью, будто спасал мир.

Через минуту он продемонстрировал результат.

Теперь это было не просто солнце, а нечто живое, динамичное, пульсирующее. Изогнутые линии действительно напоминали языки пламени, которые танцевали вокруг центрального круга, создавая иллюзию движения и объёма.

– Ничего себе, – протянул я.

Игнат сиял.

– Это уже не просто круг и не просто шар. Это… это действительно энергия. Это жизнь.

Мой товарищ согласно кивнул, его лицо светилось удовлетворением.

– А под этим солнцем, – это уже понесло меня, – мы нарисуем Змею!

– Змею? – переспросил Игнат.

– Да! – я уже не мог остановиться. – Представь: солнце вверху, пламя, жизнь, энергия… А внизу – змея. Мудрость, древность, вечное движение.