Тёмная сторона Северодольска. Сборник рассказов

— И где она сейчас?

— Да нету, — сказал Волох с досадой. — Я в ноябре как раз половицу менял, там сгнило всё. Мастера вызвал, он вскрыл, всё вымел, новую доску положил. Я потом хватился — где копейка? Он говорит: не было там ничего, мусор один.

Шмелёв записывал.

— Пётр Игнатьевич, а мастер откуда?

— Так Тамара и нашла, — сказал старик. — Я ж не хожу никуда. Она говорит: Пётр Игнатьич, у вас пол проваливается, давайте я мужичка приведу.

В комнате стало очень тихо.

— Вы после этого мёрзнуть не начали? — спросил Астахов.

Волох поёжился, и это движение было машинальным, и он сам его не заметил.

— Так декабрь же, — сказал он. — Все мёрзнут.

В квартире пятьдесят четыре Астахов остался один в ночь на семнадцатое декабря.

Волоха увезли к дальней родне в Ключи — сказали, что в квартире будут менять электрику, старик поворчал и уехал, взяв с них слово не трогать герань.

Шмелёв сидел в машине во дворе, и это была первая уступка Астахова за два месяца, и она далась ему тяжелее, чем он ожидал.

— Мишань, — сказал Шмелёв в рацию около полуночи. — Ты там живой?

— Живой.

— А чего свет не включаешь? Я снизу смотрю — у тебя окно тёмное.

— Так надо.

— Ага, — сказал Шмелёв. — Понял. Не понял, но понял.

Астахов сидел на табурете в коридоре, лицом к порогу.

Перед ним, на газете, лежали три предмета: свеча, коробок спичек и медная деньга из дедовой жестянки.

Он зажёг свечу в двенадцать сорок.

Холод пришёл в час пятнадцать.

Он пришёл так же, как в двадцать седьмой квартире, — не постепенно, а сразу: воздух стал плотный и белый на выдохе, и герань на подоконнике, которую Астахов машинально держал в поле зрения, покрылась по краям листьев мелкой белой каймой.

— Я тебя жду, — сказал Астахов.

Она вышла из кухни.

В этот раз он смотрел на неё дольше и увидел больше: что она не идёт, а как бы оказывается на полшага ближе, когда на неё не смотришь; что за ней по полу тянется тонкая полоса влаги, как от вытертой тряпки; что она босая и что пол под её ступнями белеет.

Она посмотрела на свечу и остановилась.

— Здесь нет откупа, — сказал Астахов. — Я знаю. Его вынули.

Он взял монету и положил её под порог — в щель у новой доски, которую в ноябре положил мастер, приведённый Тамарой Ильиничной.

Девочка не двинулась.

— Бери, — сказал Астахов.

Она наклонила голову набок.

И тогда — Астахов не готов был к этому и потом не смог себе объяснить, зачем сделал именно так, — он задул свечу.

Стало темно и очень холодно.

Он сидел в темноте, чувствуя, как немеют пальцы на руках, и как перестаёт слушаться лицо, и как приходит то самое спокойствие, про которое Гринько говорил «парадоксальное», и от которого хочется снять куртку.

— Я тебя не трону, — сказал он в темноту. — В книге написано «безвредна». Я пришёл не за тобой.

Тишина.

Потом что-то тихо звякнуло у порога — металл о дерево.

И холод отступил.

Астахов чиркнул спичкой. Руки не слушались, и он сломал три штуки, прежде чем справился.

В коридоре никого не было. Под порогом монеты не было тоже.

На стекле в комнате, на подоконнике за геранью, таял маленький отпечаток ладони без узора.

Часы показывали два ноль пять.

— Костя, — сказал он в рацию. — Как там?

— Тихо, — отозвался Шмелёв. — Слушай, у меня печка сдохла. Я реально тут дуба даю.

— Потерпи.

— Я терплю. Я, между прочим, единственный человек в отделе, который сидит ночью во дворе непонятно зачем и даже не спрашивает.

— Спросишь потом.

— Спрошу, — пообещал Шмелёв. — И знаешь что? Ты ответишь.

* * *

Тамара Ильинична Сотник пришла в восемь двадцать утра, с пакетом.

Она поднялась на четвёртый этаж, позвонила, подождала, позвонила ещё раз. Потом достала ключ.

Ключа от пятьдесят четвёртой у неё в журнале не значилось.

Дверь открылась, и она вошла, и в прихожей включила свет, и увидела Астахова, сидящего на табурете.

Она не вскрикнула. Она поставила пакет на тумбочку — аккуратно, чтобы не упало, — и сказала:

— Ой, а Пётр Игнатьевич где?

— В Ключах, — сказал Астахов. — У родни.

— Слава богу. — Она перевела дух совершенно натурально. — А то я звоню, звоню.

— Тамара Ильинична. Откуда у вас ключ?

— Так он же сам дал. — Она даже не запнулась. — В ноябре, когда с ногой лежал.

— В журнале ключ не проведён.

— Значит, забыла провести. — Она посмотрела ему в глаза. — Михаил Сергеевич, вы меня в чём-то подозреваете?

Астахов встал.

— В коридоре, под порогом, лежала монета, — сказал он. — Медная, старая, потёртая с одного края. Такие же лежали под порогом у Мельник Зои Петровны, у Сотник Зинаиды Егоровны, у Козинец Раисы Фёдоровны, у Ярош Лидии Михайловны и у Гуменюка Павла Тарасовича. И каждый раз незадолго до смерти монета пропадала.

Тамара Ильинична смотрела на него — спокойно, с тем же уютным, домашним выражением.

— Какие монеты, миленький? — сказала она.

— Вы знаете какие.

— Я вас не понимаю.

— Понимаете, — сказал Астахов. — Потому что вы вошли в тёмную квартиру, в которой пятнадцать минут назад был минус, и вы не сказали ни слова про холод. А вы всегда говорите про холод, Тамара Ильинична. Вы про него говорите с каждым, к кому приходите. Вы даже мне в отделении сказали, что вам везде тепло.

Она молчала.

— И вы пришли с пакетом к человеку, которого, как вы уверены, уже нет, — сказал Астахов. — Вы всегда приходите с пакетом. Пакет — это ваша причина войти.

Что-то в её лице сместилось.

Астахов ждал этого и всё равно не был готов: он смотрел на неё и видел обычную полную женщину пятидесяти лет с обветренными руками — и никакой личины, никакой второй кожи, ничего. Она была человек. Целиком, до конца, без единой чужой чёрточки.

Это оказалось хуже всего.

— Пётр Игнатьевич хороший, — сказала она вдруг. — Я к нему через день ходила. Это правда, вы у него спросите.

— Я спросил.

— И бельё меняла.

— И бельё меняли.

— У меня сын не ходит, — сказала Тамара Ильинична ровно. — Двадцать три года. Ему нужна была вторая операция, а её не делают по квоте, её делают за девятьсот тысяч. Первую я сделала на тёткину квартиру. Вторую надо было на что-то делать.

Она села на банкетку и сложила руки на коленях.

— Я никого не трогала, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы это записали. Я ни к кому пальцем не притронулась. Я просто брала копейку.

— Вы знали, что будет.

— Знала, — сказала она. — И они знали. Они все знали, они сами эти копейки клали. Только они старые были и одинокие. Им и так недолго.

В квартире было тепло — батареи работали, за окном светало, и на подоконнике стояла герань, которую велели не трогать.

— Тамара Ильинична, — сказал Астахов. — Кто вас научил?

Она подняла на него глаза.

И впервые за весь разговор посмотрела с интересом.

— А вы, значит, тоже, — сказала она. — Я думала, показалось.

— Кто вас научил?

— Мужчина, — сказала Тамара Ильинична. — Я его один раз видела, семь лет назад, в Заполярье, когда мужа хоронила. Он подошёл на остановке. Сказал: у тебя, Тома, будет тяжёлая жизнь, и я тебе покажу, как её облегчить. Показал. Больше не приходил.

— Как его звали?

— А он не сказал. — Она пожала плечами. — Он вообще мало говорил. Он мне только одно объяснил: тварь не виновата, виноват тот, кто вынимает.

Она помолчала и добавила, глядя в пол:

— Я это, знаете, каждый раз себе повторяла. Что не виновата. Только оно почему-то не помогает.

Шмелёв вошёл в квартиру в восемь сорок одну, с двумя понятыми и с Радченко.

Уголовное дело возбудили двадцать второго декабря: мошенничество в отношении имущества, совершённое организованной группой.

В группе оказалось трое: Сотник Тамара Ильинична; нотариус Пахомова, оформлявшая завещания на дому и получавшая за это отдельно; и Бортко Валентин Юрьевич, который, как выяснилось, знал про завещания заранее и заходил в квартиры первым.

Бортко в первый же день дал показания на всех и потом три недели рассказывал, как он ни при чём.

Пять эпизодов смертей в постановление не вошли.

Их не могло туда войти. Гринько написал по всем пяти «общее переохлаждение организма» — честно, до последнего знака, — и по всем пяти в графе о механизме стояло «достоверно не установлен». Ни орудия, ни следов, ни телесных повреждений, ни одного эксперта в стране, готового связать смерть человека в отапливаемой квартире с исчезновением медного кружка из-под половицы.

Прокурор прочитал справку Астахова и сказал ровно то, что должен был сказать:

— Майор, вы мне принесли мотив и доступ. Способ где?

— Способа нет.

— Тогда идите работайте по имуществу.

Тамаре Ильиничне вменили пять эпизодов мошенничества и заключили под стражу. Ей грозило до десяти лет.

За пять человек, которые умерли, ей не вменили ничего.

Астахов подписал справку и сидел потом полчаса, глядя в стену.

— Слушай, — сказал Шмелёв от своего стола. — Хочешь, скажу гадость?

— Скажи.

— Десять лет — это больше, чем ей дали бы за одно убийство по неосторожности. — Шмелёв грыз ручку. — Я это не в утешение. Я просто посчитал.

— Она получит семь.

— Она получит семь, — согласился Шмелёв. — И выйдет в пятьдесят восемь. И знаешь, что самое поганое? У неё сын не ходит. И ему теперь никто бельё менять не будет.

Он бросил ручку.

— Ненавижу такие дела, — сказал он. — В парке было лучше. В парке был гад, и гад упал в траншею.

Астахов не ответил.

Двадцать девятого декабря он приехал в изолятор на свидание.

Тамара Ильинична вошла в комнату для допросов, села, сложила руки на столе. За две недели она осунулась, и уютности в ней не осталось совсем — как будто уютность и была тем самым, что она надевала утром вместе с курткой.

— Я вам ничего нового не скажу, — предупредила она.

— Я не за этим.

— А за чем?

Астахов положил на стол лист бумаги и карандаш.

— Нарисуйте мне того мужчину с остановки.

Она посмотрела на лист.

— Я не умею рисовать.

— Тогда опишите.

— Я его не помню, — сказала Тамара Ильинична. — Вот честно. Я семь лет пытаюсь и не помню. Пальто помню. Что снега на плечах не было — помню, а был снегопад.

Астахов убрал лист.

— И вот что я вам скажу, Михаил Сергеевич. — Она наклонилась через стол. — Он про вас говорил.

— Что?

— Не про вас лично. — Она покачала головой. — Он сказал так: «Тома, если однажды к тебе придёт человек, который увидит копейку, — не бойся его, он тебе не судья. Он такой же, только ещё не знает, чем платят».

Она откинулась на стуле.

— Я тогда не поняла ни слова, — сказала она. — А вот сейчас смотрю на вас и думаю: наверное, он про то, что вам тоже предложат.

* * *

Тридцать первого декабря Астахов заехал на Мебельщиков, пять, к Петру Игнатьевичу — привезти обратно ключи и справку для собеса.

Старик был жив, сердит и уже вернул на подоконник все три горшка.

— Тамарку-то посадили? — спросил он.

— Под стражей.

— За квартиры?

— За квартиры.

Волох помолчал, глядя в окно.

— А я ведь, знаете, всё думаю, — сказал он. — Она мне бельё меняла. Через день ходила. Это ж не сыграешь.

— Не сыграешь, — сказал Астахов.

— Вот и я говорю. — Старик махнул рукой. — Тьфу. Не пойму я нынешних.

У порога, уходя, Астахов присел и без всяких объяснений сунул под новую доску медную деньгу — предпоследнюю из дедовой жестянки.

— Это что? — спросил Волох.

— От сквозняка, — сказал Астахов. — Не выметайте.

— От сквозняка копейкой?

— Дом старый, — сказал Астахов. — Под ним вода.

Старик посмотрел на него долгим, очень внимательным взглядом человека, который сорок лет водил тепловоз и научился не спорить с приметами.

— Ладно, — сказал он. — Не буду.

Домой Астахов приехал в половине одиннадцатого вечера.

Во дворе на Восьмой Заводской жгли бенгальские огни, тётя Люба с третьего этажа кричала кому-то в форточку, чтобы не орали под окнами, и на детской площадке стояла ёлка, которую поставили ещё на прошлой неделе и уже успели наполовину разобрать.

— Миш! — крикнула тётя Люба. — С наступающим!

— И вас.

— А чего один?

— Так работа.

— Работа! — сказала тётя Люба с отвращением. — У тебя всегда работа. Ты хоть салат купи.

Он поднялся к себе, включил свет в прихожей и стал снимать пальто.

В правом кармане что-то было.

Астахов сунул руку и достал.

Медная монета, чёрная, размером с пятак, потёртая с одного края — точно так же, как все, что он видел за этот месяц.

Он стоял в прихожей и смотрел на неё.

Своих у него оставалось три: одну он отдал в двадцать седьмой квартире, вторую в пятьдесят четвёртой, третья лежала в жестянке в подвале на Тополиной, под замком, за фальшивой стеной, в доме, куда он не заезжал одиннадцать дней.

Он сжал монету в кулаке.

Она была тёплая.

Книга 3. Тот, кто вернулся. Глава 11. Двое одинаковых

Сторож промзоны на Литейном шоссе выпустил собаку в шесть утра, и собака не пошла.

— Ты чего? — сказал сторож. — Иди давай.

Овчарка стояла в дверях сторожки, упёршись всеми четырьмя, и смотрела в темноту между шестым и седьмым складами, где ветер намёл сугроб вдоль забора.

Сторож взял фонарь.

Из сугроба торчал ботинок.

Астахов приехал в семь пятнадцать, и февраль в этот день решил показать себя целиком: минус восемнадцать, сухой снег, ветер вдоль забора такой, что слезились глаза.

— Долго не стойте, — сказал Гринько вместо приветствия. Он был в тулупе поверх халата и в шапке, из-под которой торчали очки. — Я лично намерен работать быстро и потом два часа отогреваться.

Мужчина лежал у забора, лицом вниз, наполовину в снегу. Одежда была зимняя, но чужая: куртка на два размера больше, рукава закрывали кисти, и штаны были подвёрнуты.

— Что видите? — спросил Астахов.

— Вижу мужчину лет сорока — сорока пяти, — сказал Гринько. — Вижу, что он тут не со вчера: снег под ним слежался. Вижу, что смерть насильственная, и что орудие узкое.

— Нож?

— Нет. — Гринько присел и показал карандашом, не касаясь. — Нож даёт другую картину. Здесь трёхгранное. Гранёное, узкое, длиной, я думаю, в ладонь.

Астахов очень медленно выпрямился.

Три гранёных штыря с потемневшими хвостовиками и клеймом из двух букв лежали у него дома, во внутреннем кармане куртки, которую он вешал в шкаф; ещё девять — в деревянном ящике в подвале на Тополиной, за фальшивой стеной.

— Какое-нибудь шило? — предположила Лида Ковач, не поднимая головы. — Сапожное? Тут промзона, тут склады, тут этого добра.

— Возможно, — сказал Гринько. — Ищите.

— Уже ищем. Тут метровый снег и три гектара, Аркадий Львович.

Документы нашли сразу — во внутреннем кармане куртки, в целлофановом пакете, аккуратно сложенном вчетверо.

Паспорт. Ильчук Сергей Павлович, сорок один год, прописан: Северодольск, улица Крамского, 18, квартира 62.

Фотография в паспорте совпадала с тем, что лежало у забора. Совпадала полностью, без всяких «похож».

— Ну хоть с личностью не мучиться, — сказал Шмелёв, дыша в кулак. — Уже подарок.

* * *

Марина Ильчук приехала в морг на Заводскую в час дня.

Ей было тридцать девять. Худая, в пуховике не по росту, с руками, которые она не знала куда деть.

Она посмотрела и сказала:

— Да. Это Серёжа.

— Вы уверены?

— Пятнадцать лет замужем, — сказала она.

И вот тут случилось то, чего Астахов потом не мог выкинуть из головы: Марина Ильчук не заплакала.

Она посмотрела на мужа, кивнула сама себе и выдохнула — длинно, всей грудью, как выдыхают, когда наконец отпустило.

— Марина Викторовна, — сказал Астахов. — Вам плохо?

— Мне хорошо, — сказала она.

Потом она поняла, что сказала, и закрыла рот ладонью.

В коридоре Зинаида Марковна проводила её взглядом и покачала головой.

— Бедная баба, — сказала она.

— Почему?

— Потому что так выдыхают, когда пятнадцать лет боятся, — сказала Зинаида Марковна. — Я тут тридцать лет сижу, Михал Сергеич. Я на них не смотрю, я слушаю.

Пятого февраля, в девять сорок утра, в дежурную часть управления вошёл мужчина и сказал, что его, кажется, объявили мёртвым.

Дежурный вызвал Астахова.

Мужчина сидел в коридоре второго этажа на посетительском стуле, положив на колени шапку. Тёмная куртка, рабочие ботинки, обветренное лицо. Сорок один год.

Он был тот же самый.

Не похожий, не двойник — тот же самый, до родинки под левым глазом, до формы ушей, до того, как растут волосы на виске.

— Ильчук Сергей Павлович? — спросил Астахов.

— Он самый. — Мужчина встал и подал паспорт. — Мне на работе сказали. Говорят, Серёга, тебе жена звонила, тебя в морге опознали. Я думал, шутят.

Паспорт был настоящий. Астахов вертел его так и эдак — ламинат, шов, водяные знаки, всё на месте. Серия и номер совпадали с тем, что лежал в пакете у Лиды в сейфе.

Два паспорта. Одинаковых.

— Присядьте, Сергей Павлович.

— Да я на смену опоздаю.

— Присядьте.

В кабинете двести шесть Астахов включил чайник, потому что не знал, с чего начать, и это было честнее, чем делать вид, что знает.

— Где вы были со второго на третье февраля?

— Дома. Второго отработал в первую, пришёл в шесть, лёг рано.

— Кто подтвердит?

— Жена, — сказал Ильчук. — Дочь. Соседи, наверное, я вечером снег во дворе кидал.

— Третьего?

— Смена. С восьми. — Он пожал плечами. — На проходной отметка есть, у нас турникет.

Отметка была. Шмелёв поднял её через сорок минут: третьего февраля Ильчук С. П. прошёл проходную комбината «Северодольскмаш» в семь пятьдесят одну и вышел в семнадцать двенадцать.

Астахов сидел напротив него и смотрел.

Ильчук смотрел в ответ — спокойно, чуть виновато, как смотрит человек, которого вызвали и который не понимает, чем провинился.

Ничего не сдвинулось. Ни на секунду, ни на полсекунды. Лицо сидело так, как сидит собственное лицо: без шва, без зазора, без темноты под скулой.

— Сергей Павлович. У вас есть брат?

— Нет.

— Двоюродный? Сводный? Может быть, вы не знаете?

— Мать одна рожала, — сказал Ильчук. — Один я. Она мне это всю жизнь припоминала, что одного не подняла нормально.

— Мать жива?

— Жива. В Ключах, в интернате. Ей семьдесят восемь и она меня не узнаёт.

Астахов записал: «Ключи. Интернат. Проверить».

— Сергей Павлович, а документы вы не теряли?

— Нет.

— Ключи от квартиры?

Ильчук помолчал.

— Ключи были, — сказал он. — В декабре. Я думал, обронил. Замок менять не стал, руки не дошли.

Астахов положил ручку.

— В морге на Заводской лежит человек, — сказал он. — С вашим лицом, с вашим паспортом и с вашими ключами в кармане. Ваша жена опознала его как вас.

Ильчук поднял голову.

И на этой секунде Астахов увидел то, чего ждал полтора часа.

Не личину. Личины не было.

Он увидел, как человек напротив — впервые за весь разговор — не удивился.

— Она ошиблась, — сказал Ильчук ровно. — Она устала. У неё это бывает.

— Объясняй, — сказал Гурьев.

В кабинете было жарко, за окном стоял февраль, и на подоконнике у Гурьева уже неделю лежал разобранный обогреватель, который он обещал починить и не чинил.

— Объяснений три, — сказал Астахов. — Первое: близнец, о котором Ильчук не знает. Второе: человек, который жил по его документам, — двойник, подделка, схожесть. Третье: сам Ильчук инсценировал гибель, подложил документы, а потом что-то пошло не так.

— Инсценировал и вышел на смену?

— Он мог не знать, что тело нашли раньше срока.

— И явился к нам добровольно? — Гурьев потёр глаза. — Астахов, ты сам-то в это веришь?

— Нет.

— Вот и я нет. — Гурьев подвинул к нему лист. — Значит, работаем по первым двум. Запрос в ЗАГС по матери — все роды. Запрос в интернат. Дактилоскопия по трупу — срочно. И назначай генетическую.

— Уже назначил. Срок — три недели.

— Три?

— Лаборатория в области одна, — сказал Астахов. — Очередь.

Гурьев выругался коротким служебным способом, который не считался руганью.

— Ладно. — Он посмотрел в окно. — И вот что, майор. Я тебе скажу, а ты не обижайся. Я в октябре тебе поверил. И в декабре поверил. У меня два дела, где раскрытие есть, а объяснения нет.

— Валерий Тимофеевич.

— Дослушай. — Гурьев повернулся. — Я не спрашиваю, что ты знаешь. Я спрашиваю другое: ты меня хоть раз обманул в бумаге?

Пауза была ровно такой длины, чтобы Астахов успел выбрать.

— Один раз, — сказал он.

Гурьев смотрел на него секунд пять.

— Спасибо, — сказал он наконец. — Иди работай.

Дактилоскопия пришла через два дня.

Отпечатки трупа совпали с отпечатками Ильчука Сергея Павловича из базы — он проходил дактилоскопирование в две тысячи девятнадцатом, когда устраивался на комбинат, потому что там режимный цех.

Отпечатки живого Ильчука, которые сняли в отделе, совпали с теми же.

Шмелёв прочитал заключение дважды и положил на стол.

— Мишань, — сказал он. — Я не хочу это произносить вслух.

— Произнеси.

— У нас два человека с одними пальцами. — Шмелёв откинулся на стуле. — Так не бывает. Даже у близнецов не бывает, я специально сейчас смотрел, у близнецов ДНК одна, а пальцы разные.

— Значит, кто-то ошибся.

— Значит, кто-то ошибся, — сказал Шмелёв. — Только знаешь что? Я сам возил карту и сам стоял над экспертом. И я в этот раз не ошибся.

Он помолчал и добавил:

— И вот теперь, Мишань, ты мне скажешь, что тут нет ничего странного, и я на тебя обижусь.

* * *

Квартира шестьдесят два в доме восемнадцать по улице Крамского была двухкомнатная, чистая до стерильности и с новыми обоями в коридоре.

— Мы в январе поклеили, — сказала Марина Ильчук. — Пятнадцать лет собирались.

Она поставила чайник, вытерла и без того сухой стол и села напротив, положив руки перед собой.

— Марина Викторовна, — сказал Астахов. — Второго февраля вечером ваш муж был дома?

— Был.

— Всю ночь?

— Всю.

— Вы не спали?

— Я плохо сплю, — сказала она.

Астахов посмотрел на неё.

— В морге вы сказали: «Это Серёжа». Вы были уверены.

— Была.

— А сейчас?

Марина молчала долго.

— Михаил Сергеевич, — сказала она наконец. — Вы мне не поверите. Мне уже никто не поверил.

— Кому вы говорили?

— Участковому. Потом врачу. — Она усмехнулась и посмотрела в стол. — Врач мне сказал, что это называется красивым французским словом и что бывает при переутомлении.

— Скажите мне.

Она подняла глаза.

— Мой муж вернулся домой двадцать первого декабря, — сказала Марина Ильчук. — Уехал утром, вернулся вечером. И это не он.

В кухне капал кран. Астахов не перебивал.

— Я вам сейчас всё расскажу как есть, и вы решайте, — сказала она. — Серёжа пил. Не запоями, а так, каждый день понемногу, пятнадцать лет. Он мне зарплату не отдавал. Он в декабре занял у людей, я даже не знаю сколько, они мне звонили. Он один раз в позапрошлом году поднял руку, и Ксюша это видела.

Астахов записал: «Долг. Кредиторы. Уточнить».

— А двадцать первого декабря он пришёл, — сказала она, — и с этого дня не пил ни разу. Ни капли. Он отдал долг. Он в январе купил обои и сам поклеил. Он с Ксюшкой уроки делает. Он у меня спрашивает, как я себя чувствую.

— И это плохо?

— Это прекрасно, — сказала Марина. — Это то, о чём я пятнадцать лет просила. Только это не он.

— Почему?

— Потому что он не курит, — сказала она.

Астахов поднял голову.

— Серёжа курил с шестнадцати лет. Полторы пачки. Он ночью вставал курить, у нас на балконе банка стояла. — Марина показала на подоконник, где стояла герань и не стояло ничего другого. — С двадцать первого декабря — ни одной. Ни разу. Знаете, что делает человек, который бросил курить?

— Мучается.

— Мучается, — кивнула она. — Ходит, злится, ест конфеты. А он просто не курит. Как будто никогда и не начинал.

Она встала, отошла к окну и стояла к нему спиной.

— И ещё, — сказала она. — Он больше не помнит мелочей. Не крупного. Крупное он всё знает — где работал, где отдыхали, как маму зовут. А мелочи не помнит. Ксюша с ним поругалась в январе и сказала: пап, ты забыл, как меня в садике звали. Он говорит: Ксюшей. А её в садике звали Пуговка. Он же сам и придумал.

— Вы сказали об этом врачу?

— Сказала. — Марина повернулась. — Врач мне объяснил, что при сильном стрессе человек может перестать узнавать близких и начать считать их подменёнными. Он мне выписал лекарство. Я его пью.

— Помогает?

— Спать помогает, — сказала она. — Видеть не мешает.