Тёмная сторона Северодольска. Сборник рассказов

В тряпке лежал предмет.

Гранёный штырь, трёхгранный, в ладонь длиной, с тупым хвостовиком, тёмный от времени. На хвостовике стояло клеймо: две буквы и знак.

Лида подняла его пинцетом, поднесла к свету и сказала:

— Миш. Иди сюда.

Астахов подошёл.

Он смотрел на клеймо секунд двадцать, и Лида успела дважды спросить, всё ли в порядке.

Клеймо было то же самое.

Точно такое же, как на девяти штырях в деревянном ящике в подвале на Тополиной, и на трёх, которые он с октября носил во внутреннем кармане, и на одном, который он в ту же ночь после осмотра достал и положил перед собой на кухонный стол и просидел так до трёх.

— Что это вообще? — спросила Лида. — Похоже на старую заклёпку. Или на пробойник.

— Похоже, — сказал Астахов.

— Тут клеймо какое-то. Буквы. Пробьём по каталогам, у меня знакомый в музее.

— Пробей.

Он сказал это, зная, что ни в одном каталоге ничего не будет.

Экспертиза дала совпадение по форме и размерам раневого канала. Не идентификацию — форму и размеры, чего для суда мало, а для версии достаточно.

Гурьев прочитал справку и впервые за две недели выглядел человеком.

— Ну вот, — сказал он. — Ну наконец-то. Значит, так: Дорош искал должника, нашёл в промзоне, была ссора, есть орудие в его машине. Мотив, возможность, орудие. Астахов, я тебя обнять готов.

— Не спешите.

— Почему?

— Потому что убитый — Ильчук, — сказал Астахов. — А Ильчук получил у Дороша расписку о полном расчёте двадцать шестого декабря. Долга не было. Мотив исчез.

Гурьев перестал улыбаться.

— Тогда кто ему заплатил?

— Вот это, — сказал Астахов, — и есть вопрос, на который у меня нет ответа, который вы согласитесь услышать.

Дорош раскололся двадцатого февраля, на четвёртом допросе, и раскололся не от улик, а от того, от чего колются такие, как он: от арифметики.

— Я его не убивал, — сказал он.

— Штырь из вашей машины.

— Да не мой это штырь! — Дорош наконец сорвался, и вместе с голосом с него сошёл костюм, хотя костюм остался на месте. — Я его там подобрал! В вагончике!

Астахов не пошевелился.

— Рассказывайте.

— Я приехал третьего, — сказал Дорош. — Днём. Мне сказали, что он там ночует.

— Кто сказал?

— Барыга из ломбарда на Литейной, ему этот Ильчук в январе куртку сдавал. — Дорош махнул рукой. — Не важно. Я приехал. Он был в вагончике.

— Долг вам вернули в декабре.

— Вернули, — сказал Дорош. — В том-то и дело, что вернули. Мне двадцать шестого в машину сел человек с лицом Ильчука и отдал миллион двести. Я его знать не знаю, кто он. А потом мне говорят: Ильчук в промзоне живёт, в вагончике, как бомж. Я и поехал посмотреть.

— Зачем?

— Затем, что если мне долг отдал не он, — Дорош постучал пальцем по столу, — то, значит, кто-то за него платит. А если кто-то за него платит, значит, у кого-то есть деньги. Я хотел выяснить, у кого.

В кабинете стало очень тихо.

— И что было в вагончике? — спросил Астахов.

— Он на меня кинулся, — сказал Дорош. — Вот с этим самым. Он его в матрасе держал, я потом смотрел — там дырка прорезана. Он меня узнал и сразу схватил. Кричал, что я с ними заодно.

— С кем?

— Да я откуда знаю! — Дорош вытер лоб. — Он вообще ненормальный был. Он кричал, что его вычеркнули. Что его нет в списках. Я его оттолкнул, он упал, я вышел, штырь у меня в руке остался, я его в машину бросил и уехал. Всё. Живой он был, когда я уезжал. Клянусь.

— Сколько было времени?

— Четыре. Полпятого.

— А потом?

— А потом я домой поехал.

Астахов открыл папку и достал распечатку.

— Артём Русланович. Ваш телефон третьего февраля в девятнадцать сорок регистрируется базовой станцией на Литейном шоссе. Второй раз за день. И находится там сорок минут.

Дорош посмотрел на распечатку.

Потом закрыл лицо руками.

— Я вернулся, — сказал он глухо. — Я вернулся, потому что подумал про деньги. Я подумал: он же не знает, что за него платят. Я его прижму — он мне скажет, кто платит.

— И?

— И он опять кинулся.

Дорош отнял руки от лица, и лицо было мокрое и злое.

— Он на меня кинулся, — сказал он. — Первый. Он мне в глаза смотрел и говорил: убей, всё равно меня уже нет. Я вам это на любом суде скажу, и это правда, и я на это пойду.

Он выдохнул.

— Я его толкнул. Он упал на эту железку. Я не хотел.

— Штырь был у вас в руках?

Дорош молчал восемь секунд.

— Да, — сказал он.

Протокол он подписал в двадцать три десять.

Шмелёв вышел в коридор, прислонился к стене и минуты две ничего не говорил.

— Знаешь, что самое поганое? — сказал он наконец. — Мужик два месяца жил в вагончике, ходил к нам в отдел и просил, чтобы ему вернули фамилию. А убили его за деньги, которых он в глаза не видел.

Глава 14. Гранёное железо

Монета лежала у Астахова в кармане с тридцать первого декабря.

Он нашёл её в тот вечер в пальто, в прихожей, под лай во дворе и крики про бенгальские огни, и она была тёплая — не комнатной температуры, а тёплая, как монета, которую держали в кулаке.

Первое, что он сделал, — пересчитал свои.

Своих у него было три. Одна ушла в двадцать седьмую квартиру на Мебельщиков, вторая — под порог Петру Игнатьевичу, третья лежала в жестянке в подвале на Тополиной, за запертой дверцей, к которой ключ был только у него.

Он съездил ночью первого января и проверил. Третья была на месте.

Значит, эта — четвёртая. Чужая.

За январь он проделал с ней всё, что мог придумать человек, у которого есть доступ к экспертно-криминалистическому отделу и нет объяснения.

Он положил её в морозильник на сутки. Достал — комнатной температуры.

Он оставил её на подоконнике при открытом окне в минус двадцать два, на четыре часа. Достал — комнатной температуры.

Он взвесил её на аптечных весах: одиннадцать целых четыре десятых грамма. Через неделю взвесил снова: одиннадцать целых четыре десятых.

Восемнадцатого января он отнёс её Лиде Ковач и попросил анализ состава, сказав, что это по старому висяку.

— По какому? — спросила Лида.

— По старому.

— Миш, у нас нумерация есть.

— По очень старому, — сказал Астахов.

Заключение она принесла через неделю, и оно было на полстраницы: медь, олово, следы серебра и свинца, характер литья ручной, поверхность имеет следы длительного механического воздействия с одной стороны — проточину, полученную трением о камень или подобный абразив.

— И вот что интересно, — сказала Лида, садясь на край стола. — Я показала знакомому в краеведческом. Он говорит: это не монета.

— А что?

— Заготовка. — Лида пожала плечами. — Кружок для чеканки. Их лили и не чеканили. Он говорит, такие бывали в семнадцатом веке, когда монетные дворы работали кустарно, и часть заготовок уходила налево. Спросил, откуда я взяла.

— И что ты сказала?

— Что из вещдоков по висяку, — сказала Лида. — Миш.

— Да.

— Ты в декабре в деле по Мебельщиков описал точно такой предмет. Номер сорок один, «изделие из белого металла с признаками окисления». Я его сама паковала.

Астахов молчал.

— Я не спрашиваю, — сказала Лида, вставая. — Я говорю, что заметила. Мне так спокойнее.

Ломбард на Литейной, 44 работал с девяти до девяти, и приёмщик по фамилии Кульбида помнил всех, потому что помнить всех входило в его обязанности.

— Куртка? — сказал он. — Была куртка. Пуховик мужской, в январе. Дал шестьсот рублей, товар не выкупили.

— Кто сдавал?

— Без документов не принимаю, — сразу сказал Кульбида.

— Я не про документы, — сказал Астахов. — Я про то, что было дальше.

Приёмщик посмотрел на него, потом на Шмелёва, потом решил что-то для себя.

— Мужик был странный, — сказал он. — Не пьяный, не под чем-то. Просто странный. Он у меня спросил, не беру ли я старое железо.

— Какое?

— Он показал. — Кульбида пожал плечами. — Штырёк такой, гранёный, тёмный. Я говорю: это лом, это не ко мне. А он говорит: мне сказали, что оно дорогое.

— Кто сказал?

— А вот это он и хотел выяснить, — сказал приёмщик. — Он спросил: где такое берут? Я говорю: понятия не имею. А он мне: мне такое дали на рынке, в железном ряду, и я хочу узнать, кто дал.

Шмелёв поднял голову.

— Он что, не знал, кто ему дал?

— Он сказал так, — Кульбида поднял палец, вспоминая точно, — он сказал: «Мне дал человек, а я его лица не помню».

Астахов достал из кармана монету и положил на прилавок.

— А такое к вам не приносили?

Кульбида взял её, повертел, взвесил на ладони и вернул с полным равнодушием.

— Медяшка, — сказал он. — Нет. Такое несут в антикварку, не ко мне. У меня золото, техника, инструмент.

— А в какую антикварку?

— На Стеклова есть, «Старина». — Приёмщик подумал. — Только я вам так скажу: за такую вам там дадут двести рублей и посмотрят как на дурака. Это не нумизматика, это кусок меди.

Он был совершенно прав, и это было единственное трезвое мнение, которое Астахов услышал за всю зиму.

Городской вещевой рынок на Заводской, шестой ряд, торговали железом: скобянка, инструмент бывший в употреблении, гвозди на вес, замки, старые ключи россыпью в ящике.

Астахов ходил по ряду час.

Он спрашивал не про штырь. Он спрашивал про клеймо: показывал на телефоне фотографию хвостовика с двумя буквами и знаком и смотрел на лица.

Одиннадцать человек посмотрели и не увидели ничего.

Двенадцатая — женщина лет шестидесяти в трёх кофтах, торговавшая ключами, — посмотрела, отвела глаза и сказала:

— Не знаю.

— Знаете.

— Не знаю я, мужчина. Идите, вы мне покупателя закрываете.

Астахов постоял, потом положил на прилавок ключ.

Обыкновенный ключ, старого литья, длинный, с квадратной бородкой — от дверцы за фальшивой стеной в доме на Тополиной, 12.

Женщина посмотрела на ключ.

Потом на него.

— Ох ты ж, — сказала она тихо. — А я думала, вы из этих.

— Из каких?

— Идите за палатку, — сказала она. — Тут не буду.

За палаткой, между рядами, где стояли пустые поддоны, она закурила и сказала:

— Пашка даёт.

Астахов не изменился в лице.

— Пашка, — повторил он.

— Ну а кто. Он тут с осени. — Женщина махнула сигаретой. — Стоит через два ряда, торгует барахлом всяким, а на деле — от беды продаёт. Соль, свечи, вот эти штырьки. Возьмёт три тысячи, объяснит, что делать. Кому помогает, кому нет.

— Он вам родня?

— Мне-то? — Она усмехнулась. — У меня сын в позапрошлом году с работы приходить перестал вовремя. Ходит, а сам не он. Я к врачам, а врачи что. Мне соседка про Пашку сказала. Он пришёл, посмотрел и сказал: мать, это не по моей части, это ты его просто перестала знать, он вырос. Денег не взял.

Она затянулась.

— С тех пор я про него молчу. Вы вот первый, кому сказала, и то потому, что у вас ключ дедовский.

— Вы знали деда?

— Егора Кузьмича? — Женщина посмотрела на него с усталой жалостью. — Мужчина, у нас на рынке половина ряда знала Егора Кузьмича. Он к нам сорок лет ходил и ничего не покупал.

— А зачем ходил?

— Смотрел, — сказала она. — Придёт, встанет у ряда, постоит полчаса и уйдёт. Мы сначала думали — из милиции. Потом привыкли.

Она бросила окурок в снег и наступила.

— Я вам вот что скажу, — добавила она. — Он в последний раз был тут года три назад. Постоял и подошёл ко мне. Говорит: Люся, если после меня кто придёт с моим ключом — скажешь ему всё, что знаешь. А если придёт без ключа и будет спрашивать то же самое — не говори ничего.

Павел Астахов торговал в третьем ряду, с раскладного стола, и на столе у него лежали: две коробки саморезов, три сломанных телефона, эмалированная кастрюля, детские санки и стопка книг без обложек.

Ему было тридцать шесть. Он был выше Астахова и шире, и лицо у него было бы совершенно чужим, если бы не глаза — светлые, с тем же тяжеловатым разрезом, что у матери Астахова и у Насти.

Он увидел Астахова издалека и не встал.

— Ну здравствуй, брат, — сказал он.

— Здравствуй.

— Я ждал, — сказал Пашка. — С октября жду. Думал, раньше придёшь.

— Ты знал, что я в городе?

— Я знал, что тебе открылось. — Он подвинул табуретку. — Садись, чего стоишь. Мороз.

Астахов сел.

— Ты давно здесь?

— С августа. — Пашка отхлебнул из термоса. — В Волоцке жил, потом стало неудобно, я сюда. Тут дешевле и меня тут не знают.

— Мать сказала, ты в другом городе.

— Мать меня двадцать лет как похоронила, — сказал Пашка без обиды. — Она правильно сделала, я бы на её месте тоже.

Мимо прошла женщина, посмотрела на санки, спросила цену, Пашка сказал «полторы», женщина ушла.

— Ты продаёшь родовое железо, — сказал Астахов.

— Продаю.

— Дед его ковал?

— Дед не ковал, дед хранил. Ковали до нас, лет двести назад. — Пашка пожал плечами. — В доме у дядь Вити была своя жестянка. Мне от отца досталось семьдесят три штуки. Осталось сорок с чем-то.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю лучше тебя, — сказал Пашка спокойно. — Ты сейчас скажешь: нельзя раздавать это кому попало. А я тебе скажу: ко мне приходят люди, которым больше некуда. Я им даю железо и объясняю, как. Иногда помогает. Иногда нет.

— Ты берёшь деньги.

— Я беру три тысячи, — сказал Пашка. — Я живу с рынка, брат. У меня нет пенсии по линии рода. Дед мне не оставил дом с подвалом, дед оставил его тебе.

Он сказал это без злости, и от этого стало хуже.

— В декабре ты дал штырь человеку, — сказал Астахов. — Мужчина, сорок один год. Говорил, что его место в доме занял другой.

Пашка перестал улыбаться.

— Приходил, — сказал он.

— Ты его помнишь?

— Я его два месяца помню и, наверное, буду ещё долго. — Пашка убрал термос. — Он пришёл перед Новым годом. Сказал: у меня дома живёт человек с моим лицом. Я говорю: пойдём посмотрю. Пошли.

— И?

— И я посмотрел, — сказал Пашка. — Три вечера смотрел, из двора. И ничего не увидел, брат. Вообще ничего. Обычный мужик, ходит с работы, хлеб несёт.

— Подменного не видно.

— Подменного не видно, — кивнул Пашка. — Я тогда этого не знал, я в книге не читал, у меня книги нет. Я решил, что человек болен.

— Ты ему сказал?

— Я ему сказал: мужик, там нет никого, тебе к врачу. А он не поверил и стал просить. И я ему продал железо за три тысячи, потому что он просил, а мне надо было платить за комнату.

Он посмотрел на свои руки.

— Вот это я и делаю, брат, — сказал он. — Ты вот пришёл меня стыдить, а я сам себя две недели стыжу, с тех пор как в газете прочитал.

Астахов молчал.

— Он этим железом Дорошу в глаза лез, — сказал Пашка. — А Дорош его этим же железом. Я знаю. Я не дурак, я читаю.

— Ты бы ему всё равно не помог.

— Я бы его выслушал, — сказал Пашка. — Мне не убудет. Я вместо этого взял три тысячи и сказал: там пусто.

Мимо пробежали двое подростков, кто-то в конце ряда крикнул, что закрываются в шесть.

Астахов достал монету и положил её на стол между коробкой саморезов и кастрюлей.

— Скажи мне, что это.

Пашка посмотрел.

И вот тут с него сошло всё: и рыночная развязность, и усталая ирония, и тридцать шесть лет.

Он не взял монету. Он отодвинулся от стола вместе с табуреткой, на полшага, и это движение было быстрое и совершенно непроизвольное.

— Где взял? — спросил он.

— В кармане пальто. Тридцать первого декабря.

— Не в своём кармане.

— В своём, — сказал Астахов. — В том-то и дело.

Пашка сидел, глядя на медный кружок, и молчал секунд десять.

— Убери, — сказал он наконец. — Не на столе. Тут люди ходят.

Астахов убрал.

— Объясняй.

— Деньга под порогом — это откуп, — сказал Пашка. — Ты это, я вижу, уже знаешь. Кладёшь под порог, студёная берёт медь и не берёт тебя. Так делали по всей Слободе, у нас в доме тоже лежала, у порога, отец её раз в год протирал.

— А в кармане?

— А в кармане — это не откуп, — сказал Пашка. — В кармане — это счёт.

— Что значит счёт?

— Это значит, что за тебя уже заплачено, — сказал Пашка. — Понимаешь? Ты откупаешься сам — кладёшь свою. А если тебе кладут чужую, значит, тебя откупили. Кто-то положил медь за тебя. И теперь ты не сам по себе, ты у него в книге.

Астахов почувствовал, как в затылке потянуло — знакомо, тупо, как в октябре у экрана с размытым лицом.

— В какой книге?

— Да откуда я знаю в какой! — Пашка вдруг разозлился, и злость была на себя. — Мне бабка это в восемь лет объяснила, на кухне, за чаем. Я тогда думал — сказка. Я это двадцать восемь лет вспоминаю по кускам, брат, у меня нет твоего подвала, у меня есть память восьмилетнего пацана.

Он взял термос и тут же поставил обратно.

— Она сказала так, — проговорил он медленно. — «Пашенька, если тебе однажды в карман положат медь — это не подарок и не беда. Это как повестка. Тебя позовут, и ты пойдёшь».

— Куда пойду?

— Договариваться, — сказал Пашка.

Они помолчали.

— Ты когда-нибудь такую находил? — спросил Астахов.

— Нет, — сказал Пашка. — Я мелкий, брат. Меня не откупают, я сам по себе, я на рынке стою. Такое кладут тем, с кем собираются говорить.

Он поднял глаза.

— Настя такую находила, — сказал он.

В железном ряду грохнуло — кто-то уронил ящик с замками, и в конце ряда заругались, и Астахов услышал это очень отчётливо и как будто издалека.

— Откуда ты знаешь?

— Она мне звонила, — сказал Пашка. — В марте. Первый раз за десять лет. Нашла меня через тётку в Волоцке.

— Что она сказала?

— Она сказала: Паш, у меня в куртке медяк, а я его не клала. — Пашка смотрел мимо. — И спросила ровно то же, что ты: что это. Я ей ответил ровно то же, что тебе: это счёт, тебя откупили, тебя позовут.

— И?

— И она сказала: значит, я откажусь.

Пашка встал и начал складывать стол.

— Одиннадцатого апреля её не стало, — сказал он. — Я на похороны не поехал. Меня мать не позвала, а сам я не набрался.

Он защёлкнул стол и взвалил на плечо.

— Ты про это у неё в вещах поищи, — сказал он. — Если она куда медяк дела, то не выбросила. Мы такое не выбрасываем, брат, у нас рука не поднимается. Это в крови.

* * *

Он не поехал домой сразу.

Он поехал на Тополиную, спустился в подвал, зажёг все четыре лампы и три часа искал в тетрадях слово «деньга» — не под порогом, а в кармане.

Нашёл во второй тетради, за семьдесят девятый год, когда деду было тридцать восемь и он писал ещё крупно, с нажимом:

«Отец объяснил про счёт, а я записываю, чтобы не забыть и чтобы после меня было.

Медь под порог кладёт хозяин — за себя. Медь в карман кладут за тебя, и это не злоба и не угроза. Это, как он сказал, приглашение к разговору. У них так заведено: сперва платят, потом говорят. Пока медь у тебя, тебя не считают — за тебя уплачено.

Отсюда правило: медь не выбрасывать, не терять, не отдавать. Пока она при тебе, ты в разговоре. Как её не станет — разговор кончен, и дальше как обычно.

Спросил отца, можно ли отказаться. Он сказал: отказаться можно, и это будет честно, и это будет твоё право. Только вернуть медь надо в руки, а не бросить. Кто бросил — тот отказался нехорошо, и это уже другой счёт.»

Астахов дочитал.

Потом он снял с полки двенадцатую тетрадь — ту, из которой мать вырвала два листа, — и открыл на записи от второго октября, которую знал наизусть:

«Настя говорит, что видела в городе тавро».

Он перечитал её в четвёртый раз и только теперь заметил то, что было на строчку ниже и что он все эти месяцы проскакивал, потому что искал слово «тавро»:

«Спросил, при ней ли ещё её медь. Сказала — при ней. Ну хоть так».

Астахов сидел, положив ладонь на страницу.

«Пока медь при тебе, тебя не считают».

Одиннадцатого апреля Настя ехала по Северному мосту в двадцать три сорок, в дождь, и её машина пробила ограждение без единого следа торможения.

Значит, к одиннадцатому апреля медь при ней уже не была.

К матери он поехал в тот же вечер, хотя было полдвенадцатого.

Нина Егоровна открыла дверь, посмотрела на него и сразу ушла на кухню ставить чайник — она всегда так делала, когда понимала, что разговор будет длинный.

— Я видел Пашку, — сказал Астахов, садясь.

Мать не обернулась.

— Он в городе с августа, — сказал Астахов. — Стоит на рынке на Заводской. Ты знала.

— Знала.

— Ты сказала мне, что он в другом городе.

— Я сказала, что он в другом городе, — согласилась Нина Егоровна, ставя перед ним чашку. — Я и сейчас скажу. Он в другом городе, Миша. Он в нём двадцать лет, просто этот город стоит на той же карте.

Она села напротив.

— Что он тебе продал?

— Ничего.

— Значит, скоро продаст. — Мать сказала это без злости. — Он не плохой, ты не думай. Он слабый и он один. Ему четырнадцать было, когда Витя разбился, и его никто в подвал не позвал, потому что отец не успел, а дед не захотел.

— Почему не захотел?

— Потому что дед подписал мировую, — сказала Нина Егоровна. — А по мировой своих не учат. Он и меня не учил после девяносто восьмого, и Витю просил не лезть. Витя полез.

Астахов держал чашку и не пил.

— Мам. Дядя Витя разбился на трассе в две тысячи первом.

— В две тысячи первом, — кивнула она.

— На сухой дороге. Днём.

— Миша.

— Ты знала это двадцать пять лет.

Нина Егоровна посмотрела на него, и взгляд у неё был тот же, что в декабре: сухой, без слёз, и оттого невыносимый.

— Я знала, что мне так спокойнее, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы я сейчас сказала «я догадывалась»? Я догадывалась. Я двадцать пять лет догадывалась, растила двоих и работала в читальном зале. Одно другому не мешало.

Астахов достал монету и положил на клеёнку.

Мать посмотрела на неё.

Она не отодвинулась, как Пашка. Она сделала другое: очень аккуратно, двумя пальцами, придвинула к монете сахарницу, будто хотела, чтобы медяк не лежал на виду один.

— Когда? — спросила она.

— Тридцать первого декабря.

— В кармане?

— В кармане.

Нина Егоровна кивнула — так кивают на диагноз, который ждали.

— У меня была такая, — сказала она.

Астахов поставил чашку.

— Когда?

— В девяносто восьмом. За две недели до того, как он пришёл. — Мать смотрела на монету. — Я её нашла в кармане халата. Я тогда работала на полторы ставки, и Витя был жив, и вы оба ходили в сад. Я показала отцу. Он посмотрел и сказал: не выбрасывай.

— Ты не выбросила.

— Я не выбросила, — сказала Нина Егоровна. — Я её носила в кошельке восемь месяцев. А потом отец подписал мировую, и через неделю она пропала. Просто её не стало в кошельке, и всё.

— То есть разговор кончился.

— То есть разговор кончился, — сказала мать. — Договорились — и медь забрали. Я тогда полночи сидела на этой самой кухне и была счастлива, Миша. Я была по-настоящему счастлива, потому что поняла: всё, нас больше нет в этой истории.

Она подняла глаза.

— Двадцать восемь лет, — сказала она. — Двадцать восемь лет я думала, что нас в ней нет.

— Мам. У Насти была такая же?

Нина Егоровна очень долго молчала.

— Я не знала, — сказала она наконец. — Клянусь тебе, я не знала. Она мне не сказала.

— Пашка говорит, она нашла её в марте.

— В марте. — Мать повторила это слово так, будто пробовала его на зуб. — В марте она приехала ко мне и мы поругались. Двадцать девятого. Я ей сказала: закрой глаза и живи.

Она встала, отошла к раковине и стояла спиной, положив руки на край.

— Она пришла ко мне с этим, — сказала Нина Егоровна. — Она пришла ко мне сказать, что у неё в кармане медь, и что её позовут, и что она не знает, как ответить. А я не дала ей договорить. Я начала про то, что она себя накручивает.

В кухне капало из крана. За стеной у соседей работал телевизор.

— Мам.

— Не надо, — сказала она.

— Мам, ты не могла знать.

— Могла, — сказала Нина Егоровна ровно. — Я двадцать восемь лет отворачивалась, Миша, и я в этом хороша. Я так хорошо это умею, что отвернулась от родной дочери, когда она стояла в этой прихожей и ждала, чтобы я спросила.

Она вытерла руки полотенцем — сухие руки, тщательно, обеими сторонами.

— Иди домой, — сказала она. — И поищи у неё в вещах. Ты их так и не разобрал, я знаю.

* * *

Коробки стояли в маленькой комнате, вдоль стены, шесть штук, и на них с апреля лежала пыль ровным серым слоем, как лежит только на том, к чему не прикасаются.

Астахов вскрыл первую в час ночи.

Книги. Тетради с конспектами. Кружка с отбитой ручкой, которую надо было выбросить ещё в институте. Фен. Провода.

Во второй — одежда, сложенная матерью так, как складывают, когда руки делают, а голова нет: аккуратно и не по размеру, свитер поверх летнего платья.