Тёмная сторона Северодольска. Сборник рассказов

В подъезде было теплее, чем на улице, но на площадке третьего этажа пар шёл изо рта.

— Ну наконец-то, — сказал Гринько. Он стоял в дверях в куртке поверх халата, и очки у него были мутные. — Астахов, я вас предупреждаю сразу: я сейчас скажу вещь, а вы не будете задавать глупых вопросов.

— Договорились.

— Он замёрз.

Астахов вошёл в кухню и остановился.

Мужчина лежал на боку, лицом к батарее. Куртки на нём не было; не было и свитера — свитер лежал в двух шагах, у холодильника, брошенный, и рядом валялись домашние тапки. Мужчина был в футболке и джинсах, босиком.

— Термометр на окне видите? — спросил Гринько. — Комнатный. Плюс двадцать четыре.

— Сейчас?

— Сейчас. Я его первым делом посмотрел, потому что не поверил своим рукам. В квартире тепло, Астахов. Отопление работает, батареи горячие, стояк общий, во всём подъезде плюс двадцать с чем-то. А он замёрз.

Астахов присел на корточки. Не трогая, посмотрел на руки лежавшего, на лицо, на голые ступни.

— Вы уверены?

— Я похож на человека, который в этом ошибается? — Гринько снял очки и стал их протирать, и Астахов впервые за год увидел, что у него дрожат пальцы. — Розовые пятна на коже. Поза. И вот это, — он показал на свитер, — это называется парадоксальное раздевание. Человек, который умирает от холода, в какой-то момент начинает чувствовать жар и снимает с себя всё. Это классика, это в учебнике. Я такое видел четыре раза за тридцать лет, и все четыре раза — в поле, в феврале, у людей, которых нашли в сугробе.

— А тут плюс двадцать четыре.

— А тут плюс двадцать четыре, — сказал Гринько.

Лида Ковач снимала окно. Она сняла иней целиком, потом отпечаток ладони отдельно, потом с линейкой.

— Миш, — позвала она. — Иди сюда.

Астахов подошёл.

— Смотри. Иней с внутренней стороны. Изнутри квартиры. — Лида провела пальцем в сантиметре от стекла. — Значит, влага была здесь, в комнате, и вымерзла на стекле. Значит, холод шёл отсюда, а не с улицы.

— А ладонь?

— А ладонь я тебе объяснить не могу. — Она помолчала. — Она без папиллярного узора. Совсем гладкая. Как будто прижали варежку. Только варежка бы дала ворс, а тут ничего.

Астахов смотрел на белый отпечаток и думал, что маленькая ладонь на стекле — это самая обыкновенная в мире вещь, если в квартире живёт ребёнок.

— Радченко.

— Я.

— Кто здесь прописан?

— Мельник Зоя Петровна, тысяча девятьсот тридцать восьмого года, — сказал участковый, глядя в планшет. — Только вот какое дело, Михаил Сергеевич. Мельник Зоя Петровна умерла.

— Когда?

— В феврале прошлого года. — Радченко потыкал в экран. — Тут и умерла, в этой квартире. Я выезжал. Переохлаждение, бабушке восемьдесят четыре, у неё окно было открыто, форточку она не закрыла. Никаких вопросов не было.

Астахов очень медленно выпрямился.

— Она умерла от переохлаждения. В этой квартире.

— Ну да, — сказал Радченко. — Зимой. Февраль был холодный, помните? До минус тридцати доходило.

* * *

Мужчину звали Денис Кораблёв. Тридцать четыре года, слесарь-наладчик на комбинате «Северодольскмаш», разведён, снимал квартиру с апреля.

Снимал у племянника покойной Мельник, который жил в Ключах и в квартиру ни разу не заезжал, потому что, по его словам, «там нечего смотреть, там расселение».

Кораблёва хватились не сразу. Он не вышел в смену третьего декабря, и в бригаде решили, что запил; не вышел четвёртого, и мастер позвонил в отдел кадров; пятого позвонили бывшей жене, а шестого бывшая жена позвонила в полицию, и Радченко пошёл открывать дверь.

— Тело пролежало трое суток, — сказал Гринько в морге на Заводской. — В квартире, где двадцать четыре градуса. Астахов, вы понимаете, что должно было произойти с телом за трое суток при двадцати четырёх градусах?

— Понимаю.

— Ничего не произошло, — сказал Гринько. — Ровным счётом ничего. Такое бывает при минус пяти. Не при плюс двадцати четырёх.

Он сел и потёр лоб.

— Я напишу «общее переохлаждение организма». Я обязан. Все признаки есть, все до единого, я вам их по пунктам перечислю, если хотите.

— Не хочу.

— И правильно. — Гринько посмотрел на него исподлобья. — А теперь вопрос, майор. Как человек замерзает в тёплой комнате?

— Я не знаю.

— Вы не знаете, — согласился Гринько. — Но вы уже видели что-то похожее.

Астахов молчал.

В октябре, в этом же кабинете, между шкафом и календарём за позапрошлый год, Гринько сказал ему: приходите ко мне, если ещё раз увидите эту линию. Не в отдел приходите. Ко мне.

Линии на шее Кораблёва не было. Астахов проверил первым делом.

— Аркадий Львович. Что было в девяносто восьмом?

Гринько поднял голову.

— Вы запомнили.

— Я всё запоминаю.

Эксперт помолчал, поправил календарь, которому три года было всё равно, и сказал:

— Потом. Не сегодня. Идите работайте, у вас труп, а у меня их сегодня три, и два из них скучные.

В коридоре Зинаида Марковна пила чай и грелась о батарею всем корпусом.

— Михал Сергеич!

— Зинаида Марковна.

— Вы к нам зачастили.

— Работа такая.

— Работа, — вздохнула она. — Я вот тридцать лет тут сижу, и мне кажется, я всё видела. А сегодня привезли этого вашего, и я его в холодильник катить не стала.

Астахов остановился.

— Почему?

— А зачем? — сказала Зинаида Марковна и посмотрела на него поверх очков. — Он и так холоднее холодильника.

— Значит, так, — сказал Гурьев. — Что у нас есть?

Кабинет на третьем этаже был по-прежнему единственным тёплым помещением в управлении, и в нём по этому случаю всегда сидели все, кому надо и не надо.

— У нас есть труп с признаками переохлаждения в квартире с центральным отоплением, — сказал Астахов. — Дверь была заперта изнутри на два оборота, ключ в замке. Окна заклеены. Следов проникновения нет. Ценностей не тронуто. Телефон на зарядке, последняя активность — второе декабря, двадцать три сорок.

— Проверяли утечку газа?

— Проверяли. Плита электрическая, газа в доме нет с двухтысячного.

— Угарный?

— Печей нет, каминов нет, автосервиса под окнами нет.

— Холодильник? — вдруг спросил Шмелёв. — Ну, промышленный какой-нибудь. Азот. Я читал, был случай, у мужика в подвале...

— Костя.

— Я предлагаю варианты, — обиделся Шмелёв. — Меня для этого держат.

— Тебя держат, потому что ты дешевле, чем ставка, — сказал Гурьев. — Астахов. Мне через два часа звонить в главк. Что я им говорю?

— Скажите, что проверяем версию несчастного случая и опрашиваем окружение.

— А на самом деле?

Астахов положил на стол лист.

— На самом деле, Валерий Тимофеевич, я хочу поднять по этому адресу всё за шесть лет.

— Зачем?

— Затем, что предыдущая жительница этой квартиры умерла в феврале прошлого года. От переохлаждения. При открытой форточке. Вопросов не задавали, потому что ей было восемьдесят четыре и на улице стояло минус тридцать.

Гурьев положил ручку.

— Ты хочешь сказать, что в одной квартире дважды?

— Я хочу проверить, — сказал Астахов, — не дважды ли в одном доме.

Дом на Мебельщиков, пять, обходили в тот же день, вчетвером: Астахов, Шмелёв, Радченко и стажёр Витя, которого дали «для галочки» и который в первой же квартире умудрился наступить на кота.

Шестьдесят квартир. Заселено сорок одна.

Дом был не просто старый — дом был доживающий. Расселение обещали третий год, две квартиры стояли с заваренными дверями, в четвёртом подъезде на площадке первого этажа сложили в углу чей-то диван и уже не убирали.

— Мужики, вы по холоду? — спросила женщина из шестнадцатой, не снимая цепочку. — Так я в управляющую четыре раза писала.

— По какому холоду?

— По нашему. — Цепочка звякнула, дверь открылась шире. — У нас, знаете, дом такой: в одной квартире печёт, в другой стынет. Вот у Ковалёвых на втором — сорок градусов, они форточку круглый год держат. А у меня в спальне стенка ледяная. Прямо мокрая изнутри.

— С какого года?

— Да всегда. — Она подумала. — Хотя нет. Раньше просто прохладно было. А последние лет пять — как в погребе.

Астахов записал: «Пять лет».

В двадцать пятой, через стенку от Кораблёва, жила Зинаида Егоровна Сотник, восьмидесяти одного года, и у Зинаиды Егоровны было натоплено так, что запотели очки у стажёра Вити.

— Проходите, проходите, — сказала она. — Только не разувайтесь, у меня полы холодные.

Полы были горячие.

Она усадила их за стол, поставила вазочку с сушками и рассказала про Дениса всё, что знала: тихий, вежливый, здоровался, один раз чинил ей смеситель и денег не взял.

— А про Зою Петровну расскажете?

Зинаида Егоровна перестала улыбаться.

— Зоеньку я двадцать лет знала, — сказала она. — Мы с ней в один год сюда въехали. Она умерла, а я вот сижу.

— Вы её видели перед этим?

— Видела. За два дня. — Старуха разгладила скатерть. — Она мне сказала: Зина, у меня в квартире зима. Я говорю: закрой форточку. А она: я закрыла, а зима не уходит.

Шмелёв поднял голову от блокнота.

— Так и сказала? «Зима не уходит»?

— Так и сказала.

— А ещё что говорила?

— Что деньги потеряла, — сказала Зинаида Егоровна. — Она их всё искала. Не пенсию, вы не подумайте. Копеечку какую-то старую, медную. Говорит: была под порогом, а теперь нету. Я ей: Зоя, тебе восемьдесят четыре, ты и меня забываешь.

Астахов не поднял головы от блокнота.

— Копеечку под порогом.

— Ну, это она чудила. — Старуха махнула рукой. — Она много чудила под конец. То зеркала завесит, то воду в тазу у двери держит.

В коридоре, уже прощаясь, Астахов задержался.

Порог у Зинаиды Егоровны был старый, деревянный, разбухший, и одна половица у самой двери сидела неровно.

— Зинаида Егоровна. Можно?

Он присел и поддел половицу ключом.

Под ней, в слое сухой пыли, лежала монета.

Медная, потемневшая до черноты, размером с пятак, старая — не советская. С одного края у неё была проточина, как будто кто-то долго тёр её о камень в одном и том же месте.

Монета была холодная. Настолько холодная, что Астахов, взяв её голыми пальцами, тут же переложил в другую руку.

— Ой, — сказала Зинаида Егоровна. — А это откуда?

— Не знаете?

— Первый раз вижу.

— Кто у вас бывает в квартире?

— Да кто у меня бывает. — Она стала считать. — Сын из Ключей, раз в месяц. Слесарь приходил в сентябре. Ну и Тамарочка.

— Тамарочка?

— Из социальной службы. — Старуха улыбнулась, и улыбка была тёплая, настоящая. — Она нам продукты носит, кто один живёт. Дай ей бог здоровья, она у нас в доме половину подъезда обслуживает. И Зоеньке носила, двенадцать лет.

Астахов положил монету в пакет для вещдоков, и Лида потом записала её как «предмет из белого металла с признаками окисления, назначение не установлено».

Он вышел на улицу последним.

У подъезда, отряхивая с плеч снег, стоял человек в хорошем пальто и говорил в телефон:

— Да не будет там никакого расселения до весны. Слушай меня: пока они собрание не проведут... Да мне-то что. Мне бы четыре квартиры добрать, и я из этой ямы выхожу.

Он увидел Астахова, договорил уже тише и убрал телефон.

— Бортко, — представился он сам, без просьбы. — Валентин Бортко, я тут по недвижимости работаю. Вы из полиции?

— Из полиции.

— Про Кораблёва? — Бортко покачал головой. — Слышал. Молодой мужик. Вы вот что: вы там про дом поспрашивайте. Мне в этом доме за пять лет три сделки развалились. Люди заходят посмотреть и выходят через минуту.

— Почему?

— Говорят, холодно, — сказал Бортко. — А я вам как профессионал скажу: не холодно. Я там сам зимой по три часа сижу. Просто дом мёртвый. Это чувствуется.

Глава 7. Шесть зим

Справку Шмелёв делал два дня и принёс её с таким лицом, с каким приносят счёт за ремонт.

— Значит, так, — сказал он, расчищая локтем стол. — Мебельщиков, пять. Шесть лет. Я поднял всё: скорую, участковых, ЗАГС, наши отказные. Готов?

— Готов.

— Не готов. — Шмелёв разложил листы веером. — За шесть лет по этому адресу умерло девятнадцать человек. Дом старый, жильцы старые, это норма, я сравнил с соседними — там примерно столько же. Но.

Он вытащил четыре листа и положил отдельно.

— Из девятнадцати — пять зимних. И вот эти пять я тебе сейчас прочитаю.

Астахов слушал, не перебивая.

— Февраль, шесть лет назад. Гуменюк Павел Тарасович, семьдесят девять, квартира одиннадцать. Найден дома. «Переохлаждение», окно было приоткрыто.

Январь, четыре года назад. Ярош Лидия Михайловна, восемьдесят шесть, квартира сорок. «Острая сердечная недостаточность», но фельдшер в карте написал: «в квартире выраженно холодно, температура не измерялась».

Декабрь, три года назад. Козинец Раиса Фёдоровна, восемьдесят восемь, квартира три. «Переохлаждение».

Февраль прошлого года. Мельник Зоя Петровна, восемьдесят четыре, квартира двадцать семь. «Переохлаждение».

И теперь Кораблёв Денис Игоревич, тридцать четыре, та же двадцать седьмая.

Шмелёв положил последний лист.

— Четыре старика и один молодой, — сказал он. — За шесть лет.

— Что общего у стариков?

— Вот тут начинается интересное. — Шмелёв достал ещё пачку. — Все четверо жили одни. Ни у кого не было в квартире прописанных родственников. Все четверо были собственниками, не наниматели. И все четыре квартиры в течение полугода после смерти были проданы.

— Кому?

— По-разному. Разные покупатели, разные конторы, ни одного повтора. — Шмелёв ткнул пальцем. — Но три из четырёх сделок сопровождал один и тот же агент. Угадаешь?

— Бортко.

— Бортко Валентин Юрьевич, — кивнул Шмелёв. — Индивидуальный предприниматель, работает по городу двенадцать лет, две жалобы в прокуратуру, обе прекращены.

Астахов подвинул к себе листы и перечитал их сам, медленно.

— А четвёртая?

— Что четвёртая?

— Ты сказал: три из четырёх сделок вёл Бортко. Четвёртая чья?

Шмелёв полистал.

— Козинец, квартира три. Тут вообще без агента. Наследство по завещанию. Завещание оформлено за четыре месяца до смерти, у нотариуса Пахомовой, всё чисто.

— Кому завещание?

— Дальней родственнице. — Шмелёв прищурился на строчку. — Некая Сотник Тамара Ильинична, племянница по мужу.

Астахов поднял голову.

— Как?

— Сотник Тамара Ильинична. А что?

— В двадцать пятой квартире живёт Сотник Зинаида Егоровна.

Шмелёв посмотрел на него, потом на бумагу, потом снова на него.

— Однофамильцы, — сказал он. — Ну мало ли. Северодольск маленький, Сотников тут как собак.

— Проверь.

— Проверю. — Шмелёв записал и, не поднимая головы, добавил: — Мишань, только ты учти: у нас пока не убийство. У нас пока пять естественных смертей и один необъяснимый труп. Гурьев тебе на это скажет: старики зимой умирают, майор, такова жизнь.

— Гурьев мне это уже сказал.

— И?

— И дал неделю.

Валентин Юрьевич Бортко пришёл сам, без повестки, на следующее утро, и с порога положил на стол папку.

— Тут всё, — сказал он. — Договоры, выписки, платёжки. Я знаю, как это выглядит. Три квартиры в одном доме за шесть лет — конечно, вы придёте. Я бы тоже пришёл.

Он сел, снял хорошее пальто и остался в хорошем свитере.

— Валентин Юрьевич, — сказал Астахов. — Как вы узнавали, что квартира освободилась?

— Из объявлений, — сказал Бортко. — Наследники сами вывешивают. Я вам больше скажу: я в этом доме вообще не хотел работать. Он неликвидный. Расселение обещают, а сроков нет; берёшь дёшево, а продать не можешь.

— И всё-таки взяли три.

— И всё-таки взял три, и на двух прогорел. — Он развёл руками. — У меня сейчас две квартиры висят там мёртвым грузом, я за них коммуналку плачу. Хотите, покажу квитанции? Я их и вожу с собой, я на них смотрю по вечерам, чтобы не забывать, какой я умный.

Шмелёв, сидевший у окна, хмыкнул.

— А давление на жильцов? — спросил Астахов.

Бортко помолчал.

— Было, — сказал он. — Не то, о чём вы думаете. Я хожу и уговариваю. Я звоню. Я оставляю визитки в дверях. Один раз я старушке из сорок первой три месяца носил творог, потому что она сказала, что подумает. Она подумала и не продала. Творог я ей носить перестал, и вот это, наверное, единственное, за что мне стыдно.

— Где вы были со второго на третье декабря?

— В Ключах, — сказал Бортко без паузы. — С двадцать девятого ноября по пятое декабря. Показывал участки, там у меня три клиента, гостиница «Сосны», можете проверить по карте, я картой платил.

Проверили. Совпало.

Он уже одевался, когда Астахов спросил:

— Валентин Юрьевич. Вы сказали в прошлый раз: дом мёртвый, это чувствуется. Что вы имели в виду?

Бортко застегнул пальто, помолчал, и лицо у него стало другое — не деловое.

— Я вам скажу, а вы не пишите, — попросил он. — Я в этом доме показывал квартиру в позапрошлом январе. Пришли супруги, молодые, с ребёнком. Ходят, смотрят, вроде нравится. И вдруг девочка — ей года четыре — подходит к окну и говорит: мама, а тут тётя стояла.

— И?

— И всё. — Бортко пожал плечами. — Они ушли. А я потом ещё полчаса там был, один. И знаете, что я вам скажу? Я стоял у того же окна и у меня руки замёрзли до боли. В пальто. В квартире с работающей батареей.

— Вы про это кому-нибудь рассказывали?

— Кому? — Бортко усмехнулся. — Я риелтор. Мне за такие рассказы клиентов не дадут.

* * *

Тамару Ильиничну Сотник Астахов нашёл в четверг, в отделении социального обслуживания на Полевой, среди картонных коробок с гречкой и стопок ведомостей.

Ей было около пятидесяти. Полная, круглолицая, с той особой уютной осанкой, которая бывает у людей, привыкших наклоняться к чужой постели. На столе у неё стоял термос и две кружки.

— Ой, садитесь. — Она подвинула стул. — Чаю?

— Спасибо, нет.

— А я выпью, если позволите. Я с восьми на ногах. — Она налила и обхватила кружку обеими ладонями, и Астахов машинально отметил, что руки у неё красные, обветренные, как у человека, который много бывает на улице. — Вы по Денису?

— По Денису.

— Господи, какая нелепость. — Тамара Ильинична вздохнула. — Молодой ведь. Я его знала немножко, он у Зоеньки квартиру снимал.

— Вы носили продукты Зое Петровне Мельник?

— Двенадцать лет. — Она сказала это спокойно, не хвастаясь. — Она у меня была самая давняя. Я к ней ещё в девяносто девятом ходила, когда только пришла в службу.

— Скольких вы обслуживаете сейчас?

— Двадцать два человека. — Она отставила кружку и полезла в ящик. — Вот, если хотите, список. Мне скрывать нечего, у нас всё под роспись: пришла, отдала, расписалась.

Астахов посмотрел список.

Мебельщиков, пять — девять фамилий. Из них шесть — одинокие собственники.

— Тамара Ильинична. У вас есть ключи от квартир?

— От семи, — сказала она. — Кто сам не встаёт, тот отдаёт ключ. Всё оформлено, есть заявление, есть журнал выдачи. Хотите, покажу?

— Покажите.

Она показала. Журнал был в порядке, заявления были на месте, подписи стояли.

— А от квартиры Козинец Раисы Фёдоровны у вас был ключ?

Тамара Ильинична не изменилась в лице. Совсем.

— Был, — сказала она. — Раиса Фёдоровна мне тётка по мужу. Я к ней и по службе ходила, и так.

— Она оставила вам квартиру.

— Оставила. — Она посмотрела Астахову в глаза. — Я знаю, как это выглядит, вы не первый спрашиваете. Мне тогда участковый душу вынул. Только вы поймите: у неё никого не было. Совсем никого. Она мне сама сказала: Тома, я не хочу, чтобы после меня государство квартиру забрало и там чужие жили. Я ей: тётя Рая, не надо. Она: надо.

— Вы её продали?

— Продала, — сказала Тамара Ильинична. — Через год. Я на эти деньги сыну операцию сделала, у него позвоночник. Вот, если хотите, справки.

Справки были. Астахов посмотрел на них и почувствовал то неприятное, знакомое, что бывает, когда человек предъявляет тебе своё самое больное место и оно оказывается настоящим.

— И вот ещё что, Тамара Ильинична. Вопрос покажется странным.

— Ничего, я привычная.

— Вам не холодно в этом доме?

Она засмеялась — просто, по-домашнему.

— Мне-то? Мне везде тепло. Я, миленький, с Севера, я в Заполярье двадцать лет прожила. У меня в квартире зимой окно нараспашку, соседи ругаются.

Уже в дверях, застёгивая куртку, Астахов оглянулся.

Тамара Ильинична всё так же сидела, обхватив кружку ладонями, и держала её у самого лица, и пар от чая шёл в её сторону, и она дышала этим паром так, как дышат замёрзшие.

* * *

Девятого декабря, в семь утра, дежурный передал вызов на Мебельщиков, пять, квартира двадцать пять.

Астахов приехал раньше опергруппы и дважды не попал ключом в замок зажигания, когда парковался.

Дверь в двадцать пятую была приоткрыта.

Из квартиры тянуло холодом.

Зинаида Егоровна Сотник лежала на полу в коридоре, ногами к двери, будто шла открывать. На ней была ночная рубашка и один тапок. Второй тапок лежал у порога кухни.

Батареи в квартире были горячие. На кухонном окне стоял иней.

Астахов постоял в дверях, не входя, ровно столько, сколько нужно, чтобы взять себя в руки, и понял, что этого времени не хватит.

Он присел у порога и поддел половицу.

Пыль. Пустое место в пыли — прямоугольный след, чистый, без единой пылинки, размером с пятак.

Монету он забрал сам, четыре дня назад, и она лежала в сейфе у Лиды под номером в описи.

— Михаил Сергеевич? — сказал за спиной Радченко. — Вы чего в коридоре сидите?

Астахов встал.

— Радченко. Кто последний к ней заходил?

Участковый уже листал планшет — он всегда всё листал первым, за это его и держали.

— Соцработник, — сказал он. — Восьмого числа, в шестнадцать десять. Роспись есть, я в подъезде камеру смотрел, она в шестнадцать ноль пять зашла, в шестнадцать двадцать вышла. Пятнадцать минут.

— С чем зашла?

— С пакетом. Крупа, хлеб, кефир. — Радченко пожал плечами. — Она всегда с пакетом.

— А вышла с чем?

Радченко открыл рот, закрыл и полез отматывать запись.

— С пустыми руками, — сказал он через минуту. — Вышла с пустыми руками.

— Пакет?

— Пакет, видимо, там оставила. — Участковый посмотрел на Астахова. — А что не так?

Астахов не ответил.

Он смотрел в квартиру, где на полу лежала женщина, поившая его чаем с сушками четыре дня назад, и думал не про пакет.

Он думал про то, что забрал из-под её порога монету — единственное, что там лежало, — и через четыре дня она умерла.

Глава 8. Зимняя деньга

— Астахов, — сказал Гурьев, — я тебя очень прошу. Скажи мне слово «теплотрасса».

— Валерий Тимофеевич.

— Скажи. Одно слово. Мне больше ничего не надо.

Он держал в руке свежий «Северодольский вестник», и на второй полосе стояло: «Дом, в котором мёрзнут. Два трупа за неделю на Мебельщиков». Подпись: В. Кисляк.

— Она уже была в доме, — сказал Гурьев. — Она обошла четыре квартиры и записала всех, кто жалуется на холод. Она пишет, что дом на балансе у управляющей компании, у которой шесть предписаний, и что жильцы четыре года писали в администрацию. Ты понимаешь, куда это едет?

— В комиссию по ЖКХ.

— В комиссию по ЖКХ, — кивнул Гурьев. — И меня это устраивает, потому что комиссия по ЖКХ — это не серия. Мне сегодня из главка звонили и спросили: у вас там что, второй Заречный парк? Астахов, у меня в октябре был маньяк в парке, теперь у меня дом, где люди мёрзнут насмерть при плюс двадцати четырёх. Я двадцать лет служу, и у меня за двадцать лет такого набора не было.

— Я не могу дать вам теплотрассу, — сказал Астахов. — В доме нет неисправностей отопления. Температура в норме во всех обследованных квартирах, включая обе, где были трупы. Замеры делали при мне, дважды, разными приборами.

— Тогда дай мне версию, которую я могу произнести вслух.

Астахов положил на стол лист.

— Мебельщиков, пять. Шесть лет. Пять смертей зимой, четыре из них — одинокие собственники квартир. Все квартиры после смерти перешли к третьим лицам: три продажи через агента Бортко, одна — по завещанию к Сотник Тамаре Ильиничне, сотруднику социальной службы, которая обслуживает в этом доме девять человек и имеет ключи от семи квартир.

Гурьев читал молча.

— Дальше, — сказал он.

— Девятого декабря умирает Сотник Зинаида Егоровна, двадцать пятая квартира. Восемьдесят один год, одинокая собственница. Последней в квартире была та же Сотник Тамара Ильинична — восьмого декабря, шестнадцать ноль пять, зафиксировано камерой в подъезде.

— Однофамилицы?

— Нет. — Астахов положил второй лист. — Тамара Ильинична одиннадцать лет была замужем за Сотником Андреем Витальевичем, сыном погибшей. Он умер восемь лет назад. У них сын, двадцать три года, инвалид второй группы.