Тёмная сторона Северодольска. Сборник рассказов

Гурьев поднял глаза.

— Наследник?

— По праву представления — да, наравне со вторым сыном.

Гурьев положил лист и потёр лицо ладонями.

— Астахов, — сказал он наконец. — Вот теперь я тебя слушаю по-человечески. Что она с ними делает?

И это был единственный вопрос, на который Астахов не мог ответить.

— Не знаю, — сказал он.

— Как — не знаешь? Ты мне их принёс, ты мне мотив нарисовал, у тебя доступ, у тебя корысть, у тебя даже родство. Способ где?

— Способа нет.

— Отравление?

— Гринько проверил всё, что можно проверить. Чисто.

— Она их морозила? Кондиционер? Окно открывала, потом закрывала?

— Валерий Тимофеевич, чтобы человек умер от переохлаждения, нужно много часов при низкой температуре. Восемь, десять, двенадцать. Соседи снизу и сверху ничего не заметили. В обеих квартирах отопление работало всё время. Никаких приборов не найдено. Никаких следов проветривания. Ничего.

Гурьев долго молчал.

— Тогда у меня для тебя плохая новость, — сказал он. — Без способа ты её не возьмёшь. И ты это знаешь лучше меня.

— Знаю.

— Иди ищи способ. — Гурьев отвернулся к окну. — И знаешь что, Астахов? Ты в октябре так же стоял. И тогда у тебя тоже не было способа, а потом подозреваемый упал в траншею.

Пауза была короткая, но она была.

— Это к чему? — спросил Астахов.

— Это к тому, что я не хочу второй раз подписывать такую же проверку, — сказал Гурьев, не оборачиваясь. — Иди.

* * *

В подвал на Тополиной он приехал в тот же вечер и просидел там до трёх ночи.

За два месяца подвал перестал быть чужим. Астахов вкрутил четвёртую лампу, притащил из дома старое кресло, а на ящике с железом теперь лежал его блокнот и лежала пачка выписанных карточек — он завёл на бестиарий картотеку, потому что искать в «Книге родов и обличий» было невозможно: она шла не по алфавиту, а по какой-то родовой логике, которую он всё ещё не понимал.

«Студёную» он нашёл на семьдесят четвёртом листе.

«СТУДЁНАЯ (подполье, старое русло, остывшая печь).

Обличье: девочка лет семи, реже — женщина в белом; на стекле оставляет ладонь без узора.

Признаки места: иней изнутри; тепло в трубах есть, а в комнате его нет; собака не идёт в дверь; в квартире тише, чем должно быть.

Повадка: берёт у спящего тепло малой мерой, и человек наутро зябнет и пьёт горячее. Ходит там, где под домом идёт старая вода. Дальше своей воды не уходит.

Особо: студёная не выбирает и не гневается. Она идёт туда, где ей не положено откупа.

Об откупе: деньга медная, потёртая о камень с одного края, кладётся под порог хозяином дома. Пока деньга лежит, студёная берёт деньгу и уходит. Кто вынет деньгу из чужого порога, тот и убил хозяина, а не студёная.

Приговор: БЕЗВРЕДНА при откупе. Не истреблять. Держать в отдалении живым огнём: свечой, лучиной, спичкой. Электрический свет её не берёт.»

Астахов дочитал и долго сидел, не двигаясь.

Потом он встал, подошёл к стеллажу, где стояли жестяные коробки из-под чая, и в третьей нашёл то, что искал.

Монеты. Десятка полтора. Медные, чёрные, все со сточенным краем.

Под ними лежала записка рукой деда, на четвертушке бумаги:

«Деньги льют не у нас и никогда не лили. Кто умеет их точить и класть — тот учился, и учился не в этом городе. Если увидишь, что деньги вынимают, — ищи не тварь, ищи руку.»

Астахов положил записку в карман, забрал три монеты и поднялся наверх.

Он сидел в машине во дворе, не заводя, и считал.

Зоя Петровна Мельник сказала соседке: «Копеечка была под порогом, а теперь нету». Через два дня она умерла.

Зинаида Егоровна Сотник не знала про монету у себя под порогом ничего — «первый раз вижу». Значит, положил кто-то другой; вероятно, тот же, кто клал их всю жизнь по этому дому, — кто-то из стариков, знавших обычай. Может быть, сама Зоя Петровна, которая ходила к соседке в гости двадцать лет.

Монету из-под порога Зинаиды Егоровны вынул Астахов.

Четвёртого декабря, в присутствии двух свидетелей, с занесением в опись, номер сорок один.

Девятого декабря Зинаида Егоровна умерла.

Он сидел в холодной машине и позволил себе ровно две минуты.

Потом завёл двигатель и поехал на Мебельщиков.

В квартиру двадцать семь он вошёл в половине первого ночи, своим ключом, оставленным следствием.

Печать он снял и потом наклеил обратно — это было нарушение, о котором никто не узнал, и оно было далеко не первым за эту осень.

В квартире стоял тот особый запах пустого жилья, где неделю не открывали окон. Мебель Зои Петровны, ковёр на стене, сервант с чашками. Вещей Кораблёва почти не было: сумка, чайник, зарядка, стопка книг про рыбалку.

Астахов поставил у порога свечу.

Свечи он купил в супермаркете на Кедрина, в отделе «Всё для дома», четыре штуки по двадцать девять рублей, и продавщица спросила, не отключают ли у них свет.

Он зажёг одну, сел на табурет посреди кухни и стал ждать.

Батарея под окном была горячая. Он специально положил на неё ладонь и подержал.

Через сорок минут стало холодно.

Не постепенно. Просто в какой-то момент Астахов понял, что видит собственное дыхание, и что руки, лежащие на коленях, уже не чувствуют ткани, и что часы на плите показывают ноль пятьдесят три, а он не помнит, как прошло полчаса.

Иней пополз по стеклу изнутри — быстро, толчками, как растёт трещина.

— Я тебя вижу, — сказал Астахов.

Она стояла у окна.

Девочка лет семи, в чём-то длинном и светлом, босая, с волосами, которые лежали на плечах слишком ровно, будто их приклеили. Лица он потом вспомнить не смог — только что оно было, и что оно было спокойное, и что оно ничего у него не просило.

Она посмотрела на свечу и отступила на полшага.

— Ты здесь живёшь, — сказал Астахов.

Она не ответила. Она вообще, кажется, не умела отвечать.

Она подняла руку и приложила ладонь к стеклу с внутренней стороны, и на инее остался отпечаток — маленький, гладкий, без узора.

Потом она повернулась к порогу и посмотрела вниз, на то место, где половица.

Смотрела долго.

— Там пусто, — сказал Астахов. — Я знаю.

Свеча качнулась и почти легла, и Астахов прикрыл её ладонью, и в этот момент холод шагнул ближе — он именно шагнул, как шагает человек, и Астахову захотелось лечь на пол, потому что на полу, наверное, теплее.

Он вытащил из кармана медную деньгу и положил её на подоконник.

Девочка посмотрела на монету.

Потом на него.

Потом — и это было хуже всего — она чуть наклонила голову набок, точно так же, как наклоняла её старуха у родника в Заречной роще два месяца назад, и Астахов с холодной ясностью понял, что все они делают этот жест одинаково и что это не совпадение, а что-то вроде общего языка, которого он не знает.

Монета исчезла с подоконника.

Он не увидел как. Иней на стекле начал таять — сверху вниз, полосами, — и по подоконнику побежала вода, и батарея, к которой он снова прижал ладонь, была горячая, и в кухне сразу стало душно, как бывает душно в натопленной квартире зимой.

Часы на плите показывали два семнадцать.

Астахов сидел на табурете, держа в руке потухшую свечу, и у него мелко тряслись плечи — от холода, сказал он себе, и почти в это поверил.

Он не спал в эту ночь.

Он ездил по городу до пяти утра, потом взял кофе на заправке на Кедрина, и заправщица, увидев его лицо, спросила, всё ли в порядке, и он сказал, что всё в порядке.

* * *

— Ты домой вообще заходил? — спросил Шмелёв вместо «здравствуй».

— Заходил.

— Ага. И побрился, я вижу, вчерашней бритвой. — Шмелёв подвинул ему стакан. — Пей. Я в этот раз даже не записал на тебя.

— Спасибо.

— Не благодари, у меня карта заблокирована, я взял у Радченко. — Шмелёв сел и хлопнул по папке. — Так. Я сделал, что ты просил, и мне это не нравится.

— Что именно?

— Всё. — Он раскрыл папку. — Журнал выдачи ключей социальной службы. Двадцать два подопечных у Сотник, семь ключей. Всё оформлено, всё под роспись, комар носа не подточит. Я поднял камеры в подъездах по всем пяти датам. Мебельщиков, пять — камера только в первом подъезде, поставили три года назад. По двум эпизодам из пяти она в кадре есть, накануне, во второй половине дня. По остальным трём — камеры не было или её не поставили.

— То есть в двух случаях она была накануне.

— И в обоих случаях у неё была законная причина: разнос продуктов по графику. — Шмелёв поднял палец. — И вот тут интересное. Я взял её ведомости за шесть лет. Она ходит по графику, вторник и пятница, как часы. И четыре раза за шесть лет она приходила вне графика.

Астахов поднял голову.

— Когда?

— За один-три дня до каждой смерти. — Шмелёв положил четыре листа. — Гуменюк — приход в среду, в графике четверг. Ярош — в понедельник. Козинец — в субботу, а она по субботам вообще не работает. Мельник — в четверг. И к Зинаиде Егоровне восьмого декабря — тоже вне графика, у неё стоял девятый.

— Причина указана?

— Указана. «По просьбе подопечного». Везде одинаково, одним почерком.

Шмелёв откинулся на стуле.

— Мишань, я двенадцать лет в розыске, и я тебе скажу как есть: это очень красивая схема и очень плохое дело. Присяжным ты покажешь, что тётка приходила к старикам чаще, чем обязана. Тётка на это ответит, что она добрая. И знаешь что? Она не соврёт. Я вчера был в её отделении. Я там два часа сидел. Её там любят.

— Я знаю.

— И у нас нет способа, — сказал Шмелёв. — Нет способа, нет орудия, нет следа. Прокурор нас выгонит и будет прав.

Астахов подвинул к себе список из двадцати двух фамилий.

— Костя. Смотри сюда. Одинокие собственники, без прописанных родственников. Кто остался?

Шмелёв провёл пальцем.

— На Мебельщиков — двое. Балаян Софья Аршаковна, семьдесят шесть, второй подъезд. И Пётр Игнатьевич Волох, восемьдесят три, четвёртый подъезд, квартира пятьдесят четыре. — Он поднял бровь. — А почему ты спрашиваешь про собственников?

— Потому что она наследует не у всех.

— Она вообще ни у кого не наследует, кроме тётки.

— Пока, — сказал Астахов.

Шмелёв посмотрел на него, потом молча взял телефон и позвонил в Росреестр, и они просидели на линии сорок минут, и на сорок первой Шмелёв сказал:

— Ну вот и приехали.

— Что?

— Волох Пётр Игнатьевич. Квартира пятьдесят четыре, Мебельщиков, пять. — Шмелёв читал с экрана. — Четырнадцатого ноября сего года у нотариуса Пахомовой оформлено завещание. Наследник — Сотник Тамара Ильинична.

В кабинете стало тихо.

— Три недели назад, — сказал Астахов.

— Три недели назад. — Шмелёв убрал телефон. — Мишань, я беру назад про прокурора. Прокурор нас выслушает.

Он собрал бумаги и вдруг сказал, не поднимая головы:

— Слушай. Пока не забыл. Я тут на прошлой неделе запросил кое-что не по этому делу.

— Что?

— Записи с камер Северного моста. За апрель.

Астахов очень медленно поставил стакан.

— Зачем?

— Затем, — сказал Шмелёв. — Ты в октябре мне не ответил на один вопрос, а я, знаешь, не привык, когда мне не отвечают. Я подумал: ладно, я сам посмотрю. Там всё равно материал закрыт, я имею право.

— И?

— И мне пришёл ответ. — Шмелёв достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и положил на стол. — Читай.

Астахов прочитал.

«На ваш запрос сообщаем, что видеоматериалы за указанный период уничтожены в связи с истечением срока хранения (30 суток). Дополнительно сообщаем, что резервное копирование по камерам № 4, 7, 9 в указанный период не производилось в связи с проведением работ.»

— Обычная бумага, — сказал Шмелёв. — Я такие сто раз получал.

— Обычная.

— Только я перед этим позвонил в подрядную организацию и спросил, что за работы. — Шмелёв смотрел на него в упор. — Мне ответили, что никаких работ в апреле по мосту не проводилось. Ни в апреле, ни в марте, ни в мае.

Астахов сложил лист и вернул его.

— Костя. Убери это.

— Почему?

— Потому что я тебя прошу.

— Это не ответ, — сказал Шмелёв.

— Другого у меня нет.

Шмелёв убрал лист в карман — медленно, без обиды, и это было хуже, чем если бы он хлопнул дверью.

— Знаешь, — сказал он, вставая, — я тут подумал: а ведь ты меня в октябре в парк не взял. И живой остался. — Он взял свою куртку. — А если бы не остался? Я бы, между прочим, до пенсии объяснял, почему напарник поехал один.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь, — сказал Шмелёв беззлобно. — Пошли. Нам к Волоху надо, пока он живой.

Глава 9. Что помнит мать

Нина Егоровна Астахова жила на Полевой, в доме с аптекой на первом этаже, и открыла дверь раньше, чем сын успел позвонить второй раз.

— Я тебя из окна видела, — сказала она. — Ты машину криво поставил.

— Там снег.

— Там всегда снег. Разувайся.

Ей было шестьдесят два. Тридцать один год она проработала в городской библиотеке на Стеклова, из них восемнадцать — заведующей читальным залом, и это было видно по квартире: книги стояли не как у деда, вповалку, а по системе, и на подоконнике лежал карандаш.

Отца Астахов не помнил. Фамилия у них с Настей была материнская, дедова, и в детстве он этим гордился, не зная почему.

Они сели на кухне. Мать поставила чайник, достала варенье, спросила про работу, он ответил, что работа идёт, она спросила, ест ли он, он сказал, что ест.

Так они разговаривали восемь месяцев.

— Мам, — сказал Астахов. — Я был у деда в доме.

Чайник щёлкнул.

Нина Егоровна не обернулась. Она стояла спиной, у плиты, и Астахов смотрел, как у неё поднимаются и опускаются плечи — раз, второй.

— Ну, — сказала она. — Наконец-то.

— Ты знала.

— Я знала, что рано или поздно. — Она разлила чай, села напротив и посмотрела на него прямо. — Настя тебе ключ оставила?

— Оставила.

— Значит, она успела, — сказала мать, и лицо у неё дрогнуло только один раз. — Я боялась, что не успела.

Астахов положил на стол четвертушку бумаги — записку деда про деньги.

Мать взяла её, прочитала и вернула, не изменившись в лице.

— Мам.

— Что?

— Ты видишь?

Нина Егоровна долго молчала.

— Видела, — сказала она наконец. — До тридцати четырёх лет. Потом перестала.

— Как — перестала?

— Как перестают, — сказала она. — Отворачиваешься. Один раз, второй, десятый. Не смотришь в отражение, не смотришь в толпу, не смотришь на того, кто стоит слишком ровно. Года через три начинает получаться само. Через пять — уже не отличаешь: то ли нету никого, то ли ты не глядишь. — Она отпила чай. — Я двадцать восемь лет не смотрю, Миша. И я до сих пор не знаю, вылечилась я или ослепла.

— Почему?

— Потому что вас было двое, — сказала мать. — И потому что я осталась одна с двумя.

Астахов сидел, положив ладони на стол.

— Дед писал: «из всех троих она одна с головой». Кто третий?

— Пашка, — сказала Нина Егоровна. — Твой двоюродный. Сын дядь Вити. Ты его не помнишь, вы виделись, когда тебе было шесть. — Она поморщилась. — Он в другом городе. Он от этого всего ушёл дальше, чем я.

— Он тоже?

— Он — тоже. — Мать поставила чашку. — И давай мы про Пашку сейчас не будем. У меня к тебе просьба: спрашивай про что-нибудь одно. Я двадцать восемь лет молчала, я не могу вывалить это всё за один вечер.

— Хорошо, — сказал Астахов. — Тогда девяносто восьмой.

Нина Егоровна вздрогнула.

Это было очень заметно — на кухне, где горела одна лампа над столом, и где было тихо, и где мать держала чашку двумя руками.

— Почему девяносто восьмой?

— Потому что в девяносто восьмом эксперт, с которым я работаю, вскрывал утопленника из Ключей и не смог написать причину смерти. Потому что дедова двенадцатая тетрадь обрывается, и в ней вырваны две страницы. И потому что Настя за месяц до смерти спрашивала деда про тавро.

Мать поставила чашку.

Потом встала, вышла в комнату и вернулась с конвертом.

Конверт был обычный, почтовый, старый, с советским ещё гербом на клапане. Она положила его на стол и села.

— Вырвала я, — сказала она. — В ноябре, когда отца хоронили. Приехала, спустилась, нашла последнюю тетрадь и вырвала. Я тогда думала, что вы никогда туда не полезете.

Астахов открыл конверт.

Два листа в клетку, исписанные знакомым дедовым почерком, слегка косым к концу строки.

«14 февраля. Приходил человек. Не тварь — человек, лет сорока, в пальто, вежливый. Сел, снял шапку, попросил воды. Сказал: Егор Кузьмич, вы человек уважаемый и род у вас старый, поэтому с вами говорят, а не считают.

Предложил договор. Условия простые: мы не смотрим в их сторону, они не смотрят в нашу. Мы не учим детей, они не трогают детей. Он так и сказал — «не учите ваших, и наши к вашим не придут». Сказал, у них это называется «мировая по крови» и что она у них с нашим родом была уже дважды: при прадеде и при прапрадеде.

Я спросил: а если откажусь. Он сказал: тогда всё будет как обычно, и это будет не быстро.

Я взял неделю на подумать.

21 февраля. Согласился. Записываю честно, чтобы потом не выдумывать себе красивого: я согласился не из страха за себя. У меня Нинка с двумя маленькими.

Условие с их стороны одно: у кого глаза открылись — тот их закрывает сам. Не учить. Не давать книгу. Не водить в подвал. Вырастут — и в третьем поколении не будет никого, кто видит, и мировая станет вечной, потому что мириться будет не с кем.

Он ушёл. Воду не допил. В стакане к вечеру стояла наледь, хотя в доме топили.»

Астахов дочитал и положил лист.

Про наледь в стакане он перечитал дважды.

— Дед его нарушил, — сказал он.

— Дед его нарушил, — кивнула мать. — В прошлом году. Настя к нему приехала сама, он ей всё показал, и он даже мне не сказал. Я узнала в марте, случайно, по её вопросам.

— И что ты сделала?

— Я с ней поругалась, — сказала Нина Егоровна ровным голосом. — Двадцать девятого марта. Я ей сказала: закрой глаза и живи. Она мне сказала: мам, я не умею отворачиваться, я не ты. — Мать посмотрела в чашку. — Одиннадцатого апреля её не стало.

В кухне было очень тихо. За стеной у соседей работал телевизор.

— Мам.

— Не надо, — сказала она.

— Мам. Мне надо знать одно. Настя говорила про тавро у Северного моста. За месяц до.

— Говорила. И мне говорила.

— Она понимала, что это значит?

— Она понимала лучше меня. — Нина Егоровна подняла глаза, и у неё были совершенно сухие глаза, и от этого стало по-настоящему страшно. — Она мне сказала: мам, там кто-то уже посчитан, и если посчитан один, значит, ходят по списку. Я ей ответила, что она себя накручивает.

Астахов молчал.

— Теперь ты, — сказала мать. — Ты ведь тоже не умеешь отворачиваться, я по тебе вижу с апреля. Я думала — работа. Потом поняла — нет.

— Я умею смотреть в другую сторону, — сказал Астахов. — Я не умею считать, что там ничего нет.

— Это одно и то же, Миша.

— Нет, — сказал он. — Это разное. Дед выбрал не смотреть — и он всё равно всё записывал в тетради. Он просто перестал ходить.

Мать усмехнулась, впервые за вечер.

— Он был упрямый, — сказала она. — И ты упрямый. И Настя была упрямая. Вся семья такая, и посмотри, чем это кончается.

Она встала, отнесла чашки в раковину и там, стоя спиной, сказала:

— Забирай конверт. Только знай, что я тебе его отдаю не потому, что согласна. Я тебе его отдаю, потому что ты всё равно найдёшь, а так хоть я буду знать, что ты знаешь.

В прихожей, уже одетый, Астахов остановился.

— Мам. Последнее. Ты этого человека видела?

— Один раз, — сказала Нина Егоровна. — В феврале девяносто восьмого, из окна. Он от нас пошёл к автобусу.

— Опишешь?

Она посмотрела на него как на маленького.

— Миша, — сказала она. — Прошло двадцать восемь лет.

— Всё-таки.

— Мужчина в пальто, — сказала мать. — Лет сорока. Он шёл по снегу и не оставлял следов, и я тогда сказала себе, что это потому, что мело.

Гринько принял его в морге на Заводской в понедельник, в конце дня, когда там уже никого не было, кроме Зинаиды Марковны, которая мыла коридор и ворчала на всех, кто шёл по мокрому.

— Идите за мной, — сказал эксперт.

Они спустились в архив — узкий длинный подвал, где на стеллажах стояли коробки с наклейками по годам, и лампочка горела через одну.

— Девяносто восьмой, — сказал Гринько, ведя пальцем по коробкам. — Вот. Тридцать первое января.

Он снял папку, сдул с неё пыль совершенно не медицинским жестом и положил на стол.

— Мужчина, около сорока пяти лет, — сказал Гринько. — Обнаружен в Ключах, у воды, в четырёх метрах от берега, на льду. Не в проруби, заметьте. На льду. Личность не установлена. Документов не было, заявлений о пропаже не поступало, отпечатки ничего не дали.

— Что вы написали?

— Я написал: «общее переохлаждение организма». — Гринько раскрыл папку. — А теперь я вам покажу, чего я не написал.

Он вынул фотографию. Чёрно-белую, зернистую, снятую плёночным аппаратом.

Шея. Тонкая линия наискось, ровная, как проведённая карандашом и стёртая.

Астахов смотрел на неё, наверное, полминуты.

— И вот второе. — Гринько положил рядом второй снимок. — Кисть правой руки. Видите?

Мужчина умер, сжав кулак. В кулаке был предмет — плоский, круглый, и его сфотографировали отдельно, на белом листе, с линейкой.

Медная монета. Потёртая с одного края.

— Вы её описали? — спросил Астахов.

— Я её описал как «монета неустановленного образца, изъята». — Гринько снял очки. — А через два дня из вещдоков её забрали. По запросу. Запрос был устный, приходил человек в пальто, показал удостоверение, я его не запомнил, а расписку он оставил, и расписка потерялась. Я тогда был молодой и сильно этому радовался, потому что дело закрыли и меня перестали дёргать.

— Аркадий Львович, — сказал Астахов. — Почему вы мне это показываете?

Гринько долго молчал.

— Потому что в октябре у меня в холодильнике лежали двое с этой линией, — сказал он. — А теперь у меня в холодильнике двое, которые замёрзли в тёплых комнатах. И потому что мне шестьдесят три года, Астахов, и я тридцать один год пишу «установлено», и я не хочу уйти на пенсию, имея в архиве три коробки, о которых я молчал.

Он закрыл папку и подвинул её через стол.

— Возьмите. Копию я сделал. Оригинал вернётся на место, и никто ничего не заметит, потому что за двадцать восемь лет эту коробку никто не открывал.

Астахов взял.

— И вот что, — сказал Гринько уже у лестницы. — Я не спрашиваю вас, что вы знаете. Я не хочу этого знать, у меня внуки. Но если вам когда-нибудь понадобится, чтобы в заключении стояло честное «механизм не установлен» вместо удобной ерунды — вы приходите.

— Спасибо.

— Не благодарите, — сказал Гринько. — Я это делаю не для вас. Я это делаю, чтобы в бумагах было правдиво. У меня, знаете, других способов быть порядочным человеком за тридцать один год не нашлось.

Глава 10. Живой огонь

Пётр Игнатьевич Волох, восьмидесяти трёх лет, бывший машинист тепловоза, жил в квартире пятьдесят четыре и не собирался никуда переезжать.

— Вы мне тут расселение не сватайте, — сказал он, впуская их. — Мне восемьдесят три. Я тут сорок лет живу, у меня тут окно на восток.

— Мы не по расселению, Пётр Игнатьевич.

— А по чему?

Астахов сел, не снимая куртки.

— Пётр Игнатьевич, вы четырнадцатого ноября были у нотариуса Пахомовой?

Старик сразу подобрался.

— Был.

— Завещание оформляли?

— Оформлял. — Он посмотрел на них поочерёдно. — А что, нельзя?

— Можно. Кому?

— Тамаре, — сказал Волох. — Из социальной. А кому мне ещё? У меня жена в две тысячи девятом, сын в две тысячи шестнадцатом, внуков нет. Я лежал в ноябре с ногой, так она ко мне через день ходила. Через день, понимаете? Не по бумажке, не по графику. Она мне бельё меняла.

Шмелёв кашлянул.

— Пётр Игнатьевич, а идея чья была? Ваша или её?

— Моя, — твёрдо сказал старик.

— Точно?

— Ну... — Он задумался, и это была честная задумчивость человека, который добросовестно вспоминает. — Она мне рассказывала про свою тётку. Что тётка тоже одна была и что квартира чужим досталась бы. Я и подумал.

— Когда рассказывала?

— В ноябре. Как раз когда с ногой лежал.

Астахов встал и прошёлся по комнате.

Квартира была вылизанная, стариковская: скатерть, сервант, календарь с тепловозом, на подоконнике — герань в трёх горшках.

— Пётр Игнатьевич. У вас под порогом ничего не лежит?

Волох посмотрел на него очень внимательно.

— А вы откуда знаете? — спросил он.

— Значит, лежит.

— Лежала, — сказал старик. — Копейка старая. Мне её Зоя Петровна дала лет пятнадцать назад, когда я овдовел. Сказала: положи под порог и не трогай. Я спросил — зачем. Она сказала: дом старый, под ним вода, а тебе теперь одному спать.