Без сохранений. Цена хода

Ульман сидел у стены и не вмешивался. Один раз он сказал: «Йен, по форме двенадцать нужна ещё отметка о носителе», — и Фенн сказал: «Спасибо, коммандер», и поставил отметку.

Потом Фенн развернул ко мне акт.

Я прочитал его и перечитал.

Акт был на одну страницу. В нём было шесть строк:

1. Контейнер служебный, опечатанный - 1 шт.

2. Носитель информационный - 1 шт.

3. Ключи доступа транспортной сети - 4 шт.

4. Документы на бумажном носителе - 11 л.

5. Носитель информационный (копия журнала) - 1 шт.

6. Папка с материалами личного характера - 1 шт.

— Что такое «папка с материалами личного характера»? — спросил я.

— Папка, которую вы предъявили шестой позицией, — сказал Фенн. — Там записи от руки, не на служебных бланках, без номеров и печатей. Такое проходит как материалы личного характера.

Триста двенадцать рапортов за девятнадцать лет. Двадцать три умерших. Девять от сердца.

Материалы личного характера.

— Фенн, — сказал я. — Это опись?

— Это акт приёма-передачи.

— Я спрашиваю про опись. Где указано, что именно находится на носителе в первой строке.

Фенн посмотрел на меня с некоторым недоумением.

— Генерал, на носителе сто девяносто тысяч записей. Опись содержимого информационного носителя не составляется. Описывается носитель.

— А если носитель окажется пустым?

— При вскрытии я проверил, что он читается, и внёс контрольную сумму. — Он показал мне строку мелким шрифтом внизу. — Вот. Если содержимое изменится, сумма не сойдётся.

— А если носитель потеряется?

— Тогда будет служебное расследование, — сказал Фенн уже тише.

— По факту утраты чего?

— По факту утраты носителя информационного, одна штука.

Вот оно.

В этих шести строках была знакомая вещь. Я видел её десятки раз в чужом коде и несколько раз в своём собственном, и каждый раз она выглядела безобидно.

Данные, у которых нет имени, не существуют. Есть ссылка на объект, объект лежит где-то в памяти, и пока на него кто-то смотрит, всё хорошо. Но стоит ссылке оборваться, и объекта просто нет. Никто даже не узнает, что он был: в журнале останется строка «объект, 1 шт.», и по ней ничего не восстановишь.

Чтобы вещь нельзя было потерять бесследно, у неё должно быть имя. Не одно на всех — своё у каждой части.

— Фенн, — сказал я. — Я прошу составить поимённую опись содержимого.

— Генерал, это не предусмотрено формой.

— Что именно не предусмотрено?

— Опись содержимого носителя, — повторил он терпеливо. — Так не делается. Вы представляете, сколько это займёт? Сто девяносто тысяч записей.

— Я не прошу описывать сто девяносто тысяч записей. — Я подтянул к себе лист. — Я прошу внести в акт двадцать две фамилии из списка Тобиаса Крейна, с должностями и датами. Четыре ключа — с их номерами и сроками продления. Отпечаток родовой подписи — шестнадцать байт, их можно записать в строку. И четырнадцать фамилий из папки шестой позиции, по которым есть заключение о смерти.

— Зачем?

Он спросил это без вызова. Ему правда было непонятно.

— Затем, что сейчас у меня на руках документ, по которому я сдал два куска железа и одиннадцать листов, — сказал я. — Я вёз их через три узла, и за них по дороге погибли двадцать пять человек. Если через месяц окажется, что носитель не читается, никто не сможет сказать, что на нём было. А если в акте стоят двадцать две фамилии, то их уже нельзя сделать небывшими. Даже если носителя не станет.

Фенн отвёл глаза и снова посмотрел на меня.

Он был молодой и исполнительный, и я видел, что в нём борются две вещи: форма, в которой этого не предусмотрено, и то, что я сказал, и что было очевидно верным.

— Я не могу своей властью, — сказал он наконец. — Это решает старший советник.

Старший советник приёмной части Арн Вент оказался человеком лет пятидесяти, в хорошем костюме, с внимательным и усталым лицом. Он пришёл через двадцать минут, выслушал Фенна, потом меня, потом посмотрел на акт.

— Генерал, — сказал он. — Я понимаю, чего вы хотите. Я не могу этого сделать.

— Почему?

— Потому что состав приложения к акту определяет форма двенадцать. — Он сказал это без раздражения, как говорят о погоде. — Я не вправе вносить в неё произвольные сведения. Если я начну это делать, через год у меня в приёмной части будут акты на сорок страниц, потому что каждый второй захочет перечислить своё поимённо. Это не каприз, это необходимость: мы принимаем в сутки восемьсот позиций.

— Восемьсот в сутки, — повторил я.

— Восемьсот.

Я посмотрел на Ульмана.

Он сидел у стены всё в той же позе, положив руки на колени, и смотрел на меня с мягким вниманием. Поймав мой взгляд, он чуть склонил голову набок.

— Коммандер, — сказал я. — Вы девятнадцать лет вели документы флота. Подскажите мне форму.

— Какую форму, генерал?

— Ту, по которой это можно.

Ульман помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало понятно: он знал её с самого начала.

— Советник прав, — сказал он. — В форму двенадцать вносить нельзя. — Он поднялся и подошёл к столу. — Но постановление Совета по вашему делу, пункт второй, предписывает вам прибыть для личного доклада. Личный доклад — это документ, который готовите вы, а не канцелярия. К нему прилагается перечень материалов, на которые вы ссылаетесь. Форма перечня свободная, объём не ограничен, и канцелярия обязана принять его и зарегистрировать вместе с докладом. Это не приложение к акту. Это часть вашего доклада Совету.

Вент медленно выпрямился.

— Это так, — сказал он. — Это действительно так.

— Генерал, — сказал Ульман, — вам никто не мешал составить такой перечень в дороге. Вы, вероятно, не знали, что такая возможность есть.

— Не знал, — сказал я.

— Теперь знаете.

Я смотрел на него и в третий раз за пять суток не мог решить, что сейчас произошло.

Он подсказал мне ход, который превращал мои материалы из «носителя, 1 шт.» в двадцать две фамилии, зарегистрированные в канцелярии Совета. Человек, чья фамилия стоит в этом списке двадцать второй.

Он мог рассчитывать, что я и так до этого дойду, и решил не выглядеть препятствием. Он мог хотеть, чтобы список попал в канцелярию: например, потому, что знает, кто его там прочитает. Он мог просто быть тем, кем себя называет, — человеком, который никогда не врёт и всю жизнь работает с формами.

— Спасибо, коммандер, — сказал я.

— Не за что, генерал. Я отвечаю за то, чтобы вы доехали. Вы доехали. — Он посмотрел на часы. — Акт я подписываю. С этой минуты материалы на ответственности канцелярии, а не на моей.

Он подписал и вышел, и в комнате стало как-то просторнее.

Перечень мы писали шесть часов.

Нам отвели комнату на втором этаже гостевого дома: стол, четыре стула, окно во внутренний двор. Я диктовал, Кастен проверяла, Вейлис считал. Сейв держала контрольные суммы на каждую позицию, чтобы на любую строку можно было показать, откуда она взялась.

На третьем часу Кастен остановила меня.

— Генерал. Вы диктуете фамилии подряд.

— А как надо?

— По алфавиту, — сказала она. — Или по датам. Сейчас они идут в том порядке, в каком вы их узнавали, и по этому порядку видно, как вы думали. Кому надо, тот прочитает ваш ход мысли быстрее, чем сам перечень.

Я посмотрел на страницу. Крейн, Ульман, Касп, потом ключи, потом Талмир, потом журнал Валена. Хроника моей собственной догадки, разложенная по строчкам.

— Переписываем по датам.

— Переписываем по датам, — согласилась она. — И ещё. Уберите слово «предположительно». Оно у вас восемь раз. Из восьми в пяти случаях у вас есть документ.

— А в трёх нет.

— В трёх оставьте. Пусть будет видно, что вы отличаете одно от другого.

Получилось двадцать девять страниц. Двадцать две фамилии из списка Крейна с должностями и датами выдачи ключа. Четыре ключа с номерами, сроками и основаниями продления. Отпечаток в шестнадцать байт, записанный цифрами, с указанием, где он совпал. Четырнадцать фамилий из журнала Валена Корсена — те девять, что умерли от сердца, и пять, умерших иначе, но с фамилией в рапорте. Даты, входящие номера, отметки.

Ближе к концу Вейлис отложил карандаш.

— Генерал, — сказал он. — Я тридцать лет составляю описи. Вы понимаете, что вы делаете?

— Скажите.

— Вы составляете опись, в которой перечислены люди, — сказал он. — Обычно в описи вещи. Я за всю жизнь ни одной такой не видел.

Я посмотрел на страницы.

Он был прав, и я не сразу сообразил, что мне это напоминает. А потом сообразил.

Переборка одиннадцатого яруса, в два слоя листов. Разные почерки. «Группа "Четыре", сектор 11. Коридор был. Не пошли».

Там люди делали то же самое, что я делал сейчас, и по той же причине. Чтобы нельзя было потерять бесследно.

— Вейлис, — сказал я. — Допишите в конце строку. «Перечень составлен с участием: Галактионов А., генерал флота; Кастен И., коммандер; Вейлис Д., интендант». И распишитесь.

Вейлис поднял голову.

— Я пленный, генерал.

— Вы автор половины этих цифр. Если вас не будет в перечне, первый же поверенный скажет, что цифры взялись ниоткуда.

— Если я буду в перечне, — сказал Вейлис, — я буду в нём как человек, который четырнадцать лет вёл расчёты с пиратами.

— Да.

— И кто-нибудь это прочитает.

— Обязательно прочитает, — сказал я. — Иначе зачем мы всё это писали.

Вейлис взял карандаш и расписался. Расписывался он долго, как человек, который двенадцать лет не ставил подписи ни под чем, кроме приёмных ведомостей чужого флота.

Кастен отнесла перечень в приёмную часть в десять вечера. Фенн принял его, зарегистрировал и выдал расписку с номером. На этом, как я тогда думал, день кончился.

Разместили нас в гостевом доме канцелярии: шесть этажей, внутренний двор с подстриженными кустами, вежливые люди в холле и охрана, которая объяснила, что сопровождение предоставляется для нашего удобства.

Моё удобство выглядело так: двое сопровождающих при выходе из здания, маршрут согласовывается накануне, на территорию комплекса — по пропуску, за пределы комплекса — по отдельному разрешению. Кастен могла ходить свободно. Вейлис не мог выходить вообще.

Комната мне досталась угловая, с двумя окнами, и первые полчаса я ходил по ней и трогал вещи. Кровать была широкая, с настоящим бельём. В ванной была ванна. На столе стоял графин с водой и два стакана, и кто-то каждое утро менял в нём воду, хотя я из него не пил.

За три недели на «Терпении» я привык к койке, к которой надо пристёгиваться, и к тому, что вода идёт двадцать секунд, а потом надо нажать ещё раз. Здесь вода шла, пока не закроешь кран. Я стоял и смотрел, как она течёт, и думал о том, что на одиннадцатом ярусе её в это время выдают по норме, потому что три опреснителя из шести так и не починили.

— Домашний арест, — сказал я.

— Мера обеспечения прибытия, — сказала Кастен. — Генерал, не ищите оскорбления там, где его нет. Если бы вас хотели посадить, вас бы посадили. Это гостевой дом канцелярии. Тут в прошлом году жил наместник Внешних систем.

— И что с ним стало?

— Его оправдали.

— Уже лучше.

— Через четырнадцать месяцев.

Вечером Вейлис рассказывал мне, как устроена канцелярия Совета.

Он сидел на подоконнике с кружкой и говорил медленно, как человек, который объясняет новичку склад.

— Вы думаете, генерал, что в канцелярии сидят заговорщики. Их там, может, трое. А работают там двадцать девять тысяч человек, и почти все честные, и в этом вся беда.

— Объясните.

— Бумага приходит в приёмную часть, — сказал Вейлис. — Фенн регистрирует её честно. Дальше она идёт в профильную комиссию. В комиссии референт честно готовит справку. Справку честно подписывает советник. Советник честно докладывает председателю комиссии. Председатель честно вносит вопрос в повестку. Повестку честно формирует секретариат. — Он отпил. — Вопросов в повестке сто сорок, времени — четыре часа. Секретариат честно расставляет их по срочности. Ваш вопрос не срочный, потому что ничего не горит: флот уже погиб, люди уже умерли, и ещё месяц ничего не изменит. Он уходит в конец. На следующем заседании история повторяется.

— И никто ничего не сделал.

— Никто ничего не сделал, — согласился Вейлис. — Вот почему я говорю: заговорщиков трое. Им не нужно ничего ломать. Им нужно всего лишь нигде не мешать. Система сама утопит что угодно, если её не подталкивать. Подталкивать надо только то, что хочешь вытащить.

Я смотрел в окно на подстриженные кусты.

Двести восемьдесят девять рапортов «без рассмотрения». Я-то думал, что кто-то девятнадцать лет аккуратно их душил. А их никто не душил. Их просто не подталкивал никто, кроме авторов, а авторов было легко уволить или дождаться, пока у них остановится сердце.

— Вейлис, а что подталкивает?

— Деньги и смерть, — сказал Вейлис. — Если вопрос стоит кому-то денег прямо сейчас, им занимаются немедленно. Если по вопросу кто-то умер и это попало в ленты, им занимаются тоже. Остальное ждёт.

— А если я начну подталкивать?

Вейлис поставил кружку на подоконник.

— Тогда станет видно, кто придерживает, — сказал он. — Это единственный известный мне способ. Беда в том, что он работает в обе стороны: пока вы толкаете, видно и вас.

Ночью я спал четыре часа и проснулся от тишины.

На корабле всегда есть звук. Гудит вентиляция, где-то работает насос, за переборкой идёт вахта, раз в полчаса что-то щёлкает. Я три недели засыпал под это и перестал замечать.

Здесь было тихо. Совсем. Я сел на кровати, потому что мне спросонья показалось, что отказало жизнеобеспечение.

— Сейв. Почему так тихо?

«Мы на планете, командующий. Здесь атмосфера снаружи».

Я полежал ещё.

За двадцать четыре дня я ни разу не подумал о том, что бываю снаружи. Что воздух может быть просто так и его никому не надо чинить.

Утром я прошёл опросный лист.

Двадцать семь пунктов заняли девятнадцать минут. Почти по всем было пусто: регистрация в гостевом доме, пропуска, подтверждение приёма материалов, уведомление о назначении даты доклада.

— Какой даты?

«Личный доклад Совету Двенадцати назначен на одиннадцатые сутки от сегодняшнего. Уведомление поступило в шесть сорок».

Одиннадцать суток. Я ждал, что будут недели.

— Пункт девятый. Что нового по розыску «Строгого»?

«Розыск продолжается. Обследован выход из узла Кейн в радиусе двух миллионов километров. Обломков, сигналов бедствия и спасательных капсул не обнаружено. К розыску привлечены девять кораблей сил столичного округа».

— Пункт двадцать седьмой. Категории, приоритеты и метки за сутки.

«Три позиции. Вам присвоен статус "лицо, вызванное для доклада" с ограничением перемещения. Материалам дела присвоен регистрационный номер по входящим канцелярии. И третье: материалы переданы из приёмной части в профильную комиссию для подготовки справки к докладу».

Я замер.

— В какую комиссию?

«В комиссию по снабжению при канцелярии Совета Двенадцати».

Я встал и прошёлся по комнате.

Комиссия по снабжению. Та самая, куда девятнадцать лет уходили рапорты от генерального инспектора сектора Корсен. Та, которая по двумстам восьмидесяти девяти из трёхсот двенадцати написала «оставить без рассмотрения ввиду недостаточности оснований».

Материалы по делу о хищениях в снабжении уходят в комиссию по снабжению. По правилам. Иначе и быть не могло: это её профиль. Если бы я сам распределял входящие, я бы отправил их туда же.

— Сейв. Кто готовит справку?

«Назначение референта мне недоступно. Открыты только председатель комиссии и состав: девять членов, шестьдесят четыре сотрудника аппарата».

— Председатель?

«Советник Данис Орлем, род Дамел. В должности четыре года».

Род Дамел. Те, у кого я сорвал квартальный график перевозок, и те, через чью станцию четырнадцать лет шла оплата флотилиям.

— Хорошо, — сказал я вслух, хотя ничего хорошего не было. — Сейв, следующий вопрос. Перечень к моему докладу уже зарегистрирован?

«Зарегистрирован вчера в двадцать два ноль девять. Копии разосланы по рассылке на доклад: секретариат Совета, двенадцать представительств родов, комиссия по снабжению».

— Двенадцать представительств родов.

«Да. Это стандартная рассылка материалов к личному докладу».

Я сел на край кровати.

Двадцать две фамилии, четыре ключа, отпечаток и четырнадцать смертей вчера вечером ушли во все двенадцать родов сразу. В том числе в тот род, чей ключ стоит в отпечатке. В том числе в тот, через чью станцию шли поставки. В том числе в мой собственный.

Ульман подсказал мне форму, по которой это произошло.

Он сказал правду. Перечень действительно нельзя потерять. Теперь он лежит в тринадцати местах, и ни одно из них я не контролирую.

— Сейв, — сказал я. — Это хорошо или плохо?

«Я не знаю, командующий. Я могу назвать последствия».

— Назови.

«Первое. Содержание материалов перестало быть тайной. Все, кто упомянут, узнают об этом в ближайшие сутки. Второе. Утратить материалы бесследно теперь невозможно. Третье. Если кто-то из упомянутых намерен действовать, он будет действовать немедленно, потому что времени у него больше нет».

Я кивнул.

Это был тот самый размен, который я уже делал в Кальдере, когда объявил по общему каналу, что меняю редакцию Устава. Потерять скрытность и взамен получить свидетелей. Тогда это сработало.

Тогда я, правда, знал, против кого играю.

В дверь постучали в одиннадцать.

На пороге стоял человек в тёмно-синем, которого я никогда не видел: лет сорока, крепкий, с коротко стриженной головой и спокойным лицом. На груди у него была узкая серебряная полоска с гербом: глаз в треугольнике.

Мой герб.

— Генерал Галактионов. Тойн Белаш, старший поверенный Палаты рода Корсен. — Он чуть поклонился. — Глава рода просит вас к себе сегодня вечером. Не официально. Семейно.

Я смотрел на полоску с гербом у него на груди.

Двадцать четыре дня я носил этот знак на пальце и не думал о нём. Он был частью чужого тела, как шрам на кисти и сломанный нос. А теперь оказалось, что за ним стоят Палата поверенных, четыреста двенадцать человек, у которых один герб со мной, и человек, который этих четыреста двенадцать распределяет.

Я стоял в дверях.

— Передайте, что я благодарю и приду.

— Я провожу вас в девятнадцать тридцать. — Белаш помедлил. — Генерал, позвольте от себя. Я читал ваш перечень сегодня в семь утра. Его читают сейчас во всех двенадцати представительствах.

— И что говорят?

— В нашем — ничего не говорят, — сказал Белаш. — В нашем молчат с семи утра. Я двенадцать лет в Палате и такого не помню.

Он ушёл.

Я закрыл дверь, постоял и вернулся к столу, на котором лежала копия акта приёма-передачи. Шесть строк. «Носитель информационный, 1 шт.»

— Сейв. Последний вопрос по листу. Что-нибудь ещё поступило по делу за сутки?

«Одна позиция, командующий. Я собиралась доложить её в порядке списка».

— Докладывай.

«В акте приёма-передачи, графа "основание приёма", указан не только пункт пятый постановления Совета. Указан также запрос комиссии по снабжению о представлении материалов по делу, номер и дата. Я сверила дату».

— И?

«Запрос комиссии по снабжению зарегистрирован семьдесят один час назад».

Я медленно поднял голову.

Семьдесят один час назад крейсер «Строгий» вошёл в узел Кейн и не вышел из него.

Кто-то затребовал оригинал в тот самый час, когда перестала существовать копия.

Глава 5. Семейно

До Старого круга мы ехали сорок минут, и первые тридцать я смотрел в окно.

Машина была наземная, с настоящими окнами, и Белаш не стал возражать, когда я опустил стекло. В лицо ударил тёплый воздух с запахом нагретого камня, пыли и чего-то сладкого, цветочного.

Эйрен жил.

По тротуарам шли люди. Открытые веранды, за столиками сидели и ели. Дети. Двое мальчишек лет десяти дрались из-за чего-то у фонтана, и третий снимал это на браслет. Женщина выгуливала животное, похожее на длинную рыжую собаку. На углу стоял лоток, и от него тянуло жареным.

Я смотрел на это и не мог собрать в одно.

Двадцать пять суток назад в системе Кальдера погибли двести четырнадцать тысяч человек. Здесь это не отразилось ни на чём. Фонтан работал, мальчишки дрались, у лотка стояла очередь из четырёх человек. Если бы я не знал, я бы не догадался, что Империя только что потеряла флот.

Так и должно быть. Я сам сказал губернатору Ириса, что убежища — это правильно и что люди должны сидеть под землёй, пока наверху работают. Здесь было то же самое, только наоборот: люди жили наверху, потому что кто-то за них отработал внизу.

И всё-таки это было странно смотреть.

— Генерал, — сказал Белаш. — Вам нехорошо?

— Нормально. Давно не видел улицу.

— Двадцать пять суток?

— Двадцать четыре года, — сказал я и сразу понял, что сказал лишнее.

Белаш не повернул головы.

— Служба, — сказал он.

Особняк рода Корсен в Старом круге оказался трёхэтажным, из тёмного камня, с глухой стеной к улице и садом внутри. Никакой охраны у ворот я не заметил, хотя она, конечно, была. Над входом висел герб: глаз в треугольнике, выложенный тусклым серым металлом, из которого делают родовые кольца.

По дороге Белаш коротко изложил мне, кто будет в доме.

Никого. Глава рода отменил всё, что было назначено на вечер, включая приём делегации верфей, которую ждали три месяца. В доме будут только он, я и прислуга, которая служит роду в третьем поколении.

— Это необычно? — спросил я.

— Это небывало, генерал, — сказал Белаш. — Глава рода не отменяет приёмы. Он их переносит, и то за неделю.

Кастен осталась в машине. Она сама так решила.

— Это семейное, — сказала она. — Я не семья. Если я войду, он будет говорить с вами через меня, а мне надо, чтобы он говорил с вами напрямую, и чтобы вы потом рассказали мне, как именно.

— А если я что-то упущу?

— Вы запомните всё, — сказала она. — Вы всегда всё запоминаете. Меня беспокоит другое.

— Что?

— Что вы поверите, — сказала Кастен и закрыла дверь машины.

Ансельм Корсен ждал меня в саду.

Это был крупный, тяжёлый старик лет семидесяти, с широкими плечами, которые с возрастом ссутулились, и с большими руками, лежавшими на коленях. Лицо широкое, с тяжёлыми веками и глубокими складками у рта. Он сидел в плетёном кресле под деревом, в домашней куртке, без всяких знаков рода, и перед ним на низком столике стояли два стакана и кувшин.

Когда я подошёл, он не встал. Он поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх и долго молчал.

— Сашка, — сказал он наконец.

Я остановился.

Я был готов к «генералу». Я был готов к «Александру». Я прокрутил в голове пять вариантов разговора и ни в одном из них не было этого.

— Садись, — сказал Ансельм Корсен. — Ты стоишь, как на докладе. Сядь.

Я сел.

Он налил мне из кувшина — что-то холодное, кисловатое, с мякотью — и подвинул стакан через стол.

— Пей. Это с юга, свои присылают. — Он смотрел, как я пью. — Исхудал. Сколько ты весишь?

— Не взвешивался.

— Не взвешивался он. — Ансельм покачал головой. — Вален написал мне, что ты выглядишь как человек, которого вынули из могилы и забыли отряхнуть. Вален редко так пишет.

Я поставил стакан.

— Глава рода.

— Ансельм, — сказал он. — Мне семьдесят два года и я тебя помню вот таким. — Он показал рукой на уровне подлокотника. — Твой отец привозил тебя на летний совет. Ты тогда залез на дерево вон там, в углу, и не слезал четыре часа, потому что тебе было стыдно. Что-то ты натворил, я уже не помню что. Ты помнишь?

«Сейв», — подумал я.

«Данных нет, командующий».

— Смутно, — сказал я.

— Да и я смутно. — Он отпил из своего стакана. — Сорок лет прошло. Ладно.

Он поставил стакан и положил руки на колени.

— Я прочитал твой перечень, — сказал он. — Сегодня в семь утра, вместе со всеми. У меня в Палате восемнадцать поверенных, и все восемнадцать с семи утра сидят над ним.

— И что они говорят?

— Они говорят, что ты сумасшедший, — сказал Ансельм. — Они говорят, что отстранённый генерал, находящийся под вызовом Совета, вчера вечером разослал в двенадцать представительств документ, в котором поимённо названы двадцать два человека, упомянут родовой ключ одного из Двенадцати и перечислены четырнадцать покойников. Они говорят, что так не делает никто.

— И они правы.

— Они правы. — Он кивнул. — Я сказал им, что это лучшее, что сделал кто-либо из нашего рода за последние двадцать лет.

Я молчал.

Я, честно говоря, не знал, что на это сказать.

За двадцать пять суток я слышал в свой адрес многое. Кастен сказала, что ошиблась в том, за кого меня приняла. Вейр сказала, что будет злиться всегда. Дарн сказал, что трое были лучше меня. Арден сказал, что я преступник и что он ничего не может с этим сделать.