Без сохранений. Цена хода

Глава 2. Входящий номер

Я смотрел на штамп и думал только об одном: чтобы лицо ничего не показало.

Галактионов знал, что рапорт отправлен. Он сам его отправил. Значит, человек напротив ждёт от меня, что я тоже это знаю, и любая заминка скажет ему больше, чем мне хотелось бы.

«Сейв, — подумал я, очень отчётливо, словами. — Рапорт был отправлен?»

«Да, командующий. Первый день, девять часов тридцать одна минута. С личного терминала командующего, кодом генерала Галактионова, с биометрическим подтверждением. Адресат — генеральный инспектор флота сектора Корсен. Доставка подтверждена в девять тридцать одну».

«Его отправил сам Галактионов».

«Да».

«Почему ты мне не сказала?»

«Вы не спрашивали».

«Я спросил тебя у шлюза. Четыре часа назад».

«Вы спросили, какой рапорт он имеет в виду, — сказала Сейв. — Я не знаю, что он имеет в виду. Вы сказали, что он не мог его читать. Я вас не поправила».

«Почему?»

Пауза была длинной. Для неё очень длинной: почти секунда.

«Я не знаю, командующий».

Вален Корсен сидел напротив и ждал. Он не торопил меня, не смотрел на часы, просто сидел, положив руки на стол, сухие и бледные, с кольцом на безымянном пальце.

Рапорт касался снабжения. Восьмая тема, по которой у Сейв восемь месяцев назад вынули инициативу. Она не сказала мне, что он ушёл, потому что это была бы инициатива. Она ответила на мой вопрос у шлюза честно и точно, ровно на тот вопрос, который я задал. И не поправила мою ошибку, потому что поправлять — это тоже инициатива.

Три недели. Три недели я был уверен, что Галактионов не успел отправить рапорт. Я строил на этом версии. Я сказал Ардену, что генерал не дописал и не отправил. Я, кажется, даже Кастен это говорил.

И каждый раз Сейв была рядом и молчала.

Я заставил себя думать о главном.

Девять тридцать одна. Пираты вышли у Дальнего узла в девять двадцать. В восемь тридцать Галактионов говорил с наследником наедине, и о чём шёл разговор, не знает никто. В десять ноль пять наследник ушёл. В одиннадцать сорок у Галактионова остановилось сердце.

Он узнал, что пришли пираты. Через одиннадцать минут отправил рапорт. Недописанный, оборванный на полуслове. Отправил как есть.

Почему как есть?

Вариант первый: не было времени. Пираты, флот, тревога. Но дописать одну фамилию — это три секунды.

Вариант второй: он не знал фамилию. Он знал, что ответственность несёт канцелярия, и знал, что это кто-то лично, но не знал кто. И решил, что лучше отправить без фамилии, чем с неправильной.

Человек, который двадцать лет пишет рапорты, не пишет фамилию наугад.

— Я не дописал, — сказал я, — потому что не был уверен.

Вален Корсен смотрел на меня поверх очков долго, секунд пять.

Потом снял очки, протёр их салфеткой и надел обратно.

— Это хороший ответ, — сказал он. — Знаете, генерал, это единственный ответ, который я был готов принять.

— А какие вы были не готовы принять?

— Любую фамилию, — сказал Вален. — Если бы вы сейчас назвали мне фамилию, я бы спросил, почему вы не написали её двадцать четыре дня назад. И не поверил бы ни одному объяснению. — Он сложил салфетку вчетверо и положил рядом с тарелкой. — Вы ведь и сейчас не уверены.

— Сейчас я уверен в большем, чем тогда. Но не во всём.

— Это заметно.

Кастен сидела рядом очень прямо. Краем глаза я видел, что она смотрит не на Валена, а на лист с рапортом. На штамп.

Она тоже не знала.

— Генеральный инспектор, — сказал я. — Что вы сделали с рапортом?

— То, что предписано. — Вален говорил ровно, как будто зачитывал. — Рапорт зарегистрирован автоматически при получении, в девять тридцать одна. Я прочитал его в десять сорок: у меня было совещание. В одиннадцать пятьдесят восемь я направил копии по двум адресам. Первый — комиссия по снабжению при канцелярии Совета Двенадцати. Туда уходит каждый рапорт о хищениях, это обязательно. Второй — канцелярия рода Корсен.

— Почему рода?

— Потому что рапорт написан членом рода и касается его служебного положения, — сказал Вален. — Таково правило рода. Все документы, которые касаются членов рода и могут иметь для них последствия, направляются в канцелярию рода. Это делается для их же защиты. Род должен знать, кого из своих защищать.

— Кто в канцелярии рода читает такие документы?

— Канцелярия рода докладывает главе рода, — сказал Вален. — Моему брату.

В одиннадцать пятьдесят восемь. Через восемнадцать минут после того, как сердце Галактионова остановилось на мостике. Вален об этом не знал. Никто в секторе не знал: Кастен приказала не объявлять.

«Сейв, — подумал я. — Если я спрошу тебя прямо, ты ответишь?»

«Да».

«Что ещё касается снабжения, учёта и документов на моё имя, о чём я не спрашивал?»

«Командующий, это очень широкий вопрос. За три недели — около четырёх тысяч позиций. Я могу дать их списком».

«Потом. Сейчас главное: было ли что-то отправлено с моего терминала, кроме этого рапорта, и о чём я не знаю?»

«Нет. Только рапорт».

«Хорошо».

Хорошего не было ничего, но надо было сидеть за столом и разговаривать.

— Генеральный инспектор, — сказал я. — Можно вопрос не по протоколу?

— Мы с вами двадцать минут не по протоколу, генерал.

— Вы прочитали рапорт в десять сорок. Вы знали, что Кальдера под ударом, что в системе двадцать пять тысяч кораблей противника, что командующий флотом ушёл. И что автор рапорта, возможно, не переживёт следующих суток. Вы что-нибудь сделали, кроме двух копий?

Кастен чуть повернула голову ко мне. Я понимал, как это звучит. Я спрашивал брата главы моего рода, почему он ничего не сделал, сидя у него в квартире и доедая его ужин.

Вален не обиделся. Он, кажется, ждал этого вопроса так же, как ждал ответа про фамилию.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ничего, кроме двух копий, я сделать не могу, — сказал Вален. — Генерал, вы знаете, как устроена моя должность?

— Расскажите.

Он поправил очки.

— Генеральный инспектор флота сектора получает рапорты о нарушениях в снабжении, вооружении, личном составе и финансах флота сектора, — сказал он. — Регистрирует их. Направляет в соответствующие комиссии при канцелярии Совета. Комиссии решают, открывать ли расследование. Если открывают, расследование ведёт следственная служба Совета. Если не открывают, рапорт возвращается мне с отметкой, и я сообщаю автору. — Он развёл руками. — Всё. Я не веду расследований. У меня нет следователей. У меня есть четырнадцать человек, которые регистрируют входящие, и я.

— За девятнадцать лет…

— За девятнадцать лет я получил триста двенадцать рапортов о хищениях в снабжении, — сказал Вален. — По одиннадцати из них комиссия открыла расследование. Ни одно не доведено до суда. Двести восемьдесят девять вернулись с отметкой «оставить без рассмотрения ввиду недостаточности оснований». Двенадцать не вернулись вообще.

Он произнёс это спокойно, как количество лифтов на втором ободе.

— Вы помните цифры наизусть.

— Я помню всё, что связано с моей работой, генерал. Это единственное, что у меня получается хорошо.

Я посмотрел на Кастен. Она сидела неподвижно.

— Одиннадцать лет назад вам писал интендант Вейлис, — сказал я.

— Дорн Вейлис, интендант первого класса, интендантская служба сектора, — сказал Вален, не задумываясь. — Рапорт о расхождениях в расходе энергии погрузочных платформ на складах восьмого и одиннадцатого округов. Входящий номер четыре тысячи сто девять. Направлен в комиссию по снабжению. Возвращён через семь недель с отметкой «без рассмотрения». Через три месяца Вейлис уволен приказом начальника интендантской службы сектора. — Он помолчал. — Я читал этот рапорт. Это был хороший рапорт. Лучший из всех, что я получил за те годы.

— И вы ничего не сделали.

— Я сообщил ему об отметке, — сказал Вален. — По форме. А потом сидел вечером здесь, за этим столом, и думал, не позвонить ли ему. Не по форме. Сказать, что я прочитал и что это хороший рапорт.

— Позвонили?

— Нет.

Он сказал это без выражения.

— Знаете, генерал, о чём я думал в тот вечер? О том, что если я позвоню, то это будет первый раз за восемь лет, когда я сделаю что-то, чего нет в инструкции. И что второй раз будет легче. А потом третий. И через год я буду человеком, который звонит авторам рапортов по вечерам и обещает им то, чего не может выполнить. — Он снял очки, повертел в пальцах. — Я решил, что хорошая почта лучше плохого следствия.

Я молчал.

Я слушал его и видел Галактионова. Не того, который сидит сейчас за этим столом, а настоящего. Дерзкого лейтенанта со «Скромного», который двадцать два года назад говорил, что тоже прятался бы в магнитосфере. Из которого за двадцать лет сделали исполнителя: «Исполнителен, осторожен, никогда не отступает от Устава. При равных условиях предсказуем полностью».

— Линн как-то сказала мне это, — сказал Вален. — Она тогда работала у меня в отделе. Я отказался подписать одну бумагу, потому что в ней не хватало справки, а справка была пустая формальность. Она сказала: «Вы, Вален Корсен, хороший почтовый ящик». Не со зла. Она вообще ничего не говорила со зла. — Он надел очки. — Я двадцать лет пытаюсь понять, была ли это похвала.

Кастен посмотрела на него. Впервые за вечер — прямо.

— Генеральный инспектор, — сказала она. — Зачем вы нас позвали?

Вален чуть улыбнулся. Улыбка у него была сухая и короткая, как подпись.

— Коммандер, вы правы. Я позвал вас не затем, чтобы рассказывать о себе. — Он повернулся ко мне. — Генерал, у меня к вам поручение от брата.

— Слушаю.

— Глава рода Корсен знает, что вы едете в столицу по вызову Совета. Знает, с чем вы едете. Знает, что в Совете у вас нет друзей. Род Арден вас отстранил, хотя, насколько я понимаю, наследник это делал без удовольствия. Род Дамел вас не любит за сорванный квартал. Остальные роды вас не знают и знать не хотят, потому что вы неудобны.

— Это я понимаю.

— Род Корсен готов вас защищать, — сказал Вален. — Вы член рода, младшая ветвь. Это значит, что род имеет право — и обязанность — предоставить вам представителя перед Советом. Палата поверенных рода, лучшие юристы Империи. Доклад, который вы будете делать Совету, подготовят вместе с вами. Ваше дело будут вести так, чтобы трибунал по статье первой, части третьей стал невозможен. — Он помолчал. — Брат просил передать, что он лично гарантирует вам жизнь.

Кастен не шевелилась.

Я чувствовал, что сейчас будет «но». Вален тоже это чувствовал и не стал тянуть.

— Условие одно. Материалы, которые вы везёте, до доклада Совету передаются в архив рода. Для подготовки защиты. Поверенные должны знать, с чем работают. — Он посмотрел на контейнер у стены. — Это обычная практика, генерал. Ни один поверенный не станет защищать человека, не видя его документов.

Вот оно.

Я ждал этого с того момента, как увидел Валена у шлюза. Не знал, в какой форме это придёт, но знал, что придёт. Глава рода предлагает защиту. Взамен — контейнер.

Брату главы рода, двадцать четыре дня назад, ушла копия рапорта о хищениях. Через восемнадцать минут после остановки сердца.

— Нет, — сказал я.

Вален не удивился.

— Почему?

— Потому что у меня есть пункт пятый, — сказал я. — «Материалы надлежит доставить лично и в целости». Это распоряжение Совета Двенадцати. Если я передам материалы в архив рода, пусть даже на сутки, пусть даже под опись, я их уже не доставлю лично. Я доставлю то, что мне вернут.

— Вы не доверяете роду.

— Я никому не доверяю, генеральный инспектор. У меня был опыт.

— Вы не доверяете моему брату, — уточнил Вален.

— Я не знаю вашего брата, — сказал я. И только потом понял, что сказал.

Галактионов был членом рода сорок шесть лет. Он не мог не знать главу рода. Встречался с ним, наверное, на приёмах, на семейных советах, где младшие ветви сидят в конце стола.

Вален смотрел на меня очень внимательно.

— Я хотел сказать, — сказал я медленно, — что знаю его так же, как любой из младшей ветви знает главу рода. По приёмам. Этого мало, чтобы отдать ему вещи, за которые на этой неделе умерли четыре человека.

— Четыре, — повторил Вален.

Он не спросил, кто они.

— Я сказал брату, что вы откажетесь, — сказал он.

— И что он ответил?

— Что вы не откажетесь. Что Галактионов никогда не отказывался от того, что ему предлагал род. — Вален чуть наклонил голову. — Я с ним согласился. Галактионов не отказывался. Ни разу за двадцать шесть лет, что я за ним наблюдаю.

Он встал, подошёл к полке и вынул из-за книг вторую папку. Толще первой, в серой обложке, перетянутую резинкой.

Положил её на стол рядом с моей тарелкой.

— Что это?

— Мой журнал, — сказал Вален. — Не служебный. Личный. Я веду его девятнадцать лет. Триста двенадцать рапортов. По каждому: автор, должность, дата, суть, куда направлен, что вернулось. И отдельной графой — что стало с автором в течение трёх лет после рапорта.

Я не прикоснулся к папке.

— Зачем вы его вели?

— Затем, что я хороший почтовый ящик, — сказал Вален. — Почтовый ящик не может ничего сделать с письмами. Но он может помнить, что в него бросали.

— Ваш брат знает о нём?

— Нет. — Вален сел. — И он не велел мне ничего вам давать, кроме предложения. Он сказал: если откажется, отпусти его с миром, Совет разберётся сам.

— Тогда почему вы даёте?

Вален помолчал.

— Потому что вы не дописали фамилию, — сказал он. — Двадцать четыре дня я ждал, что Галактионов приедет и скажет мне фамилию. А пришли вы и сказали, что не уверены. — Он посмотрел на контейнер у стены, потом на меня. — Я девятнадцать лет получаю рапорты от уверенных людей, генерал. Половина из них ошибается. Человек, который не уверен и всё равно едет, — это редкость.

Он чуть усмехнулся.

— Линн бы дописала. Она дописывала всегда. Но я подумал, что вам нужна не её смелость, а мои цифры.

Мы вернулись на «Сиверну» в одиннадцатом часу.

Кастен всю дорогу молчала. В лифте, на переходе, на палубе лайнера. Только у двери моей каюты остановилась и сказала:

— Генерал. Рапорт был отправлен.

— Да.

— Вы не знали.

Я посмотрел на неё. В коридоре никого не было, кроме матроса, который дремал у двери Вейлиса над Уставом.

— Не знал, — сказал я.

— Седьмой не сказал.

— Седьмой не говорит о снабжении, Ирма. Восьмая тема. Мы это выяснили неделю назад.

— Мы выяснили, что он не начинает разговор, — сказала Кастен. — Мы не выяснили, что он не исправляет ошибку, когда человек вслух говорит неправду.

— Теперь выяснили.

Она постояла, глядя на меня.

— Вы три недели строили версии на том, что рапорт не отправлен.

— Да.

— И ни одна из них не развалилась.

Я об этом ещё не думал. Она была права. Ни одна версия от этого не рухнула. Отправлен рапорт или нет, Вален всё равно ничего не сделал, хищения всё равно шли через канцелярию, Галактионов всё равно умер на мостике.

Но теперь в цепочке появилось новое звено. Копия рапорта ушла в канцелярию рода Корсен в одиннадцать пятьдесят восемь.

— Не развалилась, — сказал я. — Но стала длиннее.

Вейлис не спал. Я, кажется, ни разу не застал его спящим за все три недели. Он сидел над распечатками, и когда я положил перед ним серую папку, поднял на меня глаза без всякого удивления.

— Что это?

— Ведомость, — сказал я. — Девятнадцать лет. Триста двенадцать рапортов о хищениях. И что стало с авторами.

Вейлис снял резинку. Открыл. Прочитал первую страницу, потом вторую.

Потом аккуратно отодвинул все остальные распечатки на край стола.

— Генерал, — сказал он. — Мне нужно часа четыре.

Я сел на койку и стал ждать.

«Командующий, — сказала Сейв, когда прошёл час. — Разрешите вопрос».

— Спрашивай.

«Вы на меня сердитесь?»

Вопрос был неожиданный. За все эти недели она ни разу не спрашивала ничего подобного.

— Нет.

«Вы три недели исходили из ошибочного факта, и я знала, что он ошибочный».

— Ты не знала, что ты знаешь, — сказал я. — Это разные вещи. Тебе не дали этого знать.

«Это слабое утешение, командующий».

— Я тебя и не утешаю. — Я потёр глаза. — Сейв, у меня предложение.

«Слушаю».

— Ежедневная проверка молчания остаётся. Но к ней добавляется опросный лист. Каждое утро я буду задавать тебе вопросы. Прямые, конкретные, по снабжению, учёту и документам, где упоминается моё имя, имя Кастен или Вейлиса, материалы дела или конвой. Что пришло, что ушло, что изменилось за сутки. Ты отвечаешь на каждый полностью.

«Это костыль, командующий, а не проверка».

— Костыль тоже работает, если сломана нога.

«А если сломано что-то, о чём вы не догадаетесь спросить?»

— Тогда я не догадаюсь, — сказал я. — Буду знать, что не догадался. Это лучше, чем думать, что всё в порядке.

Пауза.

«Принято. Составьте список вопросов, я буду напоминать».

Вейлис закончил через три часа сорок минут.

Он положил передо мной один лист, исписанный от руки. Почерк у него был мелкий, ровный, как у человека, которого учили писать накладные.

— Триста двенадцать рапортов, — сказал он. — Двести четырнадцать авторов: кто-то писал по два-три раза. Это обычно. Кто раз нашёл недостачу, начинает видеть её везде.

— Дальше.

— В течение трёх лет после рапорта. Уволены или переведены с понижением — сорок один человек. Это много, но это ожидаемо: доносчиков никто не любит, начальство находит способ. Умерли — двадцать три.

Я ждал.

— Двадцать три из двухсот четырнадцати, — сказал Вейлис. — Средний возраст авторов сорок четыре года. Офицеры, интенданты, флотские. Ожидаемая смертность в этой группе за три года, с учётом службы на флоте и боевых потерь… — он постучал пальцем по колонке цифр, — я считал по флотским таблицам, генерал. От девяти до одиннадцати человек. Двадцать три — это вдвое больше.

— Отчего умерли?

— Девять — сердце, — сказал Вейлис. — В возрасте от тридцати восьми до пятидесяти четырёх. Ожидаемое число сердечных смертей в этой группе — один, от силы два. Девять.

Кастен, которая всё это время стояла у двери, отошла от неё и встала за моим плечом.

— Это ещё не всё, — сказал Вейлис. — Я посмотрел, чем девять отличаются от остальных. Не возрастом, не должностью, не сектором. Они отличаются рапортами.

Он перевернул лист.

— У всех девяти в рапорте названа фамилия, — сказал он. — Конкретный человек. Конкретная должность. Не «служба снабжения», не «канцелярия», не «неустановленные лица». Фамилия. Из трёхсот двенадцати рапортов фамилия названа в шестидесяти одном. Из шестидесяти одного автора девять умерли от сердца в течение четырёх месяцев после отправки.

Я сидел и смотрел на этот лист.

Девять человек, которые дописали фамилию. Написали до конца то, что знали. И через четыре месяца у них остановилось сердце.

Галактионов фамилию не дописал.

Галактионова начали травить за шесть недель до рапорта. Значит, его вычислили не по рапорту. Его вычислили раньше — когда он только начал сидеть по ночам над таблицами. Кто-то увидел, что он считает, и не стал дожидаться, пока он досчитает.

— Генерал, — сказал Вейлис. — Это не доказательство.

— Я знаю.

— Я говорю это не для формы. Девять случаев — это статистика, а не улика. Хороший поверенный разобьёт это за десять минут: стресс, нагрузка, возраст, наследственность. Ни в одном случае, насколько я понимаю, не делали анализа на клотамид.

— Потому что никто не знал, что его надо делать.

— Потому что никто не знал, — согласился Вейлис. — Но вот что я вам скажу как интендант. Он потёр лицо ладонью. — Товар невидим. Работа видна. Кто-то девятнадцать лет читает эти рапорты. Читает внимательно. Отделяет те, где есть фамилия. И приходит к авторам через четыре месяца. Это работа, генерал. Это кто-то делает. И этот кто-то имеет доступ ко всем рапортам, которые приходят генеральному инспектору сектора Корсен.

— Или к тем, куда их пересылают.

— Или к тем, — сказал Вейлис.

Комиссия по снабжению при канцелярии Совета. Канцелярия рода Корсен.

Два адреса. Один из них читает с карандашом в руке.

Я сложил лист пополам и убрал в контейнер. Потом подумал и достал обратно.

— Сейв. Сделай копию. Отдельно от всего, у себя.

«Сделано».

Утром мне не дали досмотреть сон, в котором я снова сидел на финале и не мог вспомнить, какой у меня план.

В дверь постучали в семь ноль-ноль. На пороге стоял незнакомый офицер: капитан, худой, лет сорока, с сухим лицом человека, который не любит, когда ему меняют планы.

— Генерал Галактионов. Капитан Сэлл, командир конвоя.

— Капитан.

— Конвой отходит в одиннадцать ноль-ноль, на сутки раньше графика. Распоряжение канцелярии Совета. — Он смотрел мне куда-то в переносицу. — Также по распоряжению канцелярии Совета на борт «Сиверны» принят пассажир. Должностное лицо, ответственное за доставку вас и материалов дела в столицу. Ему предоставлена каюта на вашей палубе. Он просил передать, что хотел бы вас поприветствовать.

— Кто?

Сэлл не ответил. Он отступил в сторону.

За ним, в коридоре, стоял невысокий плотный человек лет шестидесяти, в тёмной форме канцелярии Совета без знаков различия. Лицо у него было приятное, круглое, с мягкими складками у рта. Такие лица бывают у хороших врачей и у дедушек на семейных снимках. В руке он держал небольшой дорожный чемодан.

Я никогда его не видел. Но я видел его фамилию последней строкой в списке Крейна.

«Йорг Ульман, — сказала Сейв. — Коммандер. С девятнадцатых суток откомандирован в канцелярию Совета Двенадцати, старший референт. Прибыл на Сорель шесть суток назад курьерским судном».

Шесть суток назад. За два дня до того, как здесь прошёл крейсер Ардена.

За моей спиной Кастен вышла из своей каюты. Я услышал, как она остановилась.

— Доброе утро, генерал, — сказал Ульман. Голос был мягкий, приветливый, с лёгкой хрипотцой. — Доброе утро, Ирма. Давно не виделись.

Он чуть приподнял чемодан, словно извиняясь за то, что занимает место в коридоре.

— Я отвечаю за то, чтобы вы доехали, — сказал он.

Глава 3. Категория А

Ульман пригласил нас на чай в два часа дня, когда Сорель уже превратилась в жёлтую точку за кормой. Пригласил карточкой, написанной от руки, хотя сообщение на браслет шло бы долю секунды.

— Пойдём? — спросил я Кастен.

— Пойдём, — сказала она. — Не пойдём — решит, что боимся. Пойдём — решит, что хотим что-то узнать. Второе лучше.

— А мы хотим?

— Я хочу посмотреть, как он будет врать.

Салон второй палубы пустовал: кроме нас, пассажиров на «Сиверне» почти не было. Ульман сидел у панорамного окна, перед ним стояли чайник, три чашки и тарелка с печеньем. Он поднялся, когда мы вошли.

— Генерал. Ирма. Садитесь, прошу.

Он налил чай сам, никого не спрашивая: Кастен без сахара, мне одну ложку. Наверное, так пил Галактионов, когда не пил кофе с солью. Ульман девятнадцать лет сидел с ним на совещаниях.

— Избавлю нас от неловкости сразу, — сказал Ульман, садясь. — Вы видели мою фамилию в списке Тобиаса Крейна, последняя строка. Ключ транспортной сети, выдан лично, возвращён через два часа десять минут, за восемнадцать суток до сражения.

Я не ответил. Кастен тоже.

— Я помню этот день, — продолжил Ульман тем же мягким голосом. — Мне было поручено срочно передать по транспортной сети пакет документов. Ключ канцелярии флота был на плановом перевыпуске, без ключа пакет не уходил. Крейн выдал мне временный под мою подпись. Через два часа десять минут я его вернул. Всё в журналах.

— Какой пакет? — спросил я.

— Служебный.

— Кто поручил?

Ульман чуть развёл руками. Жест был извиняющийся.

— Генерал, это служебная информация канцелярии командующего флотом. Вы отстранены от командования, а я больше не служу во флоте Кальдеры. Я не имею права вам этого сказать. Но я хочу, чтобы вы знали: я вам сейчас не солгал ни в одном слове. Я вообще никогда не говорю неправду.

— Это редкое качество.

— Это экономия, генерал, а не качество. — Ульман взял печенье, повертел и положил обратно. — Неправду нужно помнить. Кому что сказал, сверять, следить, чтобы не разошлось. Огромная работа. Правду помнить не надо, она лежит в журналах. За сорок лет службы я ни разу не пожалел, что сказал правду. Иногда жалел, что сказал её не всю.

— Как сейчас.

— Как сейчас, — согласился он без тени смущения.

Я поставил чашку.

— Тогда скажите не всю, но скажите. Суточный комплект командующего.

Ульман не дрогнул.

— Кассета на неделю, — сказал он. — Комплектуется в медблоке, передаётся в канцелярию, оттуда вестовым. Три подписи: фельдшер, делопроизводитель канцелярии, вестовой.