Без сохранений. Цена хода

Никто не сказал мне, что я сделал хорошо.

Я сидел в чужом саду, в теле сорокашестилетнего человека, и чувствовал, как у меня горят уши, как в четырнадцать лет, когда тренер впервые сказал, что из меня выйдет толк.

— Ты не понял, — сказал Ансельм, глядя на меня. — Я не говорю, что ты поступил умно. Умно было бы отдать материалы Валену, взять поверенных и три месяца сидеть тихо. Я говорю другое. Ты их разослал, и теперь это нельзя отменить. Вот это у нас в роду не делали двадцать лет.

— Почему?

— Потому что род Корсен — это сенсоры и разведка, — сказал он. — Мы умеем видеть. Мы прекрасно всё видим, мальчик мой, и видим давно. Мы просто никогда ничего с этим не делаем, потому что у нас три верфи, одиннадцать заводов, сорок тысяч семей на содержании, и каждый раз, когда надо выбрать между «сказать» и «не потерять», мы не теряем.

Он произнёс это спокойно, без горечи.

— Я двадцать два года глава рода, — сказал Ансельм. — Я ни разу не сделал того, что ты сделал вчера вечером. Поэтому я тебя и позвал.

Мы сидели в саду часа два.

Он почти не спрашивал про Кальдеру. Один раз спросил, правда ли, что я отпустил четырнадцать тысяч кораблей, и, услышав «правда», кивнул и больше к этому не возвращался. Про яд спросил, как болит. Я сказал, что уже не болит. Он сказал: «Врёшь», и я сказал: «Вру».

Один раз он спросил про Валена.

— Как он тебе?

Я подумал, прежде чем ответить.

— Он мне показался человеком, который девятнадцать лет делал свою работу безупречно и ни разу не вышел за её границы.

— Это он и есть, — сказал Ансельм. — Он у нас в семье всегда был такой. Отец считал, что из него выйдет глава рода, а не из меня: он аккуратнее, умнее и не врёт. А потом отец посмотрел, как Вален в девятнадцать лет три дня не мог решить, какую из двух одинаковых комнат занять, и передумал.

Он усмехнулся, и усмешка вышла невесёлая.

— Я его туда и поставил, — сказал он. — Девятнадцать лет назад. Должность генерального инспектора сектора — это место, где ничего нельзя сделать и всё видно. Для Валена лучше не придумаешь: он видит и не мучается, что не делает, потому что по должности не положено. — Ансельм повернул ко мне голову. — Я тогда думал, что устраиваю брату спокойную жизнь.

— А теперь?

— А теперь я думаю, что девятнадцать лет держал самого внимательного человека в секторе на должности, где он только расписывается в получении.

Зато он долго и подробно объяснял мне Совет.

— Двенадцать мест, — сказал он. — Всё остальное — украшение. Император арбитр, он не голосует, он подписывает. Комиссии — это где на самом деле всё решается, потому что Совет собирается шесть раз в год и утверждает списком то, что комиссии подготовили. Главных комиссий четыре: по Уставу-ядру, по снабжению, по верфям и по внешним делам. Остальные девятнадцать — для тех, кого надо чем-то занять.

— Комиссия по Уставу.

— Девять мест, — сказал Ансельм. — Сейчас занято шесть. Остран потерял своё после Вельде, Хеллор после Хорна, Вейр после Сариса. Освободившиеся три не переданы никому: по правилу, место, освободившееся по итогам потерь, остаётся вакантным до пересмотра квот. Пересмотр — через четверо суток, внеочередное заседание. — Он посмотрел на меня. — И вот тут, Сашка, начинается интересное.

— Арден.

— Арден, — кивнул он. — Род Арден потерял в Кальдере две трети флота сектора. По формуле представительства, которую приняли одиннадцать лет назад, место в комиссии удерживается при наличии боеспособного флота не ниже определённого порога. У Ардена сейчас ниже порога. Через четверо суток у Ардена заберут четвёртое место.

— И в комиссии останется пять родов из девяти.

— Пять родов на девять мест, — сказал Ансельм. — А решения принимаются большинством от присутствующих. Пять голосов. Из них три — Талмир, Дамел и Северин, которые последние четыре года голосуют одинаково.

Я поставил стакан.

— Трое из пяти.

— Трое из пяти, — согласился он. — Три рода из двенадцати получают полный контроль над документом, по которому воюют все имперские флоты. Любая правка, любая редакция, любая статья. Без них ничего не пройдёт, с ними пройдёт что угодно.

Я смотрел на кувшин с мякотью на дне.

Вот оно. То, что я искал в Кальдере и назвал «чисткой комиссии». Я думал об этом как о мести или как о расчистке места. А это была арифметика. Простая, медленная, рассчитанная на годы: не захватывать голоса, а убирать тех, кто голосует.

Если бы я играл за эту сторону, я бы считал точно так же. Не нужно двенадцать мест. Нужно, чтобы на заседании сидело пятеро, из которых трое твои.

— Сколько ещё до большинства? — спросил я.

Ансельм посмотрел на меня из-под тяжёлых век, и я увидел, что он доволен вопросом.

— Правильно спрашиваешь, — сказал он. — Уже. Через четверо суток — уже. Если Арден теряет место, трое получают три из пяти в тот же день.

— Тогда зачем Мельна, Кадис и Тарсо?

— А вот это, — сказал Ансельм, — я тебе не отвечу. Я сам думаю об этом четвёртые сутки.

Он налил себе ещё.

— Моя догадка такая, — сказал он. — Три из пяти — хрупко. Если хоть один род восстановит флот, всё рассыплется. Остран строит быстрее всех, у него верфи. Хеллор может поднять производство торпед и вернуть порог за полтора года. Поэтому их бьют по снабжению: не чтобы убить, а чтобы не дать встать. — Он помолчал. — Но это догадка, и она мне не нравится, потому что из неё следует, что это надолго. Что бить будут ещё.

— Вы говорили это кому-нибудь?

— Кому, Сашка? — Он усмехнулся. — Совету? Я приду и скажу: мне кажется, что роды Талмир, Дамел и Северин нанимают пиратов, чтобы жечь чужие флоты. У меня нет ни одной бумаги. У меня есть чутьё семидесятидвухлетнего старика. Меня вежливо выслушают, и на следующем заседании Корсен потеряет два контракта.

— А теперь у вас есть бумага.

— Теперь у меня есть твой перечень, — сказал Ансельм. — Поэтому я и говорю, что ты сделал лучшее, что сделал кто-либо из нашего рода за двадцать лет. Не потому, что ты храбрый. Потому, что ты вчера вечером заставил меня перестать быть осторожным. Я не мог начать сам. А теперь уже началось, и я могу только решать, с какой я стороны.

Он поставил стакан и впервые за весь разговор посмотрел на меня прямо, не из-под век.

— Я с твоей, — сказал он. — Это я и хотел тебе сказать. Остальное — подробности.

— Можно вопрос? — сказал я.

— Нужно.

— Вы сказали: «мы прекрасно всё видим и давно». Что именно вы видели?

Ансельм посмотрел в сад.

— Четыре года назад мы потеряли контракт на сенсорные комплексы для флотов сектора Талмир, — сказал он. — Нас не выгнали, нас пересидели: тендер трижды переносили, пока у нас не кончился срок сертификата, и выиграл Талмир сам у себя. Я тогда велел посмотреть, кто ещё за три года потерял контракты по той же схеме. Получилось семь родов. Все семь — те, кто в разное время голосовал против технических правок Талмира в комиссии.

— И вы ничего не сделали.

— Я поднял цену и продал им сенсоры дороже, — сказал Ансельм. — Я глава рода, Сашка, а не следователь. У меня тогда было сорок тысяч семей и ни одной бумаги.

— А теперь сорок тысяч семей и бумага.

— А теперь, — сказал он, — ещё и мальчик из младшей ветви, который уже всё разослал, и у меня нет выбора, в какую сторону быть осторожным.

Подробности заняли час.

Палата поверенных рода бралась вести моё дело полностью и бесплатно, как ведёт дела любого члена рода. Белаш назначался старшим. Никаких условий о передаче материалов не было: Ансельм сказал про это одной фразой — «я послал тебе глупое предложение через Валена, ты правильно отказался, забудь», — и больше к этому не возвращался.

Дальше он перечислил, что род может и чего не может.

Может: дать поверенных, потребовать присутствия представителя рода на любом закрытом заседании по моему делу, оспорить любую процедуру, внести запрос в комиссию. Может потребовать медицинское освидетельствование и приобщить его к делу.

Не может: отменить отстранение, вернуть меня в строй, повлиять на статью первую, часть третью. Самовольное изменение редакции Устава — это измена, и род не вправе заступаться за изменника, иначе род становится соучастником.

— По первому основанию я тебя не вытащу, — сказал Ансельм. — Там всё написано твоей рукой. Что мы можем — это сделать так, чтобы дело не кончилось быстро и тихо. Быстро и тихо — это расстрел через четыре месяца, и все забудут. Медленно и шумно — это у тебя годы, а за годы случается всякое.

— Вы говорите это человеку, которого травили ядом.

— Я говорю это человеку, которого травили ядом, — согласился он. — Поэтому дополнительно: с завтрашнего дня при тебе будет человек Палаты. Врач. Не телохранитель, Сашка, телохранителя тебе канцелярия не позволит. Врач. Он будет брать у тебя кровь каждые двое суток и хранить пробы в трёх местах.

Я не нашёлся что сказать.

Это было ровно то, что я собирался просить. Я готовил формулировки и думал, как объяснить, чтобы не выглядеть трусом.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари. Это дёшево. — Он поморщился. — Дорогое начнётся через четверо суток.

Когда стемнело, он сказал про Ардена.

Сказал не сразу, а в конце, когда я уже встал. Он тоже поднялся — тяжело, упираясь руками в подлокотники, — и сказал, глядя мимо меня, в сад:

— Крейсер наследника нашли.

Я остановился.

— Где?

— В системе Кейн, в семи часах хода от узла. — Ансельм говорил медленно. — Выгорели два кормовых отсека и реакторная. Корабль дрейфовал без хода и без связи трое суток. Нашли сегодня в четырнадцать часов, мне сказали в шестнадцать.

— Люди?

— Из четырёхсот двадцати — сто девять живых.

Я стоял в темнеющем саду и считал.

Триста одиннадцать человек. Экипаж крейсера, который вёз копию материалов, потому что я придумал, что хранить всё в одном месте нельзя.

— Арден?

— Жив, — сказал Ансельм. — В тяжёлом состоянии, без сознания. Его сегодня привезут сюда, в госпиталь Совета.

— Что говорят о причине?

— Пока говорят «авария реакторной группы». — Ансельм посмотрел на меня. — Сашка. Я не специалист. Но я тебе скажу, что мне не нравится. Крейсер проекта «Строгий» — это корабль рода Арден с четырёхконтурной защитой реакторной группы. За девятнадцать лет эксплуатации этого проекта было две аварии реакторной, обе на верфях, при монтаже.

— Багаж наследника?

— Я спросил. — Он помолчал. — Мне ответили, что личные вещи офицеров из выгоревших отсеков не идентифицируются.

— Каюта наследника в кормовом отсеке?

— Каюта наследника, — сказал Ансельм, — в носовой части. Выгорела корма. Личный багаж наследника, по описи, хранился в его каюте.

Мы постояли.

— То есть каюта цела.

— Каюта цела, — сказал Ансельм. — А багажа в ней нет. Мне это сказали так, между прочим, третьим пунктом. Если бы я не спросил два раза, я бы не заметил.

Я смотрел в тёмный сад и думал о том, что копия ехала отдельно специально для такого случая, и что человек, который это устроил, тоже знал про такой случай и поэтому не стал ничего взрывать в носовой части.

— Они не искали бумагу, — сказал я. — Они её взяли. А потом подожгли корму, чтобы было, на что списать трое суток дрейфа.

— Я тоже так подумал, — сказал Ансельм.

— Вы кому-нибудь это говорили?

— Нет, и ты не говори. — Он взял меня за локоть, и рука у него была тяжёлая. — Сашка. Слушай меня. Завтра начнут говорить, что крейсер взорвали пираты, и это будет очень удобно всем: Ардену, Совету, комиссии. Не спорь с этим вслух. Пусть говорят. Твоё дело — доклад через одиннадцать суток. Если ты сейчас начнёшь кричать, что наследника пытались убить свои, тебя объявят невменяемым, и, между прочим, у них есть медицинское основание: ты был отравлен.

Он проводил меня до ворот.

У самых ворот, уже прощаясь, он сказал:

— Я рад, что они хоть медикаменты не трогали.

Я повернулся.

— Что?

— Медикаменты, — сказал Ансельм. — Твой пленный говорит, что они за четырнадцать лет ни разу не брали медицинское. Это единственное хорошее, что есть во всей этой истории. Я подумал об этом сегодня и, знаешь, успокоился немного. Значит, там у них наверху всё-таки есть человек, а не счётная машина.

Он похлопал меня по плечу и пошёл обратно в сад.

Я сел в машину.

— Ну? — сказала Кастен.

— Потом.

Мы проехали минут десять, прежде чем я понял, что меня беспокоит.

«Сейв, — подумал я. — Перечень. Там есть что-нибудь про медикаменты?»

«Нет, командующий. Перечень содержит двадцать две фамилии списка Крейна, четыре ключа, отпечаток родовой подписи и четырнадцать фамилий из журнала генерального инспектора. Сведений о номенклатуре изъятий в перечне нет».

«А где они есть?»

«В протоколе допроса Дорна Вейлиса от двадцатых суток. Протокол входит в состав материалов дела, переданных канцелярии. Фраза "медицинское не трогаем" содержится в протоколе дословно».

«Кому доступен протокол?»

«Приёмной части канцелярии, комиссии по снабжению, следственной службе Совета. При подготовке защиты — Палате поверенных рода по запросу».

Вот и объяснение. Белаш сказал, что Палата с семи утра сидит над делом. Палата имеет право запросить материалы. Восемнадцать поверенных за день прочитали всё и доложили главе рода, и он к вечеру знал содержание протоколов. Это законно, обычно и делается именно так.

Я повторил это себе дважды, и оба раза оно звучало разумно.

И всё равно где-то под рёбрами осталась мелкая заноза, которую я не мог вытащить: он не сказал «ваш пленный показал». Он сказал «твой пленный говорит». В настоящем времени, как говорят о том, с чем работают сейчас.