Без сохранений. Конец партии

Я вспомнил, как спросил Сейв, что такое Устав-ядро. Как заставил Кастен объяснять мне состав флота по классам, который она объясняла мне, по её мнению, девять лет. Как на втором совещании спросил вслух, кто имеет право менять Устав, и как в зале стало тихо, потому что это всё равно что спросить, кто имеет право менять погоду.

— Сколько у меня таких? — сказал я.

— Я не считал ваши, — сказал Ланской. — Я считал свои. У меня за первые три месяца восемьдесят с лишним, и это при том, что я два месяца молчал. — Он хмыкнул. — Меня спасло, что я был никто. Никто не ведёт журнал на навигатора вольной компании.

Он пододвинул ленту ко мне.

— Читайте. Я буду рассказывать.

Я читал.

Семьсот шестьдесят лет назад, в войне, названия которой я не знал, командующий соединения из двух родов тяжело заболел и девять дней пролежал без памяти. Он выжил. Через месяц он применил построение, которого нет ни в одном уставе того времени, и выиграл кампанию, которую до него проиграли дважды. Через два года его убили свои. В рапорте о его смерти, который Ланской выписал целиком, было сказано, что командующий был достойным человеком, хотя и чужим.

— Чужим, — сказал я.

— «Чужим», — повторил Ланской. — Это может значить что угодно. Другой род, другая планета, плохой характер. Я поэтому и говорю, что уверен только в четырёх.

Пятьсот девяносто лет назад — женщина, командующая обороной одной из внутренних систем. Четыре дня без сознания после разгерметизации, потом полтора года блестящей работы и очень странные записи в её собственных приказах, где она дважды ссылается на несуществующие статьи.

— Она ссылалась на то, чего нет?

— Она ссылалась на то, что было бы логично, — сказал Ланской. — Я проверил восемь её ссылок. Семь — на действующие статьи. Восьмая — на статью, которая появилась через двести лет после её смерти. Генерал, это не ошибка писца. Это человек, который помнит другую редакцию. Другую — не местную.

Я сидел очень прямо.

— Дальше, — сказал я.

Четыреста сорок лет назад — третий. Этот был самый короткий. Командующий, поставленный на безнадёжный участок, в первые же сутки отдал два приказа, после которых его отстранил собственный штаб, и умер через неделю, не приходя в сознание.

— Что он приказал?

— Снять щиты с половины кораблей и поставить их на вторую половину, — сказал Ланской. — Это невозможно технически, это знает любой механик третьего класса. — Он помолчал. — Он не знал.

— Он был не военный.

— Он был не военный, — сказал Ланской. — Вот это, генерал, для меня важнее всех побед в моей таблице. Подбор идёт по доступным полям, и полнота полей не гарантируется. Иногда присылают того, кто умеет. А иногда присылают того, кто умеет не это.

Я сидел и думал про человека, который четыреста сорок лет назад очнулся в чужом теле на безнадёжном участке, попытался спасти людей единственным известным ему способом и умер через неделю, никому ничего не объяснив.

— Четвёртый, — сказал Ланской.

Четвёртый был четыреста девять лет назад. Про него было мало: командующий флотом одного из родов, два года, две выигранные кампании, упоминание в хронике о «несвойственной прямоте» и отдельная запись о том, что он отказался принимать присягу рода, сославшись на то, что «не знает этих слов».

— И всё, — сказал Ланской. — Больше ничего.

— В смысле — больше ничего у вас?

— В смысле больше ничего нет, — сказал он. — Четыреста девять лет. Я проверил всё, до чего дотянулся: хроники родов, флотские архивы, списки командующих, три сотни биографий. Ни одного случая. А потом шесть лет назад проснулся я.

Я смотрел на ленту.

Девять отметок, сгруппированных в левой части, и потом пустота в четыре пальца шириной, и в самом конце, у края, две свежие чёрточки.

И вот тут я понял, что он мне показывает не то.

— Андрей Петрович, — сказал я. — Вы шесть лет искали, кого прислали.

— Да.

— Вы ни разу не искали, когда перестали присылать?

Он открыл рот и закрыл.

Я взял его карандаш.

— Смотрите, — сказал я и провёл по ленте. — У вас тут не девять случаев. У вас тут один случай и одна дыра. Девять раз за восемьсот лет, и потом четыреста девять лет ровно ничего. — Я постучал карандашом по пустому месту. — Процедура не отменена, вы сами читали третий пункт: отмены не предусмотрено. Она не могла перестать работать. Значит, перестали ею пользоваться.

— Это я понимаю, — медленно сказал Ланской.

— А почему перестали?

— Забыли, — сказал он.

— Забыли, — сказал я. — Теперь второе. Что должно случиться, чтобы её вспомнили?

Он молчал.

— Кто-то должен прочитать редакцию один-ноль до конца, — сказал я. — Не до восьмёрки, как вы на трофейных ядрах, а до самого низа, до нулевого приложения, которого нет ни в одном оглавлении поздних редакций. Это не находят случайно. Это находят, когда лезут вниз специально и долго.

— Или когда ищут что-то другое и натыкаются.

— Или так, — согласился я. — В любом случае полный архив лежит в одном месте, и доступ туда есть у очень короткого списка.

Я положил карандаш.

— Вы искали, кто мы такие, — сказал я. — А надо было искать, кто нас выписал.

Ланской долго смотрел на свою ленту.

— Шесть лет, — сказал он наконец. — Шесть лет, генерал. И вы это сделали за четыре минуты.

— Я не умнее вас.

— Вы не умнее, — сказал он. — Вы по-другому устроены. Я историк. Я всю жизнь спрашиваю «что случилось». Вы спрашиваете «кто это запустил». — Он провёл ладонью по лицу. — Я на вас полтора года смотрел и всё равно не сообразил, что смотреть надо вашими глазами.

— Тогда смотрите дальше, — сказал я. — Я ещё не кончил.

Я опять потянул ленту к себе.

— У вас тут в каждой строке есть графа «обстановка», и вы её заполнили, но ни разу на неё не посмотрели как на столбец, — сказал я. — Я посмотрел. Все девять случаев — это момент, когда вот-вот теряют флот. Не война вообще. Не трудное положение. Конкретно: соединение обречено в ближайшие недели, и все это знают.

Ланской наклонился над лентой.

— Семьсот шестьдесят лет назад, — сказал я, ведя пальцем, — кампанию перед этим проиграли дважды. Пятьсот девяносто — оборона внутренней системы после разгерметизации, то есть уже били. Четыреста сорок — вы сами написали: «поставлен на безнадёжный участок». Четыреста девять — тут у вас пусто, но два года и две кампании подряд выигрывают не от хорошей жизни.

— Вы правы.

— Я ещё не кончил, — сказал я. — Девять раз за восемьсот лет. Это не способ воевать и не награда за заслуги. Такой редкостью бывает только одно.

— Аварийная процедура, — сказал Ланской.

— Аварийная процедура, — сказал я. — Пожарный щит. Его не трогают годами, и он висит на стене, и все про него забыли, и однажды кто-то разбивает стекло.

Я отпустил ленту.

— И вот теперь интересное, — сказал я. — Пожарный щит висел четыреста девять лет. За эти четыреста девять лет Империя теряла флоты. Вельде, Хорн, Сарис — это только на нашей памяти. Никто стекла не разбил.

— Потому что забыли.

— Потому что забыли, — сказал я. — А шесть лет назад вдруг вспомнили. Дважды за шесть лет после четырёхсот девяти лет тишины. — Я посмотрел на него. — Андрей Петрович, в моей работе это называется очень просто: кто-то открыл старый код.

Он молчал.

— И ещё одно, — сказал я. — Вы заметили, куда нас положили?

— В тех, кто только что умер.

— В тех, кто только что умер и кого зовут почти так же, как нас, — сказал я. — Ланской — Ланс. Гальцев — Галактионов. Я полтора года считал это насмешкой судьбы. Я зря так считал.

— Объясните.

— Объясню. — Я отодвинул кружку и поставил на её место ложку. — Вот здесь список кандидатов. — Я поставил рядом вторую ложку. — Вот здесь список свободных мест. Их надо сопоставить. Полей, по которым можно сопоставить, мало, и они неполные, это прямо написано во втором пункте. Что делает машина, когда ей надо сшить две таблицы по плохому ключу?

— Не знаю. Я не машина.

— Она сшивает по тому, что похоже, — сказал я. — Не по совпадению, а по близости. Выбирает наилучшее из плохого и ставит галочку. У нас это одна из самых вредных вещей на свете: пока таблицы маленькие, всё красиво, а потом однажды два разных человека становятся одним, потому что у них похожие фамилии.

Ланской смотрел на две ложки.

— То есть это не судьба, — сказал он.

— Это не судьба, — сказал я. — Это сопоставление по неточному ключу. Вас взяли не потому, что вы Ланской, а потому, что в ту минуту Ланс оказался ближайшим приемлемым. И я тут не потому, что я Гальцев. Я тут потому, что я был наименее плохим совпадением.

Он очень долго молчал.

— Мне это, пожалуй, тяжелее слышать, чем про четыре флота, — сказал он наконец.

— Почему?

— Потому что про флоты я хотя бы сам решал, — сказал Ланской.

Он свернул ленту и отложил.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда давайте про то, про что вы спрашивали.

У меня во рту стало сухо.

— Про то, умер ли там кто-нибудь.

— Про это. — Ланской повернул ко мне сложенный лист с тремя строчками и разгладил его ладонью. — Я вам сказал, что покажу, а не скажу. Показываю. Читайте третий пункт.

Я прочитал.

«Процедура не предусматривает отмены, обратного замещения и уведомления замещающего».

— Прочитали?

— Прочитал.

— Теперь скажите мне, чего в этих трёх строчках нет, — сказал Ланской.

Я смотрел на них.

«Замещение производится по заявке уполномоченного лица, подаваемой по форме ноль-один». Кто подаёт.

«Подбор кандидата осуществляется по доступным полям. Полнота полей не гарантируется». Как выбирают.

«Процедура не предусматривает отмены, обратного замещения и уведомления замещающего». Что нельзя потом.

И ничего.

Ничего про источник. Ни слова о том, откуда берут. Ни слова о том, что остаётся на том месте, откуда взяли.

— Нет изъятия, — сказал я.

— Нет изъятия, — сказал Ланской. — Генерал, я тридцать четыре года читал документы и шесть лет читаю здешние. Это Империя, в которой приёмку одного воздушного фильтра оформляют актом, в которой у отпуска есть форма, а у формы третья графа, в которой за сорок часов четыре человека читают бумагу, чтобы не ошибиться. Здесь ничего не берут без строчки. Если бы процедура изымала человека, в ней была бы отдельная строка о том, что делать с освободившимся местом. Такой строки нет.

Он посмотрел на меня.

— Я не могу этого доказать. Я могу сказать только одно: за шесть лет я не видел ни одной здешней формы, в которой изъятие не оформлялось бы отдельно.

Я сидел и не двигался.

Я понял раньше, чем он договорил. Я понял на словах «нет изъятия», и дальше слушал уже так, как слушают, когда всё решено.

Копия.

Не перенос. Не переселение. Не смерть и не чудо. Процедура прочитала и записала результат в другое место, а источник оставила как был, потому что источник ей не нужен и в форме про него ничего не сказано.

Саша Гальцев двадцати восьми лет лёг спать в отеле после финала, подумал, что надо позвонить маме, и утром проснулся. У него болела голова от энергетика, и он никуда не делся. Он позвонил. Он где-то ходит прямо сейчас, ему двадцать девять или тридцать, и он не знает ни про Кальдеру, ни про Тамми Вест, ни про двести четырнадцать тысяч, ни про ключ на сорок, который миллион лет будет летать вокруг этой планеты.

И поэтому меня никто не ищет.

И поэтому возвращаться некуда — не потому, что дорога закрыта, а потому, что место занято. Мной же.

Я полтора года таскал на себе одну мысль, и она была тяжёлая, но в ней было дно. Я думал, что я умер. Умер в номере отеля, в двадцать восемь лет, неизвестно от чего, и что где-то там есть похороны, на которые я опоздал навсегда, и мама, и три человека, которые пришли. Это было ужасно, и это было понятно, и главное — это кончалось. У мёртвого человека нет обязанностей.

Теперь дна не стало.

Никаких похорон не было. Никто не плакал. Никто не разбирал мои вещи, никто не удивлялся, что я не отвечаю, никто не писал в чат «он вообще живой?». Телефон зазвонил, мама взяла трубку, и всё.

Я подумал об этом и поймал себя на том, что первое, что я почувствовал, было облегчение.

И почти сразу после него — такая обида, какой я у себя никогда не находил. Детская, дурацкая, стыдная обида на человека, который спит в моей кровати, ходит по моей улице и не должен за это ничего.

— Генерал, — сказал Ланской.

— Я понял, — сказал я.

— Вы побелели.

— Я понял, — повторил я. — Дайте мне минуту.

Он дал мне минуту. Он встал, отошёл к койкам и стоял там спиной, и я был ему за это благодарен так, как давно никому не был благодарен.

Мне нужна была не минута. Мне нужно было года два.

Но у меня было четыре часа буксира, и я к этому привык: в этом мире у меня никогда не было столько времени, сколько нужно.

— Скажите, — сказал я, когда он вернулся. — Вам стало легче, когда вы это поняли?

— Нет, — сказал Ланской. — Мне стало хуже. Пока я думал, что умер, я был мёртвый и поэтому ни в чём не виноват. — Он сел. — А потом оказалось, что я не умер, а раздвоился, и что тот, второй, сейчас проверяет работы и ругается с кафедрой, и у него всё в порядке. И что всё, что я тут делаю, я делаю не потому, что мне не оставили выбора.

— Четыре флота.

— Четыре флота, — сказал он. — Да.

Мы помолчали.

— Вы пробовали вернуться? — спросил я.

— Первые два года — каждый день, — сказал Ланской. — Потом перестал, когда прочитал третий пункт.

— «Отмены не предусмотрено».

— «Отмены, обратного замещения и уведомления замещающего», — сказал он. — Генерал, я эту строчку четыре года держу в голове и четыре года ей кланяюсь. Это ведь очень хорошо написано. Не «запрещено». Не «невозможно». Не предусмотрено. Про это просто не подумали, когда составляли форму, и с тех пор никто не вносил правку, потому что некому и незачем.

— Вы пробовали найти уполномоченное лицо?

— Пробовал, — сказал он. — Это и есть то единственное, что я сделал за шесть лет своими руками и о чём жалею. — Он посмотрел в кружку. — Я три года искал, кто у них вправе подать форму. Я расспрашивал всех, до кого мог дотянуться, не называя, конечно, ничего прямо. Я спрашивал у отставных интендантов, у двух списанных штабных, у одного бывшего делопроизводителя рода, который спился на Разломе. Я задавал вопросы про старые редакции и про то, кто вообще может что-то такое подписывать.

— И?

— И двое из них умерли, — сказал Ланской. — Делопроизводитель через месяц, от своего, тут я не считаю. А штабной, которому я задал самый подробный вопрос, умер через девять недель, здоровый мужик пятидесяти лет. Сердце.

Я поставил кружку.

— Как у Валена Корсена, — сказал я. — Как у девяти человек в его журнале. Как у начальника интендантской службы сектора, подписавшего увольнение Вейлиса.

— Я тогда не знал ни про какой журнал, — сказал Ланской. — Я узнал про него от вас, из перечня, который вы подали к личному докладу и который разослали двенадцати родам. — Он коротко усмехнулся, и усмешка была нехорошая. — Генерал, вы мне за полтора года дали больше, чем я собрал за четыре. Вы просто всё публикуете.

— Я знаю. Мне это уже говорили.

— Кто?

— Глава рода Корсен, — сказал я. — Дважды. Второй раз — потому, что я не услышал с первого.

Ланской поставил локти на стол.

— Значит, вот как это выглядит, — сказал он. — Я три года задавал вопросы про форму ноль-один, и один человек от этого умер. Я перестал. Я решил, что мне не по зубам, и занялся тем, что умею, и начал зарабатывать войной. — Он поднял глаза. — А потом появились вы и за полтора года подняли столько пыли, что ко мне она долетела через Разлом.

Он помолчал и придвинул к себе ящик.

— Теперь последнее, — сказал он. — Ради этого я, собственно, одиннадцать суток тут и лежу.

Он снова достал тетрадь — ту самую, толстую, четырёхсотстраничную — и открыл её на закладке в самом конце.

— Я разобрал девятнадцать трофейных ядер, — сказал он. — Я лазил в архивы редакций, и каждый раз мне попадалась одна и та же служебная отметка, которую я не умею читать. Шесть байт и дата. Она стоит не в архиве редакций, а в журнале самого ядра, отдельной строкой, и у неё нет ни источника, ни адресата.

— И?

— И во всех девятнадцати ядрах этих отметок ровно две, — сказал Ланской. — С одними и теми же двумя датами. Ядра разные, редакции разные, корабли из разных секторов, одно я снял с фрегата, который двадцать лет стоял в отстое. Две отметки. Две даты.

Он повернул тетрадь ко мне.

Я посмотрел на первую дату.

Шесть лет назад. Я посчитал в уме: это было за одиннадцать суток до того, как на грузовом корабле за Разломом у навигатора Андера Ланса остановилось сердце при погрузке.

— Это вы, — сказал я.

— Это я, — сказал Ланской. — А вторая, генерал, ваша, и я её знаю наизусть, потому что увидел её за три недели до того, как вы в первый раз вышли в эфир над этой планетой, и полтора года не понимал, что это было.

Я посмотрел на вторую дату и перестал слышать корабль.

— Сейв, — сказал я вслух.

«Слушаю, командующий».

— Твой собственный журнал ядра. За одиннадцать лет. Служебные отметки в шесть байт, без источника и без адресата.

Пауза была длинной. Я успел сосчитать до девяти.

«Такие отметки есть, — сказала Сейв. — Их две. Я никогда их не читала: они не относятся ни к одной из восьми тем и не имеют ни источника, ни адресата, поэтому они не попадали ни в один мой отчёт».

— Даты.

Она назвала две даты.

«Командующий, — сказала Сейв, и я впервые за одиннадцать лет услышал, что она говорит не ровно. — Я обязана доложить о нарушении. Эти отметки находятся в моём журнале с момента их появления. Я не докладывала о них ни разу. Формально я не нарушила ничего: отметка без источника и адресата не подлежит обязательному докладу, и я поступила по регламенту».

— Но?

«Но я трижды за одиннадцать лет проверяла целостность собственного журнала и трижды эти шесть байт видела и трижды сочла их не относящимися к делу. Это не регламент. Это моя оценка значимости, и она была неверной оба раза».

— Три раза, — сказал я.

«Три раза по два случая, командующий. Шесть. Я считаю точно».

Ланской слушал мой браслет с очень странным выражением.

— Он у вас извиняется? — спросил он.

— Она отчитывается, — сказал я. — Это другое. Она потом будет это считать.

Первая дата была та, что лежала у меня под пальцем в тетради Ланского.

Вторая — ровно за девять суток до того дня, когда вольные флотилии Разлома вышли из Дальнего узла в девять двадцать, наследник ушёл в десять ноль пять, а в одиннадцать сорок у генерала флота Галактионова остановилось сердце.

— Девять суток, — сказал я.

— Девять суток, — сказал Ланской. — Генерал, вас выписали заранее.

Глава 5. Условия

— У нас три часа десять минут, — сказал я. — Давайте считать.

— Давайте, — сказал Ланской. — Начинайте вы, у вас хуже положение.

— У меня хуже, — согласился я. — Мне нужен полный текст приложения и мне нужны обе заявки. Не три строчки, а четвёртый пункт, пятый и всё, что там есть. И подписи. Кто подавал форму ноль-один шесть лет назад и кто подавал её за девять суток до Кальдеры.

— Полный архив там, откуда ведут реестр.

— Я знаю, где он, — сказал я. — Реестр редакций ведёт технический секретариат комиссии по Уставу-ядру. Секретариат ведёт род Талмир. Комиссия заседает во Дворце Совета, Дворец стоит на луне, и ему тысяча двести лет, и он построен как убежище от собственного флота ещё до Империи. Я там был один раз, четыре часа, и четыре часа докладывал, и ни разу не подумал о том, что подо мной.

— И как вы туда попадёте?

— Законно, — сказал я. — Я обвиняемый по открытому производству следственной службы Совета. Предмет — самовольное изменение редакции Устава-ядра. Обвиняемый имеет право заявить ходатайство об истребовании и исследовании материалов, относящихся к предмету. — Я пожал плечами. — Реестр редакций относится к предмету. Он и есть предмет.

Ланской посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что сделал ход, которого не предусмотрели.

— Вам откажут.

— Мне откажут, — согласился я. — Отказ — это тоже документ. Я буду подавать, пока не найду того, кто не сможет отказать, не объяснив почему.

— Это долго.

— Это сорок суток на одно ходатайство, — сказал я. — И потом ещё сорок. Поэтому я и спрашиваю: сколько вы можете держать свой задаток?

Он не стал считать в уме. Он достал из кармана сложенный листок, на котором уже всё было посчитано, и развернул его.

— Сто шестьдесят суток, — сказал он. — Это с запасом, которого у меня нет. Я плачу за простой ста семнадцати компаний не деньгами, а очередью: кто со мной, тот не берёт чужую работу. Через сто шестьдесят суток у восьми старших кончается терпение, а у меня кончается то, чем я им плачу.

— А если я не успею?

— Тогда я верну задаток, и наниматель наймёт следующего, — сказал Ланской. — Генерал, давайте без лишнего. Я вам не друг и не союзник. Я держу задаток не ради вас. Я держу его потому, что, пока он у меня, заказ не исполняется, а пока заказ не исполняется, вы копаете. А вы копаете туда же, куда я копал три года, только у вас есть допуск и бумага.

— То есть я у вас работаю.

— Вы у меня работаете, — сказал он без улыбки. — Я вам за это плачу сто шестьдесят суток вашей жизни. Это, по-моему, честная ставка.

Это и правда была честная ставка.

— Тогда скажите, что вам нужно, — сказал я. — Вы шесть лет искали дорогу домой и четыре года назад перестали. Вы прочитали третий пункт и ему поклонились. Зачем вам теперь полный текст?

Ланской подвинул кружку и долго её не трогал.

— Мне нужны две вещи, и ни одна из них не про меня, — сказал он. — Первая: четвёртый пункт. Я хочу знать, что там написано про источник. Вы мне сегодня поверили на слово, потому что вам очень хотелось поверить. А я четыре года не верю себе на слово. Я хочу прочитать.

— А вторая?

— Вторая важнее. — Он посмотрел на меня. — Если форму ноль-один можно подать, её можно подать ещё раз.

Я понял не сразу, а когда понял, поставил кружку.

— Третий, — сказал я.

— Третий, — сказал Ланской. — Или третья. Кто-то шесть лет назад нашёл пожарный щит и разбил стекло. Через пять с половиной лет он разбил его второй раз. Между первым и вторым — пять с половиной лет. Генерал, если ему понравится, следующий промежуток будет короче.

— И вы хотите знать, можно ли это закрыть.

— Я хочу знать, предусмотрено ли закрытие, — сказал он. — Отмены не предусмотрено. Про запрет ничего не сказано. Я очень хочу посмотреть, нет ли там пятого пункта, в котором написано, при каких условиях заявка не принимается. — Он пожал плечами. — Я, как вы понимаете, не из человеколюбия. Я просто не хочу однажды встретить в бою кого-то третьего, кто будет смотреть на меня так же, как я смотрю на вас.

— Тогда у нас одна задача.

— У нас одна задача и разные причины, — сказал Ланской. — Так обычно и бывает, когда что-то получается.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь условия.

— Говорите.

— Первое, — сказал я. — Мы не врём друг другу в бумаге.

Он поднял брови.

— Только в бумаге?

— Только в бумаге, — сказал я. — Вслух мы можем молчать, уходить от ответа, не договаривать и путать, сколько угодно. Это нормально, мы оба так работаем. Но то, что написано и передано другому, — правда. Цифры, даты, количества, имена. Если я чего-то не хочу писать, я оставляю пустое место, а не ставлю туда неправильное.