Без сохранений. Конец партии

Александр Фрост

Без сохранений. Конец партии

Глава 1. Двадцать два дня

Отпуск оформляется по форме двадцать два.

Я узнал об этом от Ульмана, который принёс мне бланк на следующее утро после того, как я назвал Полуночнику место и время. Бланк был на одном листе, с четырьмя графами, и в третьей графе требовалось указать адрес, по которому офицер будет находиться в период отпуска.

— Я не буду указывать адрес, — сказал я.

— Тогда вам его не согласуют, — сказал Ульман.

— Почему?

— Потому что в графе написано «обязательно к заполнению». — Он положил рядом с бланком вторую бумагу. — Поэтому я принёс вам приложение. В приложении указывается причина, по которой адрес не может быть указан. Причин в перечне девять. Вам подходит седьмая.

Я прочитал седьмую. Там было написано: «частные обстоятельства личного характера, разглашение которых не предусмотрено».

— Это правда? — спросил я.

— Это формулировка, — сказал Ульман. — Правда там, где вы напишете, куда едете. Вы ведь мне не скажете.

— Не скажу.

— Значит, седьмая.

Он стоял у стола и ждал, пока я подпишу. За четыре месяца, что он сидел в соседнем кабинете и писал мне бумаги, я так и не научился смотреть на него спокойно. Он был вежлив, точен и ни разу не солгал. Он сидел в одном отделе с Ивеном Лорном. Эти два факта не складывались в одного человека, и я перестал их складывать: просто держал оба в голове и работал с тем, который был передо мной.

— Коммандер, — сказал я. — Вы понимаете, что я еду не отдыхать.

— Я понимаю, что вы оформляете отпуск, — сказал Ульман. — Про остальное я ничего не знаю и знать не хочу, и если меня спросят, я так и скажу, и это будет правдой. — Он забрал подписанный бланк и ровно сложил его пополам. — Генерал, я вам один раз скажу и больше не буду. Вы уезжаете без охраны, без корабля и без доклада. Если с вами что-нибудь случится, искать вас будут по третьей графе, в которой написано «седьмая причина».

— Я знаю.

— Я тоже знаю, что вы знаете, — сказал он. — Я сказал это, чтобы оно было сказано.

Он ушёл. Я посмотрел ему вслед и подумал, что за полтора года в этом мире я научился разбирать людей по бумагам и так и не научился разбирать их по лицам.

Кастен пришла вечером с папкой.

В папке было одиннадцать листов, и она положила их передо мной по одному, как раскладывают карты.

— Это что?

— Это то, что я буду делать, если вы не вернётесь, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы прочитали и сказали, где я ошиблась.

Я прочитал.

Первый лист — кому и в каком порядке уходят копии материалов. Арден, Белаш, следственная служба Совета, Ойст. Четыре адреса, четыре срока, четыре отметки о вручении.

Второй — что говорить в канцелярии и чего не говорить. Третий — показания Вейлиса, которые надо успеть оформить письменно до того, как его поручительство потеряет силу, потому что поручался за него я лично, имуществом и должностью, и после моей смерти оно превращается в ничто. Четвёртый — Лейна Орс, перевод, ходатайство, кто подпишет. Пятый — Делия Теон.

На шестом было написано моим почерком «Наблюдения, из которых ничего не следует», и ниже её почерком: «одиннадцать записей, из них шесть о главе рода Корсен; передать Ардену лично, не по сети, объяснить, что это не улики».

Я дошёл до одиннадцатого и положил папку.

— Вы ничего не забыли, — сказал я.

— Я забыла одно, — сказала Кастен. — Я не написала, что я буду делать с собой.

— А что вы будете делать с собой?

— Ничего. — Она села напротив. — В этом и дело. Генерал, я за девять лет похоронила одного командующего, и он умер у меня на глазах, и я две недели потом объясняла людям, что он всё равно был хороший офицер. Я не хочу делать это второй раз.

Я молчал.

— Я не прошу вас не ехать, — сказала она. — Я видела, как вы считали. Вы всё посчитали правильно, и я бы поехала. Я прошу другого. — Она положила ладонь на папку. — Когда вы его увидите, не решайте ничего там. Что бы он вам ни сказал. Вы слишком быстро думаете, и это на вас всегда работало, а он полтора года читал вашу ведомость и знает, с какой скоростью вы думаете.

— Хорошо.

— Это не «хорошо», — сказала Кастен. — Это «я вас услышал и сделаю по-своему». Я знаю эту интонацию. Я её девять лет слышу.

— Полтора, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Девять, — сказала она. — Я считаю по телу.

Грузовик назывался «Долгая вода».

Он брал четыре тысячи тонн мелкой номенклатуры и ходил по внутренним маршрутам между четырьмя секторами, заходя в двадцать один порт за рейс. На борту было девять человек, включая капитана, и одна пассажирская каюта, которую держали на случай, если кому-то из грузоотправителей понадобится сопровождать товар лично.

Я купил эту каюту на семнадцать суток за свои деньги, по расписанию, которое никто не утверждает.

Капитан Тея Рейв приняла меня в рубке, не вставая. Ей было лет сорок пять, она была невысокая, широкая в плечах, с короткими светлыми волосами и с тем выражением лица, какое бывает у людей, которые уже всё про тебя решили и ждут, когда ты это заметишь.

— Генерал Галактионов, — сказала она.

— Я в отпуске.

— Я прочитала, — сказала она. — У меня в судовой роли написано «пассажир, Галактионов А., частное лицо». Я такого никогда не писала и больше не напишу. — Она развернулась в кресле. — Садитесь. Нет, не сюда. Там штурманское, туда нельзя.

Я сел куда велели.

— Вы знаете, кто я, — сказал я.

— Все знают, кто вы, — сказала Рейв. — Я вам больше скажу: у меня из девяти человек экипажа шестеро читали вашу ведомость. Не потому, что интересно. Потому что в ней был график прохода узлов, а другого графика не было нигде.

Она помолчала.

— Я вас взяла не поэтому.

— А почему?

— Потому что в прошлом году я стояла в очереди на узле Тавен двадцать два дня, — сказала Тея Рейв. — Двадцать два. Я считала. У меня было двести сорок тонн сухого молока на Эдду, по контракту, с неустойкой. Молоко я довезла на сорок первые сутки, неустойку заплатила, корпус заложила. Я его до сих пор выкупаю.

Я молчал.

— Вы знаете, чья это была очередь?

— Моя, — сказал я.

— Ваша, — согласилась она. — Вы написали в докладе, что ущерб от блокады в сорок раз больше, чем от всех набегов, и его никто не считает. Я эту строчку читала. Мне её показал мой второй механик, он грамотный. — Она пожала плечами. — Это первый раз, когда кто-то сверху посчитал меня. Не пожалел, не извинился, а посчитал. Поэтому у вас есть каюта.

Она отвернулась к пульту.

— И поэтому же, генерал, вы будете есть с экипажем, спать в каюте, в рубку заходить по приглашению и не трогать мои маршруты. У меня тут не флот.

— Я понял.

— Хорошо, — сказала Рейв. — Мы отходим через сорок минут.

Семнадцать суток — это долго, если нечего делать.

Я читал. Сейв выгружала мне всё, что проходило по открытым лентам, и я разбирал это, как раньше разбирал ведомости, потому что ничего другого не умел.

Империя за полтора года успела привыкнуть к нескольким вещам.

Она привыкла к тому, что в четырёх секторах есть силы обеспечения безопасности транспортных коммуникаций и что командует ими коммодор Ойст, человек рода Дамел, который выбил у собственного рода двести девяносто кораблей там, где мне полгода отвечали отказом. Он водил эти корабли аккуратно, писал доклады по моей форме и подшивал отказы. В последнем докладе он впервые написал слово «недостаточны» и подписался.

Она привыкла к тому, что у коммуникаций есть ежесуточная открытая ведомость. Её выпускали уже триста двенадцатый раз. Третий пункт — сколько нарушителей сожгли и сколько при этом погибло — остался на месте, хотя мне дважды предлагали его убрать, один раз вежливо и один раз письменно.

Она привыкла к тому, что узел Тавен работает. Очереди вернулись к шести часам. Тана Рейс сидела на своём месте, и двадцать восемь моих людей по-прежнему работали по её регламенту, и она по-прежнему обещала выгнать со станции первого, кто решит, что он военный.

И она совершенно не привыкла к тому, что во всех этих четырёх секторах полтора года назад сожгли флот, а до того ещё три, и что в комиссии по Уставу-ядру девять мест, из которых занято шесть.

Про это не писали нигде. Не потому, что запрещали. Просто это было не новостью, а устройством, а про устройство не пишут.

Ели на «Долгой воде» в одну смену, за одним столом, в помещении, которое у них называлось кают-компанией и было размером с медпункт. Садились девять человек и я десятый, и первые трое суток разговаривали так, будто я мог в любую минуту встать и кого-нибудь отстранить.

На четвёртые заговорил второй механик.

Его звали Рен Арс, ему было лет двадцать пять, и он действительно был грамотный: он держал на коленях лист и ел левой рукой, потому что правой подчёркивал.

— Генерал, — сказал он. — Можно вопрос по вашей ведомости?

— Можно.

— Третий пункт, — сказал Доул. — Вы там пишете, сколько человек погибло у тех, кого вы сожгли. Зачем?

За столом стало тихо. Капитан Рейв не подняла головы от тарелки.

— Чтобы остальные восемь пунктов читали, — сказал я.

— Это я понял, — сказал Доул. — Это вы объясняли. Я другое спрашиваю. Вам-то зачем?

Я подумал.

— Чтобы я их считал, — сказал я. — Если не писать, через полгода я бы перестал.

Арс кивнул и уткнулся в свой лист, и я решил, что разговор кончился.

— У меня отец был на «Ровном», — сказал он через минуту, не поднимая головы. — Батарея правого борта. Живой, без левой руки. Его везли в столицу на «Тихой», в одном конвое с вами, только вы были на лайнере, а он в трюме. Он в этой вашей ведомости не был никогда, он в других бумагах. Я просто хотел знать, вы правда считаете или это так написано.

— Правда считаю.

— Ну ладно, — сказал Рен Арс и передал мне хлеб.

Больше за семнадцать суток ко мне никто с вопросами не подходил, и ели мы после этого нормально.

«Командующий, — сказала Сейв на седьмые сутки. — Вы просили напоминать раз в сутки».

— Напоминай.

«За прошедшие сутки я проверила собственное молчание по восьми темам. По семи инициативные сообщения в норме. По восьмой, снабжение и учёт, по-прежнему ноль. Шестьсот одиннадцатые сутки подряд».

— Хорошо.

«И вторая часть, как вы просили после случая с отметкой на пакете обновления. Оценка значимости. За сутки я трижды сочла сведения не относящимися к делу и не доложила о них».

— Какие?

«Изменение расписания двух караванов в секторе Ирд. Назначение нового начальника медицинской службы флота сектора Хеллор. И согласование вашего отпуска».

Я отложил лист.

— А что с моим отпуском?

«Ничего, — сказала Сейв. — Он согласован. Я сочла это не относящимся к делу, поэтому и упомянула: вы велели называть всё, что я отбросила».

— Назови срок.

Пауза была короткой.

«Заявление подано четырнадцатого в девять сорок. Согласовано четырнадцатого в тринадцать двадцать. Три часа сорок минут».

Я сидел и смотрел в переборку каюты.

Три часа сорок минут.

В этой Империи сорок часов — это минимальный срок, за который четыре человека успевают прочитать бумагу и не ошибиться. Сорок часов на объявление опасного района. Сорок суток на заявку об отступлении от Устава. Сорок суток на ответ по запросу об источнике медицинских данных. Вся эта Империя построена из сорока чего-нибудь, и я полтора года бился в эти сорок лбом, и за полтора года мне ни разу ничего не согласовали быстрее срока.

Один раз согласовали. На станции «Перекрёсток», три часа сорок минут, разрешение на беседу с Марисом Теоном. Без единого изъятия. Я тогда записал это в файл.

— Сейв. Кто подписал согласование?

«Отдел обеспечения работы постоянных комиссий канцелярии Совета Двенадцати. Подпись органа, без фамилии. Как обычно».

— Кто у них ведёт отпуска старших офицеров, прикомандированных к силам обеспечения?

«Данных нет. Распределение обязанностей внутри отдела в справочнике не указано».

Разумеется, не указано. В этом отделе девятнадцать старших референтов, средний возраст шестьдесят два, семнадцать из девятнадцати без подчинённых, и фактические обязанности не указаны ни у кого. Одиннадцать из них девятнадцать лет писали документы по делам о хищениях в снабжении флота. В этом отделе сидит Ивен Лорн. В этом отделе числится Йорг Ульман, который принёс мне бланк и объяснил про седьмую причину.

Я встал и прошёл два шага до переборки, потому что в каюте больше некуда было пройти.

Я ехал тайно. Без корабля, без охраны, без доклада, на частные деньги, по расписанию, которое никто не утверждает. Я всё это придумал сам и был очень собой доволен.

И за четыре часа кто-то в канцелярии Совета поставил подпись под моим отъездом.

— Сейв. Запись в файл.

«Наблюдения, из которых ничего не следует»?

— Туда, — сказал я. — Двенадцатая. Отпуск согласован за три часа сорок минут при норме сорок часов. Второй раз за полтора года. Первый был Теон.

«Записано».

— И добавь от себя. Я хочу знать, что ты думаешь.

«Я думаю, что из этого ничего не следует, командующий. Быстрое согласование не является нарушением, и человек, который хочет вас остановить, не станет вас отпускать». Короткая пауза. «И я думаю, что вы сейчас решаете, не вернуться ли».

— Решаю.

«Вы не вернётесь».

— Не вернусь, — сказал я. — Но ты права, я решал.

Кальдера встретила меня очередью.

«Долгая вода» встала на внешний рейд Ириса девятым номером и простояла одиннадцать часов, потому что на двух из шести восстановленных причалов шли работы. Я смотрел в иллюминатор на планету, над которой полтора года назад похоронил двести четырнадцать тысяч человек, и ждал, пока освободится причал.

Ирис снизу выглядел обычно.

Нижний Порт отстроили не весь. Четыре квартала у старого купола стояли как были, с чёрными глазницами, потому что деньги на них должны были прийти из сектора, а в секторе были другие расходы. Зато починили воду и обе линии подземки, и по улице шли люди, и на углу женщина продавала горячие лепёшки из тележки с жестяной трубой.

Она посмотрела на меня дольше, чем нужно, когда я брал лепёшку.

— С вас полторы, — сказала она. И, когда я уже отходил: — Мой брат был на «Долгом дне».

Я остановился.

«Долгий день» был в группе «Рубеж». Из ста девяноста человек подняли сорок четыре.

— Он вернулся? — спросил я.

— Вернулся, — сказала она. — Два года в госпитале, потом домой. Он не разговаривает про это. — Она отвернулась к трубе. — Идите, генерал. Я просто сказала.

Госпиталь Нижнего Порта стоял на второй линии, серый, в четыре этажа, с новой пристройкой, которая была светлее остального здания и потому выглядела заплаткой.

Приёмный покой был слева от входа. Там пахло мокрым полом и спиртом, сидели человек двадцать, и за стойкой стоял тощий парень в халате не по размеру и заполнял бумагу.

Орену Ташу было двадцать девять лет. Он отсидел год из восьми, запрещённых ему во флотской медслужбе, и выглядел лучше, чем полтора года назад: он наконец спал.

Он поднял голову, увидел меня и не удивился.

— Садитесь вон там, — сказал он. — У меня ещё четверо. Потом полчаса.

Я сел и ждал сорок минут.

Он принял четверых: старика с рукой, женщину с ребёнком, двоих рабочих с ожогом. С каждым он говорил три минуты и каждому что-то писал. Потом снял халат, сказал кому-то за дверью «я на полчаса» и вышел ко мне.

Мы сели на лавке во дворе.

— Вы не спросили, зачем я приехал, — сказал я.

— Вы мне напишете, если захотите, — сказал Таш. — Вы всегда пишете. — Он потёр глаза. — Как Сольм?

— Пишет запросы. Уже не по вашему делу, по другим. У неё их теперь сорок один.

— Она ненормальная, — сказал Таш с удовольствием. — Передайте ей.

Мы помолчали.

— Как здесь? — спросил я.

— Нормально, — сказал он. — В приёмном покое хорошо. В приёмный покой приходят с тем, что есть, а не с тем, что написано в карте. — Он посмотрел на пристройку. — Медикаменты до сих пор те. С «Перекрёстка». Тысяча пятьсот тонн, которые нам отгрузила та женщина. Их хватило почти на год, представляете? Нам полгода из сектора ничего не возили, а мы работали, потому что у нас был чужой склад.

— Марн сняли, — сказал я.

— Я знаю, — сказал Таш. — Я ей написал. Она ответила. — Он пожал плечами. — Она работает на складе. На другом.

За забором проехала машина.

— Вы приехали прощаться, — сказал Таш.

Я повернулся к нему.

— С чего вы взяли?

— С того, что вы приехали, — сказал он. — Генерал, я год назад подписал себе восемь лет, потому что вы меня попросили не подписывать и я подписал. Я знаю, как выглядит человек, который всё решил и приехал посмотреть на людей последний раз. Я этого человека каждый день вижу в зеркале — ну, видел, первые месяцы.

Я не ответил.

— Не говорите, — сказал Таш. — Я не спрашиваю. Я только одно скажу, и это по моей части. — Он повернулся ко мне всем корпусом. — Вам сорок семь. У вас сердце, которое полтора года назад стояло пятьдесят одну секунду и которое травили клотамидом шесть недель. Хелатор вывел препарат, мышцу он не вернул. Вы сейчас здоровы ровно в том смысле, что вас не убивает яд.

— Я знаю.

— Нет, — сказал Таш. — Вы знаете формулировку. Я вам скажу по-человечески. Если вы там, куда вы едете, пробежите двести метров или вам станет очень страшно, у вас не будет второго Таша, который напишет «неуточнённого происхождения», и не будет Сольм, и не будет медотсека. Вы будете один, и у вас есть примерно четыре минуты, и всё.

Он встал.

— Это всё, что я хотел сказать. Остальное мне неинтересно.

— Орен, — сказал я.

Он остановился.

— Если я не вернусь, — сказал я, — Кастен привезёт вам одну бумагу. Вы её не просили. Прочитайте всё равно.

— Хорошо, — сказал Таш и ушёл в госпиталь.

До Тиля оставалось четверо суток.

«Долгая вода» разгрузилась на Ирисе, взяла триста тонн руды и ушла дальше по маршруту, а я сошёл и перебрался на орбитальный буксир «Семнадцатый», который возил ремонтные бригады на платформы и за отдельные деньги соглашался отвезти частное лицо куда угодно в системе и никому про это не рассказывать.

Хозяин буксира, старик с одним работающим глазом, взял деньги вперёд и за четверо суток не задал мне ни одного вопроса, кроме одного, в самом начале:

— На ночную сторону?

— На ночную.

— Там ничего нет, — сказал он.

— Я знаю.

— Ну и ладно, — сказал старик.

Тиль висел в иллюминаторе ржавой полосатой тушей, и чем ближе мы подходили, тем он становился больше, пока не перестал помещаться.

Я знал про него всё, что можно знать. Я знал его на цифрах: глубина колодца, цена выхода на форсаже, период магнитосферных вспышек, пять часов пятьдесят минут от выдоха до выдоха, сорок минут слепоты. Я знал, где у него слепая зона с постоянным фоновым шумом, который любой искин обязан фильтровать, потому что иначе он завалит оператора ложными отметками, и это правильное инженерное решение.

Я дважды спрятал за этой планетой флот. Я утопил в её магнитосфере шестьсот двенадцать кораблей и одиннадцать тысяч двести человек, от которых не осталось ни одной записи. Я назвал её ночную сторону местом встречи, потому что трижды за шесть суток она сделала для меня то, чего я не мог сделать сам.

Но я ни разу на неё не смотрел.

Я смотрел на схему. Полтора года я смотрел на схему, и Брандт сказал мне это на вторые сутки — «вы на людей не смотрите, вы на схему смотрите», — и я тогда решил, что он про людей.

Сейчас я сидел в кабине чужого буксира, без флота, без должности и без права кому-либо что-либо приказывать, и смотрел на планету, и она была просто огромная и ржавая, с зелёной каймой по краю ночной стороны, где горела магнитосфера.

Двадцать два дня назад я назвал это место и это время.

— Сейв. Сколько до начала выдоха?

«Два часа одиннадцать минут».

— Есть что-нибудь на средних орбитах?

«На средних орбитах ночной стороны отметок нет».

Я кивнул и собрался сказать «хорошо».

«Командующий, — сказала Сейв. — Поправка. Отметок нет на средних орбитах. Я посмотрела шире, потому что вы просили смотреть шире».

— И?

«В магнитосферном поясе, в зоне постоянного фонового шума, есть объект. Он в холодном дрейфе, реактор на фоне, двигатели погашены. Штатный фильтр его не показывает. Я вижу его только потому, что вы полтора года назад приказали мне не фильтровать эту зону никогда».

Я очень медленно выпрямился в кресле.

— Масса?

«Около сорока тысяч тонн. Корпус транспортного типа, орудийные порты заварены».

«Семь».

Тот самый корабль, который полтора года назад пришёл через Дальний узел под белым флагом и привёз две тысячи сто четырнадцать человек без выкупа и без условий.

— Сколько он там стоит?

«Определить по текущим данным невозможно. Но у меня есть косвенная оценка по дрейфу: объект находится в поясе не менее одиннадцати суток».

Одиннадцать суток.

Я назначил время двадцать два дня назад. Он пришёл за одиннадцать и лёг в холодный дрейф в магнитосферном поясе Тиля, в фоновом шуме, который любой искин обязан отфильтровать.

И тут у меня под рёбрами стало холодно, потому что я вспомнил, где именно он лёг.

Двадцать три года назад лейтенант Галактионов служил на сторожевике «Скромный» в патруле этой системы, и они взяли контрабандиста Дорена Хейла, который прятался в магнитосфере Тиля в дрейфе, с погашенным реактором, потому что искины его не видели. Молодой Галактионов посмотрел тогда на отметку и сказал старпому: «Если бы я был контрабандистом, я бы тоже здесь прятался».

Старпома звали Аурел Брандт. Он рассказывал эту историю всем, и я слышал её от него на вторые сутки Кальдеры, за десять дней до того, как он встал поперёк вектора тридцать семь и держался девять минут сорок две секунды.

Это была флотская байка одного двадцатидвухлетнего патруля. Она не хранилась нигде, кроме памяти людей, которые там были, и всех этих людей, кроме меня, убили.

— Сейв, — сказал я. — Он стоит в той самой точке?

«Расхождение с координатами задержания Дорена Хейла — девятьсот метров».

Я смотрел на ржавую полосатую планету, и мне было очень тихо.

Он пришёл за одиннадцать суток до срока и выбрал себе место для стоянки по чужой истории двадцатитрёхлетней давности, которую ему некому было рассказать.

Глава 2. Ночная сторона

Выдох начался в четыре часа одиннадцать минут по стандартному времени флота.

Я видел это в иллюминатор буксира. Сначала по краю ночной стороны прошла бледная зелёная рябь, потом она налилась и поехала вдоль терминатора широкой полосой, и ржавые полосы облаков под ней стали выглядеть так, будто их подсветили снизу.

Сорок минут, в которые ни один искин в системе не видит ничего в радиусе, где можно спрятать флот. Я выбирал это время четыре дня и выбрал потому, что оно одинаково слепое для нас обоих и для всех третьих, кто мог бы смотреть.

— Сейв. Передай.

«Передаю».

Передача была короткая: координаты точки и слово «здесь». Я не стал подписываться. На этой частоте в этой системе в это время больше некому было передавать.

Ответ пришёл через две минуты сорок секунд, и он был такой же короткий.

«Шлюпку высылаю. Один человек. Оружия на борту нет».

Старик с одним работающим глазом посмотрел на меня.