Без сохранений. Конец партии

— Почему так?

— Потому что иначе мы оба перестанем считать, — сказал я. — Я полтора года считаю. Вы четыре года считаете. Мы оба держимся на том, что цифре можно верить. Если мы начнём врать в бумаге, мы довольно быстро начнём врать в ней себе.

Ланской подумал.

— Принято, — сказал он. — Второе?

— Второе: если мы встретимся в бою, мы встретимся в бою, — сказал я. — Без изображения дружбы, без предупреждений и без поддавков. Вы меня не щадите. Я вас не щажу.

— Это я и так собирался.

— Я знаю, — сказал я. — Я проговариваю вслух, чтобы это было сказано.

Он посмотрел на меня и чуть усмехнулся.

— Это у вас откуда? — спросил он.

— Что?

— «Чтобы было сказано», — сказал Ланской. — Так говорят люди, которые ведут протокол даже тогда, когда его никто не ведёт.

— Это мой начальник канцелярии, — сказал я. — Коммандер Ульман. Он мне так сказал неделю назад.

— Тот, который в одном отделе с Лорном.

Я посмотрел на него.

— Откуда вы знаете про Лорна?

— Оттуда же, откуда всё, — сказал Ланской. — Из вашего перечня. Вы его разослали двенадцати родам, а у двенадцати родов есть служащие, которым платят жалованье, и некоторые из них любят новые ботинки.

Он сложил свой листок обратно в карман.

— Третье условие моё, — сказал он. — Связь.

Он назвал частоту, порядок и адрес.

Адрес оказался человеческий: ремонтная яма Дорена Хейла на Разломе, четыре корпуса, стыковочные узлы. Туда ходят мелкие операторы с обеих сторон границы, туда приходит почта, которую не видит ни одна имперская сеть, и туда можно написать, если знать, кому передать.

— Через старика? — сказал я.

— Через старика, — сказал Ланской. — Ему семьдесят шесть, он вор, он чинит мне узлы и ненавидит вашу канцелярию больше, чем меня. Это самый надёжный канал, который я знаю.

«Командующий, — сказала Сейв. — Выдох закончился две минуты назад».

Я посмотрел на часы.

— Сейв, — сказал я. — Полный обзор. Всё, что появилось за сорок минут.

Пауза была длинной.

«Командующий, в системе есть третья отметка».

Ланской встал раньше, чем я.

— Говори, — сказал я.

«Объект на высокой орбите Тиля, вне плоскости, дистанция около четырёх световых секунд от нас. Масса порядка девяти тысяч тонн, корпус малого курьерского класса. Он разгоняется на уход в сторону Северного узла».

— Когда он пришёл?

«Он не фиксировался до начала выдоха. Он не фиксировался во время выдоха. Он появился в обзоре через девяносто секунд после окончания выдоха, уже на разгоне. Это означает, что он пришёл и стоял в слепой зоне и начал уходить, как только обзор восстановился».

Ланской пошёл к переборке и ударил по клавише связи.

— Мостик. Высокая орбита, вне плоскости, курьерский, девять тысяч. Кто?

Ответили сразу и коротко. Говорили на разломном выговоре, который я понимал через слово.

— Когда появился? — сказал Ланской. — Не когда увидели. Когда появился. Поднимите запись пассивных за сорок минут и посчитайте назад по вектору.

Пауза. Ответ.

— Реактор не запускайте, — сказал он. — Двигатели не трогайте. Стоим как стояли. Если он смотрит и дальше, он смотрит на камень.

Он держал клавишу ещё секунду.

— И не гоните за ним, — сказал Ланской. — Я знаю, что вы хотите. Не гоните. Мы его не догоним, а на разгоне нас увидят.

Он отпустил клавишу и вернулся к столу.

Это заняло у него секунд сорок, и за эти сорок секунд я впервые увидел, как он работает.

Он не повысил голос. Он задал один правильный вопрос — не «кто это», а «когда появился» — и один раз поправил своих, которые уже собрались делать то, что сделал бы любой. И он запретил два действия подряд, не объясняя.

Я полтора года разбирал его кампании по записям и считал, что знаю, как он устроен. Я не знал. По записям видно, что человек решает. По сорока секундам видно, с какой скоростью.

— Не мой, — сказал он.

— Не мой, — сказал я.

Мы посмотрели друг на друга.

— Вас вели, — сказал Ланской.

— Или вас.

— Меня не ведут, — сказал он. — Я одиннадцать суток лежу в дрейфе с реактором на фоне в зоне, которую фильтруют все искины вселенной. Меня здесь не видит даже ваш, а ваш видит, потому что вы ему специально запретили фильтровать. — Он постучал пальцем по столу. — Генерал, он стоял и ждал, пока кончится выдох, чтобы уйти. Значит, он пришёл не искать. Он пришёл смотреть. И он знал, куда смотреть, и знал, во сколько.

Я сидел и очень быстро считал.

Я считал всю цепочку назад, и она укладывалась, как укладывается всё, что хорошо сделано.

Я подал заявление на отпуск четырнадцатого в девять сорок. Его согласовали в тринадцать двадцать. Три часа сорок минут при норме сорок часов — второй такой случай за полтора года.

Я сам придумал ехать тайно. Я сам отказался от корабля, от охраны и от доклада. Я сам купил каюту на частном грузовике по расписанию, которое никто не утверждает. Я был очень собой доволен.

— Я идиот, — сказал я.

— Говорите вслух, — сказал Ланской. — Я послушаю.

— Им не нужно было меня останавливать, — сказал я. — Им нужно было меня отпустить. Генерал флота, отстранённый, обвиняемый по открытому производству в самовольном изменении редакции Устава, берёт отпуск по седьмой причине, скрывает адрес, едет без охраны на частном судне в систему Кальдера и там в одиночку поднимается на борт корабля Полуночника и проводит на нём шесть часов. — Я разжал пальцы. — Это не надо доказывать. Это надо один раз сфотографировать.

— Сношения с противником, — сказал Ланской.

— Сношения с противником, — сказал я. — И самое лучшее в этом то, что это правда. Вся. От первого до последнего слова. У меня в пяти тысячах журналов написано, что я сменил редакцию Устава, и я сам это объявил по общему каналу, и Арден мне тогда сказал: если бы вы хоть раз соврали, у меня был бы выбор. Теперь к этому прикладывается вот это. — Я показал на трюм. — И вместе это уже не упрямый честный генерал. Это измена.

Ланской смотрел в стол.

— И вы приехали, — сказал он.

— И я приехал, — сказал я. — Я за это заплатил, и платил бы ещё раз, потому что без вас я бы про форму ноль-один не узнал никогда. Но вы правы: меня отпустили.

Я встал и прошёлся между койками, потому что сидеть не мог.

— У меня один ход, — сказал я. — Он у меня всегда один, я это уже понял. Я напишу.

— Что напишете?

— Всё, — сказал я. — Рапорт о встрече. Дата, место, время, корабль, сколько человек, сколько часов, о чём говорили, что получил, что отдал. В следственную службу Совета, в канцелярию, Ардену и своему командующему. Отправлю, как только войду в сеть.

— Вы сами на себя напишете.

— Я на себя уже писал, — сказал я. — Полтора года назад я объявил по общему каналу, что совершаю государственную измену, и велел занести это в пять тысяч журналов, и меня за это отстранили. Это был лучший мой ход за всю войну, и я его сделал по той же причине. Снимок стоит чего-то только до тех пор, пока его можно показать первым.

Ланской молчал долго.

— А я? — сказал он.

Я остановился.

Я об этом не подумал. Я считал свою цепочку и не посчитал его, и мне стало стыдно ровно настолько, насколько может быть стыдно человеку, который три часа назад узнал, что он копия.

— Если я напишу всё, — сказал я медленно, — то наниматель узнает, что Полуночник встречался с предметом найма, шесть часов с ним разговаривал и показал ему родовой ключ.

— Да.

— И после этого вам либо перестают платить, либо перестают вас оставлять в живых.

— Либо и то и другое, — сказал Ланской. — По порядку.

Он поднял на меня глаза, и в них ничего особенного не было. Ни страха, ни упрёка. Он просто ждал, какую цифру я назову.

— Курьер уже всё видел, — сказал он наконец сам. — Он ушёл на Северный узел и доложит раньше, чем вы войдёте в сеть. Значит, ваш рапорт ничего мне не добавляет. Пишите.

— Это не вы считаете, — сказал я. — Это вы меня успокаиваете.

— Это я считаю, — сказал Ланской. — Курьер видел два корабля на ночной стороне и шлюпку между ними. Он не видел, о чём мы говорили. Ваш рапорт — видел. Разница есть, и она не в мою пользу. — Он помолчал. — И всё равно пишите, потому что иначе вас съедят за три недели, а мне нужно, чтобы вы копали сто шестьдесят суток. Я же сказал: вы у меня работаете.

— Я напишу всё, кроме одного, — сказал я.

— Кроме чего?

— Кроме того, кто мы, — сказал я.

В трюме стало тихо.

— Я напишу про плательщика, про отпечаток, про посредника, которого не существует, про пять договоров и про предмет пятого, — сказал я. — Я напишу, что вы передали мне сорок листов копий и что я их принял. Я напишу, сколько часов мы говорили и о чём: о снабжении, о деньгах, об узле Кейн. Всё это правда, и всё это проверяемо.

— А про приложение?

— Про приложение и про вас я не напишу ничего, — сказал я. — Ни слова. Ни намёка.

Я сел обратно и положил руки на стол.

— Андрей Петрович, — сказал я. — Я за полтора года семнадцать раз велел занести в журнал, что решение принял я и ответственность беру на себя. Я ни разу не написал неправды. Ни разу не убрал невыгодную цифру. Я на этом держусь, понимаете? У меня больше ничего нет. Все мои бумаги стоят ровно столько, сколько стоит то, что я в них не вру.

— И?

— И я сейчас в первый раз напишу документ, в котором всё правда и которого недостаточно, — сказал я. — Это не ложь. Это пустое место. Но я вам честно скажу: я не знаю, чем они отличаются, и мне придётся это выяснить на себе.

Ланской очень долго на меня смотрел.

— Напишите в вашем файле, — сказал он.

— В каком?

— В том, который «наблюдения, из которых ничего не следует», — сказал он. — У вас же есть место, куда вы складываете то, чего не можете оформить. Положите туда и это. Хотя бы будете знать, где оно лежит.

Я подумал и кивнул.

— Сейв. Запись.

«Записываю».

— Тринадцатая, — сказал я. — Сегодня я согласился составить правдивый документ, в котором сознательно отсутствует главное. Причина — безопасность второго лица. Я считаю это решение правильным и не считаю его честным.

«Записано».

Прощались мы у шлюза.

Он отдал мне папку с сорока листами, сложенный вчетверо лист с тремя строчками и, подумав, выдрал из своей тетради страницу с двумя датами и приложил сверху.

— Это вам нужнее, — сказал он.

— Вам же её переписывать.

— Я её наизусть помню, — сказал Ланской. — Я её четыре года помню.

Пилот со шлюпки ждал у переборки и смотрел в пол.

— Последнее, — сказал Ланской. — Просьба.

— Говорите.

— Не рассказывайте мне про Землю, — сказал он. — Ничего. Ни про что. Я шесть лет держу эту дверь закрытой, и я знаю, что если её приоткрыть, я неделю не смогу работать, а мне нельзя неделю не работать, у меня сто семнадцать компаний. — Он смотрел в сторону. — Я серьёзно прошу. Не из гордости.

— Хорошо, — сказал я.

Я шагнул в шлюз.

— Генерал, — сказал он мне в спину.

Я обернулся.

Андрей Петрович Ланской стоял под низким потолком в своей тёмной куртке, невысокий, сутулый, с лицом мастера смены, и держался рукой за комингс.

— Один вопрос всё-таки, — сказал он. — Люди стали жить дольше?

— Немного, — сказал я.

Он кивнул.

— Хорошо, — сказал Ланской и закрыл переборку.