Россиены

— Нравится ли тебе ужин мой, господин? — тихо спросила Эльжбета, пригубив из своего кубка и изящно промокнув губы тонким батистовым платком.

— Всё отменно, панна. Не помню, когда я ел что-то столь вкусное, — ответил Андрей.

Эльжбета мягко улыбнулась, её бледные щеки тронул едва заметный, живой румянец от каминного жара. Она подтолкнула к нему блюдо с окороком.

— Ешь и пей смело. В моем доме тебе не нужно спешить. Ночь длинна, а огонь не погаснет, — её голос лился тягуче, усыпляя последние остатки тревоги.

Андрей кивнул, отламывая кусок еще теплого подового хлеба. Хруст корочки показался ему самым оглушительным и самым мирным звуком за последние недели. Он отрезал кусок сочного мяса, приправленного диким чесноком и розмарином, чувствуя, как с каждым сытным куском к нему возвращается былая уверенность и крепость. Эльжбета ела совсем немного, скорее за компанию, но делала это так естественно и плавно, что у Андрея не возникало ни единого сомнения в подлинности происходящего. Они перекидывались короткими, неспешными фразами о вкусе вина и тепле очага, и в этот предрассветный час, когда за высокими окнами палаты застыл непроглядный туман, двое людей у камина просто ужинали вместе.

Пространство вокруг них точно сжалось до размеров этого колеблющегося круга пламени, вытесняя из сознания любые мысли о времени, именах и внешнем мире. Существовало лишь мерное потрескивание поленьев, янтарные блики на серебряных приборах, и эта тихая, уединенная трапеза, возвращающая телу силы, а разуму — обманчивый, зыбкий покой, в котором этот мирный замок казался единственной осязаемой реальностью.

Слуги бесшумно убрали серебряные блюда, оставив на столе лишь хрустальный кувшин с остатками темного вина и два кубка. Тяжелые дубовые двери затворились с глухим стуком, отрезав Малую палату от остального замка. В комнате воцарилась уединенная, звенящая тишина, нарушаемая лишь уютным потрескиванием поленьев в гранитном очаге. Горячий ужин и терпкое вино окончательно вернули Андрею силы, но вместе с теплом в его тело проникла странная, томительная истома.

Эльжбета медленно поднялась со своего кресла, обогнула стол и опустилась на мягкие ковры у самых ног Андрея, положив свои прохладные ладони на его колени. Тёмно-зелёный бархат её платья тяжелыми волнами лег на пол. Она подняла свои огромные бездонные глаза на подпоручика и тихо спросила:

— Покинула ли тебя боль, рыцарь моего дома?

— Да, панна. Твои руки творят чудеса, — ответил Андрей, завороженно глядя на её бледное изящное лицо.

— Это не чудеса, но покой, которого ты так ищешь, — она едва заметно улыбнулась, и её пальцы медленно скользнули вверх по его суконным брюкам. — Там, откуда ты пришел, есть только грохот, кровь и железо. Зачем тебе та война?

Андрей почувствовал, как от её слов и близости кружится голова. Образ полка в Россиенах, штабная директива в планшете и даже бледное личико далекой невесты Сонечки — всё это стремительно теряло очертания, превращаясь в бессмысленный, далекий шум.

— У меня есть долг, панна… Присяга, — попытался слабо возразить подпоручик, хотя его собственный голос показался ему чужим и нерешительным.

— Присяга, данная королям, умирает вместе с ними, — Эльжбета плавно подалась вперед, и её лицо оказалось в нескольких вершках от его лица. Андрей ощутил густой, пьянящий аромат можжевеловой смолы. — А мы должны жить вечно. Останься. Твое место здесь, со мной.

— Кто ты, Эльжбета? — Прошептал Андрей, окончательно сдаваясь под натиском её гипнотического взгляда.

— Я твоя ночь. Твой день. Твое спасение, — выдохнула она прямо ему в губы.

Она поднялась с колен, увлекая его за собой. Подпоручик встал, покачнувшись не от слабости, а от захлестнувшего его острого, первобытного желания, которое точно выжгло в его сознании все барьеры, условности и страхи. Пространство палаты вокруг них окончательно утратило четкие геометрические контуры. Гранитные стены замка словно раздвинулись, растворяясь в убаюкивающей каминной полутьме, и реальными в этой вселенной оставались лишь они двое.

Эльжбета тонкими бледными пальцами расстегнула серебряные крючки на вороте своего платья. Тяжелый тёмно-зелёный бархат, шурша, бесшумно соскользнул к её ногам, оставив её в одной тончайшей, полупрозрачной сорочке из белого батиста. В неверных, пульсирующих отсветах каминного пламени её тело казалось безупречным изваянием, выточенным из чистейшего матового мрамора, — хрупкие плечи, высокая, волнующе вздымающаяся грудь с темными бутонами сосков и крутые, плавные изгибы бедер. Она выглядела ослепительно и нереально, словно сошла со старинного ренессансного полотна.

Андрей судорожно вздохнул, чувствуя, как рассудок окончательно капитулирует перед этим наваждением. Правой, здоровой рукой он рванул пуговицы своего кителя, сбрасывая жесткое казенное сукно на пол, прямо поверх её бархатного платья. Забытый, растоптанный и ненужный в этой вспышке плотского безумия, где-то в углу остался лежать его кожаный планшет, скрывающий в себе нераспечатанную штабную директиву — смертный приговор сотням его товарищей.

Эльжбета шагнула вперед, сокращая последнее расстояние между ними. Она прижалась всем своим прохладным, шелковистым телом к его обнаженной горячей груди. Контраст их тел — её леденящей, мраморной и его пылающей, живой — отозвался в подпоручике электрическим разрядом. Её тонкие руки скользнули за шею офицера, увлекая его к широкому, глубокому ложу, укрытому мягкими шкурами диких зверей.

Когда их губы наконец сошлись в долгом, исступленном поцелуе, Андрей почувствовал вкус её губ — они были терпкими, сладкими и пьянящими, точь-в-точь как то старое темное вино, что они только что пили за ужином. Этот поцелуй кружил голову, лишая сил и воли к сопротивлению. Эльжбета опустилась на шкуры, увлекая его за собой, и её бедра раскрылись навстречу офицеру с греховной готовностью.

Время окончательно сломалось, потеряв свой привычный, секундный ритм. Оно растягивалось и застывало, превращаясь в бесконечный, тягучий поток чистых тактильных ощущений. Андрей ласкал её прохладную гладкую кожу, покрывая поцелуями шею, ложбинку между грудей и плоский, трепещущий живот. Под его пальцами её тело казалось одновременно податливым и неземным, словно он прикасался к самой сути ночного тумана, обретшего плоть. Эльжбета в ответ тихо, прерывисто стонала, вонзая тонкие ногти в его крепкие мужские плечи, и эти звуки сливались в сознании Андрея с гулом каминного пламени.

Взаимные ласки становились всё более исступленными, балансируя на тонкой грани между животной страстью и мистическим слиянием двух совершенно разных миров. В этом плотском экстазе не было нежности мирного времени — это было яростное, жадное стремление живого человека раствориться в вековом покое, забыть себя, перечеркнуть свое прошлое и будущее ради одного этого нескончаемого мгновения. Каждое движение их тел отзывалось в сознании Андрея абстрактными вспышками света и тени, словно они падали в глубокий, теплый и бездонный омут.