Россиены

Ровно в два часа дня Свиридов снова стоял в штабной канцелярии. На этот раз его вызвали в кабинет самого начальника штаба дивизии. Сухой, подтянутый полковник с Георгиевским крестиком на френче лично вручил Андрею новый тяжелый конверт, прошитый бечевой.

— Подпоручик, доставите командиру полка без промедления, — полковник говорил сухо, чеканя каждое слово, но в его глазах светилось лихорадочное напряжение. — Пакет особой важности, секретный. Это директива о выдвижении вашего полка на передовую. На подготовку материальной части и подтягивание обозов полку дается ровно трое суток. Восемнадцатого августа, на рассвете, снимаетесь с позиций в Россиенах и форсированным маршем выдвигаетесь к Мазурским озерам, на левый фланг Первой армии. Ситуация на стыке армий становится критической, главнокомандующий требует выровнять положение на фронте. Желаю удачи, подпоручик. Поезжайте.

Андрей четко, козырнул, принял конверт и бережно спрятал его в кожаный планшет. Этот пакет казался ему невероятно тяжелым — он уже нес в себе предписание к маршу на передовую для сотен его товарищей. Подпоручик вышел на крыльцо, забрал у дневального поводья Стрелки, проверил оружие и взлетел в седло, готовый отправиться в обратный путь.

Ритмичное покачивание в седле дарило обманчивое чувство безопасности, убаюкивая разум. Человеческое сознание устроено так, что после тяжелых штабных известий и тревожных слухов оно инстинктивно ищет покоя в окружающем ландшафте, цепляясь за иллюзию мирного бытия. Когда солнце уже начало медленно клониться к растрепанным верхушкам вековых, замшелых сосен, окрашивая стволы в теплый янтарный цвет, Андрей умышленно перевел Стрелку на шаг. Ему хотелось продлить эту передышку, остаться в пространстве, где нет приказов, генералов и близкой смерти. Природа вокруг жила своей собственной, грандиозной и совершенно равнодушной к человеческому безумию жизнью, обнаруживая ту вековую автономию, перед которой любые войны кажутся лишь мимолетной суетой.

Внезапно лесную тишину, до этого нарушаемую лишь поскрипыванием седла, взломал стремительный, живой шум. Прямо перед мордой Стрелки, с хрустом ломая сухие ветви орешника, на тракт вылетело небольшое стадо косуль. Грациозные звери с тонкими, чуткими ногами и испуганными карими глазами в несколько мощных, плавных прыжков пересекли дорогу, мелькнув рыжими боками, и мгновенно растворились в густых зарослях папоротника на другой стороне. Стрелка вскинула голову и тревожно захрапела, перебирая копытами. Андрей натянул поводья, останавливая кобылу, и улыбнулся — это внезапное проявление дикой, чистой лесной жизни показалось ему невероятно прекрасным. Он замер на несколько мгновений, любуясь, как косые лучи заходящего солнца прошивают золотистые кроны деревьев, превращая лесную чащу в подобие древнего, сияющего храма.

Свиридов достал из кармана карту, чтобы свериться с развилкой дорог, но в этот момент высоко в ветвях старого дуба сухо и зловеще каркнул ворон. Этот резкий, надрывный звук прозвучал как предупреждение, мгновенно разрушив очарование момента. Андрей поднял голову, всматриваясь в полумрак ветвей, и именно тогда привычный мир подпоручика окончательно и безвозвратно раскололся.

Из глубокого лесного оврага, бесшумно ступая по влажному мху, прямо на развилку вынырнул немецкий конный патруль. Четверо германских улан в серых полевых мундирах и характерных рогатых шапках-чапках на мгновение замерли, перекрывая Свиридову путь. Их крупные тракененские мерины тяжело дышали, покрытые мыльной пеной, а наконечники длинных пик зловеще блеснули в угасающих лучах солнца. Передовой улан — усатый унтер-офицер с холодным, жестким взглядом — мгновенно оценил ситуацию, заметив офицерские погоны и кожаный планшет на груди Андрея.

— Halt! Russischer Offizier! — лающий, резкий выкрик на чужом языке взломал лесную тишину, подобно пушечному выстрелу.

Времени на размышления не оставалось. Андрей, повинуясь чистому, первобытному инстинкту выживания, достал револьвер и несколько раз выстрелил по противнику, а затем натянул правый повод и с силой вонзил шпоры в поджарые бока Стрелки. Кобыла отчаянно захрапела, круто, почти на месте рванулась в сторону и сумасшедшим карьером бросилась прочь с открытого тракта — прямиком в глубь леса, туда, где между вековыми соснами едва угадывалась старая, заросшая папоротником лесная просека. Свиридов низко пригнулся к шее лошади, спасая свою жизнь от неминуемого плена или прусской пики.

Началась бешеная, изнуряющая погоня, в которой сама ткань времени внезапно деформировалась, сузившись до одного бесконечного, звенящего мгновения борьбы за жизнь. В такие минуты человеческий разум отсекает всё лишнее, оставляя лишь обнаженные, первобытные рефлексы. Вековой лес, ещё минуту назад казавшийся Андрею величавым храмом, мгновенно превратился в хаотичный, враждебный лабиринт. Деревья вокруг сливались в сплошную, безумно мелькающую зелено-черную стену, хлёсткие ветви орешника с размаху били по лицу, разбивая кожу в кровь.

За спиной Свиридова, пугающе близко, гремел тяжелый, слитный топот кованых копыт немецких меринов, от которого, казалось, вибрировала сама сырая земля. До ушей Андрея сквозь свист ветра доносились яростные, гортанные крики преследователей — пруссаки подгоняли коней, не желая упускать добычу. Понимая, что по узкой, заросшей просеке всадника не достать пиками, уланы начали стрелять на скаку из коротких кавалерийских карабинов. Сухой, хлесткий треск выстрелов многократным эхом разносился по чаще. Немецкий свинец с противным, тонким визгом пробивал листву и сбивал щепу с дубовых стволов над самой головой подпоручика. Каждая пуля казалась осязаемым росчерком чужой, слепой воли, стремящейся оборвать его земное существование.

Один из выстрелов грянул совсем близко, заглушив на миг хриплое дыхание караковой. Андрея обожгло, словно каленое железо полоснуло по телу. Немецкая пуля прошла вскользь, в одно мгновение распоров плотное сукно новенького офицерского кителя и глубоко разорвав кожу на левом предплечье. От этой внезапной, острой, пульсирующей боли у Свиридова на секунду потемнело в глазах, а левая рука мгновенно отнялась, повиснув плетью. Горячая кровь хлынула из раны, пропитывая рукав и темными каплями срываясь на луку седла.

Но ужас плена был сильнее физического страдания. Преодолевая подступающую тошноту, подпоручик мертвой хваткой вцепился в поводья одной правой рукой. Он яростно, со всхлипом подался вперед, почти ложась на гриву кобылы, и продолжал бешено гнать Стрелку вперед, напролом через колючие заросли и невидимые в полумраке овраги, доверяя жизнь животному чутью своей лошади.

Сквозь оглушительный свист ветра и хрип скачущей лошади до слуха Андрея доносились яростные, гортанные крики преследователей. Немцы не собирались упускать русского офицера. Усатый унтер-офицер, привстав на стременах, что-то бешено орал своим солдатам, указывая пикой в сторону уходящего подпоручика.

— Links! Links flonken! Schieß auf das Pferd! — летели уланам в спину лающие, злые команды.

Немецкие всадники пытались разойтись веером по лесной просеке, чтобы отрезать Андрею путь к спасению. Треск карабинов сливался с их тяжелым, зычным матерным ругательством на немецком, когда очередная пуля уходила в молоко. Пруссаки злились, понимая, что легкой добычи не выйдет.

Уланы отстали только тогда, когда Стрелка, собрав последние силы в единый мощный рывок, вынеслась к глубокому лесному ручью, чьи топкие берега были густо покрыты черной болотной жижей. Кобыла, дико захрипев, в отчаянном прыжке перемахнула через препятствие. Тяжелые же, грузные немецкие мерины, не приспособленные к ковенским топям, со скрежетом и ржанием завязли по самое брюхо в вязком иле. До ушей Андрея донеслось яростное, бессильное проклятие унтер-офицера, осадившего своего коня у кромки воды, но преследование наконец прекратилось. Было слышно, как немцы еще долго чертыхаются на том берегу, пытаясь вытащить лошадей из трясины, но лесная чаща уже надежно укрыла беглеца.

Однако бешеная скачка увела Андрея далеко в сторону от тракта, в самый глухой, неизведанный и мертвый угол пущи. Свиридов проплутал среди мшистых оврагов до самых сумерек, безуспешно пытаясь отыскать дорогу. Левая раненая рука окончательно онемела, кровь подсохла, превратив сукно кителя в жесткую, липкую корку, а Стрелка едва переставляла ноги, покрытая белой мыльной пеной.

И именно тогда, когда погасли последние блеклые отблески заката, на лес стремительно и тяжело обрушился туман. Он наползал из низин огромными, липкими хлопьями, начисто стирая очертания вековых деревьев и погружая заблудившегося, раненого подпоручика в белесую, зловещую и холодную пустоту. Точно такую же, какая снилась ему здесь, в Россиенах, в его сырой шляхетской каморке.

Глава 6. Эльжбета

Стрелка перешла на тяжелый, прерывистый шаг. Андрей натянул поводья правой рукой, заставляя кобылу остановиться под раскидистой кроной старого вяза. Ему жизненно необходимо было отдышаться и вернуть контроль над стремительно ускользающей реальностью. Подпоручик осторожно осмотрелся по сторонам, но чужой ландшафт не давал никаких зацепок. Кругом, в глубоком зеленоватом полумраке, стояли абсолютно одинаковые замшелые стволы сосен и нагромождения бурелома.

Преодолевая тупую, пульсирующую боль в простреленном предплечье, Андрей дрожащими пальцами расстегнул клапан планшета и извлек штабную топографическую карту. Он долго вглядывался в начерченные тушью линии, пытался сопоставить изгибы пройденного ручья с отметками геодезистов, но буквы расплывались перед глазами. Наступил тот страшный для любого офицера момент, когда аккуратный бумажный мир полностью потерял связь с вещественной, дикой землей. Свиридов с растущим ужасом осознал, что совершенно не понимает, где находится.

Спрятав бесполезную карту, он стиснул зубы и поехал дальше, наугад. Но приграничный край больше не собирался играть с ним в прятки. На лесной массив резко, почти неестественно быстро обрушился вечер. Солнечный свет не угасал постепенно — он словно мгновенно растворился, вытесненный тяжелыми, черными сумерками. Одновременно с темнотой туман вокруг сгустился до предела, превратившись в плотную, липкую и холодную массу. Хлопья белесой мглы плыли мимо лица Андрея, укутывая лошадь по самую грудь и превращая вековые деревья в зыбкие, качающиеся тени. Пространство сузилось до нескольких шагов вперед, где в блеклом мареве едва угадывалась узкая, полузаросшая лесная тропинка.

Стрелка внезапно остановилась сама, вскинув голову, и тихо, испуганно захрапела. Андрей приподнялся в стременах, всматриваясь в белесую пустоту перед собой, и сердце его пропустило удар. Сквозь летящие хлопья тумана, прямо посреди глухой чащи, начали проступать монументальные, циклопические очертания гигантского сооружения. Мрачный, величественный абрис каменных бастионов, острые шпили угловых башен и темные провалы высоких окон грозно высились над верхушками сосен.

Свиридов похолодел. Разум его мгновенно пронзила вспышка воспоминания — это был тот самый замок из зловещего ночного сна. Подпоручику стало по-настоящему жутко. Дыхание перехватило, а спину обдало ледяным потом: граница между кошмаром и явью, между прошлым и настоящим истончилась и лопнула, впуская мистический морок в реальный мир.

Ему следовало повернуть назад, бежать прочь от этого проклятого места, но раненая рука висела плетью, Стрелка едва держалась на ногах от усталости, а лесная тьма сжималась вокруг него, как капкан. Другого пути не было. Андрей сглотнул вязкий комок в горле, крепче перехватил поводья и, преодолевая сковывающий внутренний страх, медленно поехал вперед — прямо к приоткрытым воротам призрачного замка.

Кованые ворота, покрытые затейливым старинным узором, бесшумно разошлись перед мордой Стрелки, словно замок шёл навстречу раненому подпоручику, мягко затягивая его в свою утробу. Андрей въехал на просторный внутренний двор, вымощенный потемневшими от вековой влаги гранитными плитами. Здесь, под защитой высоких крепостных стен, липкие хлопья тумана больше не летели безумным вихрем, а застыли неподвижным, словно заснувшим белесым озером, доходившим кобыле до самых колен. Тишина стояла абсолютная, противоестественная — ни шороха ветра в кронах деревьев, ни далекого артиллерийского гула, который еще днем мелко тряс стекла в Россиенах. Война осталась там, за пределами этих стен, в совершенно ином, блеклом и ненужном теперь измерении.

Свиридов поднял голову, и сердце его снова болезненно сжалось. Вопреки ночному кошмару, где замок являлся ему мертвым пепелищем со зловещим запахом тлена, сейчас сооружение жило своей таинственной, скрытой жизнью. В высоких, стрельчатых окнах второго этажа дрожал и переливался теплый, призрачный свет сотен восковых канделябров. Этот свет не разгонял темноту двора, а лишь делал её глубже, окрашивая хлопья тумана в зыбкие янтарные тона. Из открытых окон доносились невидимые, чистые голоса — они пели без слов, сливаясь в мелодию такой пронзительной, вековой скорби, что у Андрея перехватило дыхание, а по телу разлилась томительная, дурманящая слабость. В воздухе больше не пахло болотной гнилью. Двор был насквозь пропитан густым, смолистым, дурманящим запахом можжевельника, который в застывшем ночном тумане казался неестественно плотным, почти осязаемым

Стрелка внезапно замерла как вкопанная, упрямо опустив голову и мелко дрожа всем телом. Скрипнула тяжелая, обитая железом дверь парадного входа, и на широкое каменное крыльцо, плавно ступая по граниту, вышла девушка.

Андрей оцепенел, не в силах отвести взгляд. Писаная красавица, она казалась живым изваянием из белого мрамора на фоне темного дверного проема. На ней было старинное, тяжелое платье из темно-зеленого бархата с глухим воротом, расшитым тусклым золотом. Тонкие, хрупкие плечи были окутаны прозрачной черной шалью. Бледное, продолговато-изящное лицо девушки хранило печать величественного и скорбного покоя, а из-под темных, гладко зачесанных волос на Андрея смотрели огромные, бездонные глаза. В них читалось лишь долгое, вековое ожидание. Она медленно спустилась на одну ступень, остановилась у каменной балясины и устремила на бледного, истекающего кровью офицера свой гипнотический взгляд. Шелк её шали едва заметно колыхался, хотя вокруг не было ни единого движения воздуха.

Андрей застыл в седле, боясь сделать малейшее движение, чтобы эта призрачная картина не рассыпалась, не обернулась вновь сырыми топями. Он медленно, преодолевая сковывающую тело тяжесть, вынул ногу из стремени и сполз с седла. Земля под ногами показалась ему зыбкой. Левая рука, разорванная пулей, горела невыносимым, дергающим огнем, но по мере того, как взгляд девушки скользил по его лицу, эта боль вдруг начала отступать, сменяясь глухим, покалывающим онемением. Стрелка замерла, низко опустив голову и шумно, прерывисто втягивая ноздрями этот неестественно густой, обволакивающий запах можжевеловой смолы. Кобыла словно инстинктивно чувствовала, что они перешагнули черту, за которой обычный страх уступает место слепому повиновению.

Девушка на крыльце медленно обвела Андрея своим бездонным, гипнотическим взглядом, задержавшись на окровавленном рукаве и кожаном штабном планшете, плотно прижатом портупеей к его груди. Её бледное лицо не дрогнуло, но в глубине огромных темных глаз промелькнуло смутное, скорбное узнавание. Она разомкнула тонкие, почти белые губы, и над безмолвным, затопленным туманом двором разнесся её голос. Это была не обычная речь — слова звучали как древний, торжественный распев, полный непривычных, тяжелых согласных звуков, которые вчерашний петербургский юнкер никогда не слышал наяву.

— Кто ты, слуга чужого короля, что вошел в мой дом без спроса? — негромко, но удивительно отчетливо произнесла она, и каждый звук этого архаичного языка, казалось, весомо вибрировал в застывшем воздухе.

Андрей споткнулся о незнакомые, корни слов, но его истощенный дорогой разум странным образом уловил общий смысл этой пугающей музыки. Свиридов попытался заговорить, но пересохшее горло выдало лишь хриплый, невнятный звук. Он судорожно сглотнул, крепче перехватил поводья здоровой правой рукой и ответил, стараясь выдержать строгий уставной тон:

— Прошу прощения сударыня! Я подпоручик Свиридов… Андрей Владимирович. Я заблудился. Лошадь моя устала, а сам я ранен. Сударыня, прошу у вас лишь крова на одну ночь.

Панночка выслушала его сбивчивые объяснения спокойно, не шелохнувшись. В её огромных темных глазах не отразилось ни тени удивления; этот чужой, странного покроя, мундир и слегка непривычный, суховатый выговор молодого офицера не пугали её. Она смотрела на него со скорбным, величественным знанием человека, который давно ждал этой встречи, словно само появление израненного Андрея под сводами её замка было предрешено за сотни лет до этой ночи.

Она сделала еще один плавный шаг вниз по каменным ступеням крыльца. Тёмно-зелёный бархат её тяжелого старинного платья бесшумно скользнул по граниту, а прозрачная черная шаль едва заметно приподнялась, точно крылья ночной птицы. Она протянула в сторону Андрея свою тонкую, словно выточенную руку, пальцы которой были совершенно белыми, лишенными какого-либо румянца.

— Я буду рада помочь вам сударь, — её голос зазвучал еще мягче, окутывая сознание Андрея дурманящим, теплым ласковым шлейфом. — Я Эльжбета, хозяйка этого замка. Оставь своего коня, слуги о нём позаботятся. Прошу, следуй за мной.

Едва она договорила, как из полутемного зёва ворот, тяжело стуча тяжелыми кожаными сапогами по гранитным плитам, вышел слуга. Это был коренастый, сутулый старик в потертой ливрее из грубого серого сукна с потемневшими гербовыми пуговицами. Из-под его низко надвинутой фетровой шляпы виднелось обветренное, изрезанное глубокими морщинами лицо с редкой, клочковатой бородой. Старик не произнес ни слова; его тусклые глаза оставались безучастными к чужаку.

Он подошел ближе и уверенным движением перехватил поводья Стрелки. Кобыла испуганно храпнула, вскинула голову и попыталась осадить назад, но старик держал ремни намертво, коротко и жестко прикрикнув на лошадь:

— Стой, кобыла! Пррр...

Кобыла подчинилась. Конюх круто развернул Стрелку и повел её вглубь двора, к дежурным конюшням, и стук подков быстро затих в густом приземистом тумане.

Панночка лишь на мгновение зафиксировала взгляд на, уводимой слугой, лошади, а затем плавно развернулась. Тёмно-зелёный бархат её тяжелого старинного платья бесшумно скользнул по ступеням крыльца. Она сделала приглашающий жест рукой и пошла внутрь, увлекая покачивающегося от потери крови подпоручика под мрачные, гостеприимно распахнутые каменные своды своего дома.

Из открытых стрельчатых окон второго этажа невидимые голоса запели громче, надрывнее, и этот хоровой плач без слов стал заполнять всё его существо, лишая воли. Андрей почувствовал, как сознание его начинает медленно, зыбко полыхать, погружаясь в сладостный и страшный морок этого замка, из которого для него уже не было обратного пути.

Панночка, двигаясь почти бесшумно, как будто плыла над землей, увлекала Андрея за собой одним лишь движением своих тяжелых, темно-зеленых бархатных юбок. Дверь перед ними распахнулась сама, без скрипа, обнаруживая анфиладу огромных, торжественных и пугающих своим безмолвием залов.

Внутри всё было устроено с тем шляхетским величием, о котором в Россиенах напоминали лишь редкие костельные руины. На стенах, затянутых потемневшими от времени гобеленами с изображениями диковинных зверей и рыцарских охот, горели сотни свечей в тяжелых бронзовых канделябрах. Пламя их не колебалось, не трещало и не давало копоти — оно застыло ровными, янтарными каплями, заливая залы ровным, призрачным светом. Пол, выложенный плитами черного мрамора, отражал бледную фигуру девушки и покачивающегося от усталости подпоручика, точно темная застывшая вода лесного озера.

Они вошли в малую палату, где в глубоком камине, вытесанном из серого гранита, ярко полыхало высокое пламя. От этого огня, к которому Андрей инстинктивно протянул свои онемевшие, зябкие руки, сразу же хлынуло густое, благодатное тепло. Камин жарко и уютно грел, мгновенно прогоняя липкий лесной холод, и источал плотный, убаюкивающий запах березовых дров. Перед полыхающим очагом стоял массивный дубовый стол, уставленный серебряной посудой и хрустальными кубками, в которых густело темное вино.

Девушка плавным, царственным жестом указала Андрею на резное кресло, а сама опустилась напротив. Она взяла серебряный кувшин и тонкой, прозрачной рукой налила вино в его кубок. Каждый её шаг, каждое движение рук сопровождались всё тем же невидимым, хоровым пением без слов, доносившимся откуда-то из-под высоких сводов замка.

— Пейте, сударь. Вино придаст вам сил. Сейчас я промою и перевяжу вашу рану. — Тихо пропела Эльжбета, пододвигая к нему хрусталь.

Андрей, чей разум уже окончательно затягивало в этот зыбкий, сладкий омут, послушно поднял кубок.

— Благодарю вас!

Вино коснулось его губ — оно оказалось выдержанным, терпким, с глубоким ароматом лесных ягод и вяжущей сладостью. Едва подпоручик сделал первый глоток, как острая, пульсирующая боль в покалеченном предплечье утихла, уступая место глубокому онемению. Рана перестала гореть, по телу разлилось приятное, убаюкивающее тепло, а в груди заиграла томительная истома, бережно стирающая остатки тревожной памяти о преследовании германских улан.

Девушка плавно поднялась со своего места. Тёмный бархат её платья шуршал по коврам, пока она доставала из тяжелого резного сундука у стены белоснежные льняные холсты и серебряную чашу. Она наполнила её чистой родниковой водой. Каждое движение сопровождалось едва уловимым, тихим перезвоном старинных перстней на её тонких пальцах.

Эльжбета опустилась на колени прямо перед креслом Андрея. Её близость одурманивала — подпоручик явственно вдыхал густой, чистый аромат можжевеловой смолы, исходивший от её волос и одежды. Тонкие, совершенно белые пальцы девушки коснулись разорванного рукава его кителя. Свиридов невольно вздрогнул, ожидая резкой, дергающей боли, но её прикосновение было невероятно легким, почти невесомым. Она аккуратно, кусочек за кусочком, отделила пропитанное жесткой кровью сукно от покалеченного предплечья.

Девушка осторожно расстегнула портупею и помогла Андрею снять гимнастерку. Взяв льняную ткань, панночка обмакнула её в серебряную чашу и начала бережно смывать запекшуюся кровь. Вода в чаше мгновенно окрасилась в густой багровый цвет, но Андрею казалось, что с каждым прикосновением влажного льна жгучий огонь уходит из его раны. Панночка что-то сосредоточенно шептала, её длинные темные ресницы были опущены, а бледное лицо оставалось абсолютно спокойным.

Когда рана была очищена, она взяла длинную ленту сухого, пахнущего травами полотна и ловкими, уверенными движениями забинтовала руку Андрея. Она затянула узел, подняла свои огромные бездонные глаза на подпоручика и едва заметно улыбнулась, словно завязывала не просто медицинскую повязку, а невидимый узел, который навсегда свяжет его с этим застывшим замком.

Когда рана была очищена и бережно забинтована, Эльжбета легко поднялась с колен. Она помогла ему надеть гимнастерку, а затем убрав серебряную чашу с грязной водой, расправила тяжелый бархат своего темно-зеленого платья и ласково посмотрела на Андрея.

— Не желает ли пан отужинать со мной? — тихо, нараспев произнесла она.

— Благодарю вас сердечно! Я очень благодарен! — Ответил Свиридов, стараясь, чтобы его польский выговор звучал как можно тверже, хотя от голода и потери крови у него всё еще слегка кружилась голова.

Хозяйка замка взяла со стола колокольчик и позвонила. Тяжелые дубовые створки дверей в ту же минуту бесшумно отворились, и в палату вошли слуги в чистых, хотя и непривычно архаичных ливрейных кафтанах. Один из них бережно нес тяжелое серебряное блюдо, накрытое высокой купольной крышкой. Следом двигалась молодая служанка в простом чепце и сером шерстяном платье — она держала на весу глубокую глиняную миску и плетеную корзину, из которой аппетитно пахло свежевыпеченным, еще горячим подовым хлебом.

Слуги споро, без единого звука накрыли массивный дубовый стол прямо перед полыхающим очагом. Перед Андреем появилась глубокая тарелка густой, дымящейся похлебки из дичи с лесными грибами и кусок сочного, запеченного на вертеле окорока, истекающего горячим соком. Нарезанный толстыми ломтями хлеб был удивительно мягким, с хрустящей, поджаристой корочкой.

Эльжбета опустилась в резное кресло напротив Андрея и наполнила свой кубок, разделив эту позднюю трапезу со своим раненым гостем. Тонкими пальцами она изящно отламывала небольшие кусочки мягкого хлеба, пригубливала вино и ласково, с теплой улыбкой наблюдала за ним. Андрей взял тяжелую серебряную ложку, зачерпнул похлебку и осторожно поднес к губам. Еда оказалась удивительно вкусной, настоящей и сытной. Горячий, наваристый бульон, пахнущий дичью и пряными травами, сочный окорок и терпкое вино мгновенно вернули подпоручику силы. Тяжелый свинцовый холод, сковывавший тело после погони, начал быстро отступать, сменяясь глубоким, убаюкивающим теплом.