Россиены

Вспыхивавшие то тут, то там споры, звон посуды и нервный смех были лишь ширмой, за которой пряталась пустота. Офицеры метались в замкнутом круге между отчаянной надеждой и первородным страхом, выплескивая скопившуюся за долгие дни пассивного ожидания нервную, разрушительную энергию в пустые слова и азарт. В этом коллективном безумии каждый пытался доказать остальным и самому себе, что он еще жив, что его воля еще что-то значит перед лицом слепой военной машины, готовой превратить их всех в пыль.

— Да поймите же вы, поручик! — гремел на всю залу молодой, сорванный голос у левого края стола, перекрывая звон бокалов. — Директива Жилинского ясна как день! Мы зажимаем пруссака в клещи. Наша Первая армия Ренненкампфа связывает их с фронта, а Самсонов обходит с юга. Германец вынужден будет катиться до самого Кёнигсберга! На семерку ставлю, Иннокентий Кириллович, куш в три рубля!

В самом центре длинного стола, под предводительством штабс-капитана Громова, шла азартная игра в штосс. Карты ложились на потертое зеленое сукно с сухим, хлестким стуком, перемежаясь со звоном хрусталя, тяжелыми вздохами и глухими проклятиями проигравших. Андрей прислонился к темному деревянному косяку дверей, стараясь оставаться незамеченным, чужим для этого праздника обреченных. Обыденность чужого азарта и дымное марево залы лишь сильнее подчеркивали его внутреннее одиночество.

— Полно трубить победу, прапорщик, ваша семерка бита, — осадил Громов молодого человека, ловко, по-актерски подбрасывая на ладони колоду и меча карты направо и налево с сухим шорохом. — Кто еще понтирует? Банк открыт.

— Позвольте, господа, — подал голос, умудренный опытом капитан, методично разливая по стаканам темное казенное вино. — Прапорщик прав лишь отчасти. Вы ковенских дорог не видели. Пойдет дождь — и все наши тылы, все обозы увязнут в этих проклятых болотах. Нам бы самим в мешке не оказаться... Позвольте, Громов, я на валета поставлю. Парочку угловых.

— Принято, капитан, — отозвался Громов, переворачивая листы колоды. — Валет лег вправо, выиграл. А вот вы, Довмонт, что молчите? Ставите на Гумбиннен или пасуете, как вчера?

Поручик Каземир Довмонт, сидевший чуть поодаль у камина, медленно пригубил вино из своего тяжелого бокала. Шрам от сабельного удара на его правой щеке едва заметно дернулся, когда он устало потер лоб ручкой колоды.

— Matko Boska, на Гумбиннен я не поставлю и ломаного гроша, — негромко, но отчетливо проговорил поручик, и в его голосе прорезался характерный польский акцент. — И в штосс ваш играть сегодня не стану, увольте. Наша кавалерия под Гумбинненом, конечно, показала себя недурно, да только пруссак отходит в полном порядке. Это иллюзия — обман, ложная карта. Германия просто заманивает нас вглубь, господа. Тянет в свои дебри. А Жилинский, вместо того чтобы держать армии вместе, развел нас с Самсоновым на сотню верст.

Довмонт цинично усмехнулся, глядя, как Громов сгребает монеты со стола.

— Вы штабных телеграмм не читали, а в Ковно третий день шепчутся, будто у Самсонова на юге дела совсем плохи. Налетели на пруссака у Танненберга вслепую. Ренненкампф наш марширует к Кёнигсбергу, а Самсонов завяз в мазурских лесах, отрезанный от хлеба и патронов. Ежели пруссак развернет корпуса и ударит Самсонову во фланг, Первая армия ничем не поможет — Жилинский нас намертво к северу привязал. В Ковно поговаривают, они еще с Мукдена друг друга ненавидят... Поверьте мне, господа, эта штабная игра в две руки закончится тем, что одну из наших армий пруссаки просто пустят под нож.

— Ну, вы вечно сгущаете краски, Каземир, — недовольно крякнул штабс-капитан Громов, объявляя новую сдачу. — Измена, ссоры генералов... Меньше слушайте местные сплетни. На фронте без риска нельзя, Довмонт. Ежели прусских маневров бояться, так мы и до границы не дойдем. Господа офицеры, прошу делать ставки. Банк растет! Да и леса здешние не страшнее наших вологодских. Чего вы из них вечно чудовище шляхетское лепите?

Довмонт цинично усмехнулся, крутя в пальцах пустой бокал из-под вина. Его взгляд, устремленный в глубину камина, стал жестким, а сабельный шрам на щеке непроизвольно дернулся.

— Волынские или вологодские леса, Иннокентий Кириллович, — это просто деревья, — негромко, но отчетливо проговорил поручик, и в его голосе снова прорезался характерный польский акцент. — А ковенская пуща — вещь иная. Мой дед, покойный пан Януш, рассказывал, что триста лет назад где-то здесь, в этих самых дебрях, стоял замок старого пана Паца. Великое было гнездо, богатое, неприступное. И была у Паца дочь — писаная красавица, но гордая, строптивая и своенравная до безумия, истинная дочь своего рода. Посватался к ней сам король польский Сигизмунд. Посулил корону, златые горы, вечную верность. А она... Matko Boska, она при всем дворе швырнула его королевский перстень в грязь и отказала. Сказала, что скорее обвенчается со мхом да лесной чащей, чем с коронованным тираном.

За столом кто-то из молодых прапорщиков присвистнул, но Громов жестом приказал ему замолчать. Хлесткий стук карт на мгновение затих.

— Короли не прощают такого позора, господа, — продолжил Довмонт, и лицо его в полумраке камина показалось Андрею зловещей маской. — Сигизмунд не стал осаждать замок пушками — шляхетское право штука тонкая. Он поступил подлее. Королевские судьи обвинили гордую панну в колдовстве, заявив, будто она приворожила лесных духов и поклоняется лукавому в своей пуще. Ее схватили и заживо сожгли на костре прямо на замковой площади, на глазах у отца. А сам замок Паца приказали разрушить и срыть до самого основания, чтобы даже памяти о строптивом роде не осталось. Дед говорил, на том месте теперь лишь дикая крапива, мшистые камни да запах пепла по осени ложится. Королевская воля, господа — как и штабные приказы, — вещь страшная: перемалывает и правых, и виноватых. Так что не ищите в этих лесах легкой славы. Здесь сама земля испокон веков пропитана кровью и чужой спесью. Это проклятие здешних мест — и пуля тут — далеко не самое худшее, что может с вами случиться.

В зале на мгновение воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Даже шелест колоды в руках Громова замер. Слова Довмонта, произнесенные с ледяным армейским цинизмом, странно и болезненно резонировали с тем безотчетным, лихорадочным предчувствием, которое Андрей испытывал перед наползающим из окна туманом.

— Ну полно вам, Довмонт, нагонять чертовщину, — нарушил молчание штабс-капитан Громов, недовольно крякнув и с нарочитой резкостью сдавая новую карту. — Нам завтра, может, под шрапнель идти, а вы тут со своими костельными сказками. Свиридов, чего стоите в дверях? Садитесь к столу, выпейте вина, пока казенные подвалы не опустели.

Громов, будучи человеком сугубо практического склада, инстинктивно пытался вернуть залу к привычным, осязаемым координатам армейского быта, где все страхи лечатся звоном стекла и азартной картой. Его зычный голос должен был развеять зловещую тень сожженной панны Паца, которую Довмонт так бесцеремонно вызвал из каминного пепла. Коллективный разум офицерского собрания с готовностью ухватился за это спасительное приглашение: за столом снова зашевелились, кто-то потянулся к бутылке, и сухой, хлесткий стук карт вновь начал отбивать ритм уходящей ночи. Реальность поспешно заделывала брешь, пробитую старой легендой.

Но для Андрея этот призыв присоединиться к общему веселью прозвучал слишком поздно. Слова Довмонта о замке, обращенном в крапиву, и строптивой красавице, обвенчавшейся с лесной чащей, упали на благодатную, отравленную бессонницей почву его сознания. Они не просто испугали его — они странно, болезненно совпали с тем безотчетным, лихорадочным предчувствием, которое томило его с самого приезда в Россиены. Подпоручик почувствовал, что, если он сейчас сделает шаг к этому столу, если сядет на залитый вином стул и возьмет в руки карты, он совершит какое-то непоправимое насилие над собственной душой. Его одиночество в дверном проеме окончательно переросло в ментальное отчуждение от этих людей, от их фальшивого бахвальства и обреченного азарта.

— Благодарю вас, Иннокентий Кириллович, — тихо, но отчетливо произнес Андрей, и его голос показался ему самому чужим в притихшем коридоре. — Я, пожалуй, пойду к себе. Завтра рано вставать. Голова что-то разболелась от махорочного дыма.

Не дожидаясь ответа штабс-капитана и не глядя в сторону цинично усмехающегося Довмонта, Андрей круто повернулся и шагнул назад, в спасительную прохладу полутемного коридора. Тяжелая дубовая дверь за его спиной медленно закрылась, отсекая зычный офицерский смех и душный свет свечей. Подпоручик остался один на один с тишиной шляхетского дома и белесым, липким туманом, который за окнами уже окончательно сокрушил остатки осязаемого мира. Свиридов шел к своей каморке, не подозревая, что уносит эту мрачную легенду в глубины своего разума, где она этой же ночью расцветет его первым, по-настоящему страшным и чудным сном.

Ему снилось, что он стоит на самом краю времени, там, где оно перестает дробиться на секунды, часы и дни, превращаясь в единый, тягучий янтарный поток. Пространство вокруг было соткано из белесого тумана, но этот туман отличался от реального. Он не слепил и не пугал — он убаюкивал, бережно отсекая от Андрея весь внешний мир. Великая катастрофа человечества, что разворачивалась где-то там, за границей пущи, здесь казалась не крупнее сухой песчинки, упавшей на дно бездонного омута. Все земные обеты, присяги государю и далекие привязанности растаяли, уступив место звенящей, чистой пустоте, в которой душа подпоручика Свиридова впервые за последние дни обрела абсолютный, блаженный покой.Но покой этот мгновенно рассеялся, являя из темноты морок страшный, не сулящий отдыха уставшей душе. Янтарный поток сна обратился дремучим, вековым лесом — черной удушливой чащей, где искривленные стволы и нависшие ветви смыкались над головой с безжалостной плотностью, точно каменные стены склепа. Блеклое небо исчезло, стертое этой глухой растительной кровлей, и Андрей очутился в ловушке, один на один с наступающей вековой хмарью. Изменилась и субстанция тумана. Теперь он не был рассеянным воздухом; он полз по сырому, сочащемуся влагой мху как живое, тяжелое существо, слепо тянулся к сапогам и осязаемо хватал подпоручика за ноги, пытаясь удержать, втянуть его в эту чужую, мертвую землю.И сквозь эти проклятые, медленно плывущие хлопья в самой глубине леса начал проступать темный, страшный абрис разрушенного старого замка. У Свиридова перехватило дыхание от зловещего величия этих руин: в серых сумерках пустые оконные проемы чернели мертвыми глазницами, а полуобрушенные стены, густо поросшие лишайником и крапивой, казались обнаженным, выбеленным временем скелетом какого-то гигантского доисторического зверя. Всё это видение, от корней вековых елей до щербатых гранитных зубцов, было насквозь пропитано густым, удушливым запахом тлена. В нос ударила сладкая, манящая и одновременно пугающая вонь смерти — тяжелый запах прелой болотной земли, гниющих листьев и горелого, обугленного старого дерева, когда-то бывшего живым домом. Андрей погружался всё глубже в это леденящее оцепенение, отчетливо сознавая, что эта черная чаща и мертвый скелет замка уже взяли свою плату, и возврата к сухой уставной логике, к серым будням для него больше никогда не будет.

Часть 5. Поручение

Служба во втором эшелоне, ещё вчера казавшаяся Андрею бесконечным, застойным маревом, оборвалась внезапно, как туго натянутая струна. Военное время обладает пугающим свойством: оно лишает человека права на постепенность, ломая привычные ритмы жизни в один краткий миг. Огромная военная машина не терпит долгих пауз и человеческого уединения; она лишь накапливает слепую, равнодушную кинетическую силу, чтобы в один миг швырнуть отдельную человеческую судьбу в водоворот событий.

Рано утром подпоручика Свиридова спешно вызвали в штаб полка. В тесной, приземистой канцелярии, наспех обустроенной в покинутом доме местного лесничего, царила атмосфера лихорадочной казенной суеты. Низкий бревенчатый потолок словно давил на плечи, сужая мир до размеров этой прокуренной комнаты. За длинным столом, заваленным топографическими картами, сидел полковой адъютант — бледный, измотанный штабной службой поручик с тусклым взглядом и вечно испачканными фиолетовыми чернилами пальцами. Он олицетворял собой ту самую бездушную канцелярскую сторону войны, которая превращает живых людей в безликие номера батальонов, предписания и списки будущих потерь.

— Подпоручик Свиридов, — адъютант глухо кашлянул, не поднимая головы от бумаг, и протянул Андрею тяжелый пакет из плотной серой бумаги, скрепленный тремя массивными сургучными печатями. — Дело пустяковое, но срочное. Отвезешь донесение в штаб дивизии, это в Юрбурге. Лошадь возьмете в дежурной конюшне.

Внезапно поручик отложил перо и устало потер воспаленные веки. Он поднял на Андрея глаза, в которых вместо штабной сухости вдруг проступила живая, неприкрытая тоска человека, запертого в чужом краю.

— Послушай, Андрей, — негромко, растеряв казенный тон, заговорил он и пододвинул к Свиридову открытый портсигар. — Закуривай. Дело дрянь. Из штаба округа третий час депеши шлют — на стыках наших частей конница германская объявилась. Уланы их перешли границу, рыщут по лесам, патрули наши тыловые режут. Ты к Юрбургу лесом не вздумай срезать, держись чистого тракта. Карта — вещь условная, а пуля у пруссака настоящая.

Андрей взял папиросу, чиркнул спичкой и, затянувшись, внимательно посмотрел на товарища. Напряжение адъютанта передалось и ему, но училищная закваска заставляла держать фасон.

— Нешто так близко подошли, поручик? — Андрей поправил ремень планшета на плече. — Нам же вчера только Лебедев в собрании толковал, что у Ренненкампфа всё под контролем и пруссак пятится к Кёнигсбергу. Откуда здесь уланам взяться? Мы же во втором эшелоне.

— Мало ли что Лебедев после третьей рюмки по картам чертит, — адъютант раздраженно махнул испачканной в чернилах рукой. — В тыл они к нам просочились, понимаешь? Разъезды конные. Им терять нечего, они коммуникации режут. Наша кавалерия их упустить могла запросто в этих дебрях. Так что осторожней там. Ежели топот чужой за спиной услышишь — гони во весь опор, Свиридов. Не дай бог пакет перехватят. Поезжай с богом.

— Слушаюсь, — Андрей затушил папиросу в жестяной крышке от чернильницы, четко приставил руку к козырьку фуражки и твердо развернулся к выходу.

Задание казалось простым — проскакать полтора десятка верст по тракту. Но в условиях, когда весь Северо-Западный фронт уже дышал лихорадкой предчувствия близкой катастрофы, любая обыденность становилась зыбкой и обманчивой. Этот запечатанный пакет на поясе Андрея уже связывал его хрупкую нить жизни с безжалостным движением огромных армейских корпусов, для которых смерть одного подпоручика в лесной глуши была лишь погрешностью в великом расчете исторических сил.

Спустившись со скрипучего крыльца штаба, Андрей очутился во влажном, пронзительном мареве ковенского утра. Воздух за пределами канцелярии казался до краев налитым тяжелой, предгрозовой прохладой; он пах мокрой сосновой корой, прибитой к земле пылью и тем близким, едва уловимым духом болотной гнили, который здесь всегда выползал из чащи вместе с первыми утренними часами. Небо висело над Россиеном свинцовым, монолитным сводом, и редкие капли уже тяжело шлепали по лопухам у забора.

Дежурная конюшня, наспех сбитая из свежего елового теса, располагалась на самой окраине лагерного расположения, у края лесной просеки. Возле распахнутых бревенчатых ворот, лениво опершись на деревянные вилы, стоял дневальный — рядовой Прохоров, пожилой сибирский казак из приписных, с окладистой бородой, в которой застряли клочья соломы. От его выцветшей, видавшей виды гимнастерки густо несло конским потом. Завидев офицера, он поспешно бросил вилы в угол, подтянулся и приставил широкую мозолистую ладонь к околышу засаленной папахи.

— Здравия желаю, ваше благородие, — пробасил Прохоров, оглядывая Андрея привычным, лукавым взглядом старого служаки.

Андрей на ходу достал из кармана сложенную вдвое штабную записку-наряд и протянул её солдату.

— Из дежурных, — коротко бросил Свиридов. — Кобылу караковую, Стрелку. Живее, Прохоров, в Юрбург предписано скакать.

Казак принял бумагу своими огрубевшими пальцами, поднес к самым глазам, шевеля губами, а потом понимающе хмыкнул в бороду и круто развернулся к полутемному зёву денника. Из темноты конюшни послышался мерный, тяжелый стук кованых копыт по деревянному настилу.

— В Юрбург, значит… По такой-то хмари, — ворчливо донеслось из глубины конюшни, перемежаясь с тяжелым конским вздохом. — Дорогу-то на Юрбург опосля вчерашнего дождя совсем развезло. Ну, Стрелка девка ходкая, грязь её не возьмет.

Спустя минуту Прохоров вывел под уздцы караковую кобылу кубанской породы. Стрелка была статной и сильной, с глубокой грудью, сухими, поджарыми ногами и приметной белой отметиной на лбу, похожей на летящую птицу. Её гладкая шерсть отливала темным, почти черным глянцем, а вороной хвост нервно ходил из стороны в сторону. Кобыла была упрямой, с норовом, привыкшей к жесткой руке, и сейчас, почуяв свежий лесной воздух, она громко захрапела, вскидывая голову и косясь фиолетовым глазом на подпоручика.

Казак ловко забросил на спину лошади тяжелое кавалерийское седло, и сукно попоны глухо хлопнуло по караковому крупу.

— Вы, ваше благородие, повод-то короче держите, — Прохоров со скрипом затягивал подпругу, упершись коленом в поджарый бок Стрелки. — Овса ей нынче интенданты не додают, сено сырое, оттого она с утра злая, ровно теща моя покойная. Вон как ушами прядает, шельма, цапнуть норовит. Ежели на тракте припустить захотите — шпоры ей шибко не давайте, не любит она этого. Понесет через бурелом — у коней-то местных ноги целы останутся, а наша кубанка в овраге кости сложит. Она простор любит, а не эти их чертовы заросли. Нам бы на донские степи сейчас, эх… а тут гниль одна лесная.

Андрей сам подошел к левому боку кобылы, перехватил у казака кожаные ремни и с силой проверил подпругу. Стрелка действительно попыталась неловко мотнуть головой в его сторону, но подпоручик привычным движением осадил её назад. Пальцы его, сейчас действовали механически. Он потрогал рукоять казенного «нагана» в кобуре на поясе, проверяя, легко ли тот выходит, поправил портупею и застегнул клапан планшета.

— Ничего, Прохоров, доскачем, — Андрей улыбнулся одними уголками губ, чувствуя, как этот простой солдатский ворчливый разговор про тещу и овес немного снял штабное напряжение. — Дождь бы только не ливанул.

— Да куда он денется, ливанет непременно, — вздохнул казак, подавая подпоручику стремя. — Но вы не беспокойтесь, ваше благородие. До Юрбурга Стрелка вас в три счета донесет, ежели трактом идти. С Богом.

Андрей легко взлетел в седло, ощутив под собой горячую, подрагивающую силу кобылы. Он коротко подобрал поводья, Стрелка послушно подалась вперед, с места переходя на упругую, частую рысь. Спустя мгновение лагерная окраина Россиен осталась позади, и подпоручик Свиридов скрылся в зеленых, молчаливых сумерках лесной чащи.

Потянулись версты пути, в которых пространство и время словно заключили перемирие, позволив Андрею раствориться в созерцании этого сурового, но величественного края. Ковенская пуща, вопреки мрачным рассказам Довмонта, в этот утренний час не пугала, а завораживала своей древней, нетронутой красотой. Это была особая, северная живопись, написанная природой крупными, уверенными мазками.

Тракт петлял между пологими холмами, то взбегая на песчаные гряды, заросшие исполинскими соснами с медно-красными стволами, то спускаясь в прохладные низины. Там, внизу, пахло мокрым папоротником и брусничником. Столетние ели, укутанные в пышные бороды сизого мха, стояли неподвижно, словно сказочные стражи. Изредка сквозь плотную стену леса проглядывали зеркальные блюдца лесных озер, над которыми курился легкий пар, а у самой кромки воды бледнели заросли дикого вереска. Вся эта лесная глушь дышала глубоким, многовековым покоем, который на мгновение заставил Андрея забыть о целях своей поездки. Человеческий разум устроен так, что в окружении совершенной природной гармонии он отказывается верить в существование войн и приказов.

Стрелка шла ровно, её копыта мягко шлепали по влажной колее, изредка выбивая фонтанчики темной лесной грязи. Андрей ослабил поводья, позволяя кобыле самой выбирать дорогу, и подставил лицо прохладному утреннему воздуху. Ветви орешника, усыпанные первыми золотыми листьями, низко склонялись над трактом, задевая плечи подпоручика и роняя на сукно его гимнастерки крупные, чистые капли росы. Лес казался огромным, дышащим костелом, где вместо органа звучал тихий шелест сосновых вершин и далекий, чистый крик какой-то лесной птицы. На душе у Андрея впервые за все дни пребывания в Россиенах стало спокойно и легко. Наваждения и пугающие сны отступили перед осязаемой, чистой красотой приближающейся осени.

Спустя полтора часа этой мерной, целительной скачки чаща расступилась, открывая взору долину реки. На холме, окруженный вековыми липами, показался Юрбург — живописный приграничный городок с острыми шпилями каменных кирх и аккуратными черепичными крышами, уютно устроившийся на самом краю империи.

Андрей въехал в город, когда солнце окончательно выплыло из-за туч, залив черепичные крыши городка ярким предполуденным светом. Штаб дивизии, разместившийся в просторном кирпичном здании бывшей помещичьей экономии, напоминал растревоженный муравейник. У входа переминались с ноги на ногу вестовые, адъютанты с папками под мышкой спешно хлопали дверями, а из окон первого этажа доносился непрерывный, звенящий стук пишущих машинок.

В канцелярии дежурный офицер — капитан с засаленными обшлагами и усталым лицом — принял у Андрея пакет, бегло осмотрел сургучные печати и размашисто чикнул пером в журнале учета.

— Хорошо, подпоручик, донесение принято, — капитан зевнул, прикрыв рот ладонью, и посмотрел на часы. — Обратно прямо сейчас не поскачете. В штабе как раз идет спешное перераспределение сил по всему участку, начальник штаба готовит новое предписание для вашего полкового командира. Бумаги будут готовы часа через два, не раньше. Ежели желаете, ступайте пока на площадь, тут за углом корчма есть, у старого Хаима. Перекусите, обогрейтесь, а к двум часам возвращайтесь сюда.

Обрадованный неожиданной передышке, Андрей оставил Стрелку у коновязи под присмотром дневального и направился в корчму. Внутри заведения было людно, шумно и тепло. Воздух был густо пропитан кухонным чадом, запахом жареного лука, свежего хлеба и крепкого табачного дыма. Почти все столы занимали военные: интенданты в чистых кителях, заезжие артиллеристы и офицеры местных батальонов.

Андрей пристроился за небольшим столом у окна. Молодой, юркий парень-еврей в чистом фартуке мгновенно принес ему тарелку горячего дымящегося борща и кусок жирной говядины. За соседним, длинным столом, где звенели чарки с казенной водкой и стучали вилки, шел горячий спор.

— Да бросьте вы, поручик! — горячился молодой штабс-капитан, размахивая куском пирога. — Наша Первая армия идет на Кёнигсберг, как по паркету! Пруссак бежит, бросая обозы. Еще неделя — и мы будем у стен крепости.

— Вы бы потише, штабс-капитан, — осадил его пожилой доктор в очках, сидевший напротив. — Бежит-то он бежит, да только на юге, говорят, у Самсонова дела нехорошие. Вчера вестовой из Ковно прискакал, сказывал, что Вторая армия у Мазурских озер со среды на связь не выходит. Немцы там авиацию подняли, железные дороги у границы бомбят, перехватывают наши дозоры. В Ковно шепчутся, будто германец целые корпуса с нашего направления тайно к югу поездами везет, чтобы Самсонову во фланг ударить, пока Ренненкампф под Кёнигсбергом замер. Ох, не вышло бы там беды…

— Быть не может! — ахнул кто-то на краю стола. — Ренненкампф же под Гумбинненом им хребет перебил! Его корпуса от Юрбурга всего в паре переходов. Неужто он не видит, что у Самсонова фланг оголен? Почему кавалерию на соединение не бросит?

— А бог его знает, почему, — цинично хмыкнул доктор, пригубив чаю. — В штабах свои расчеты, а связь между армиями со вчерашнего дня чинится. Жилинский из Ковно кричит «вперед», Ренненкампф к Кёнигсбергу жмется, а Самсонов вслепую по Мазурским лесам марширует. Ежели они прямо сейчас локтями не соприкоснутся, германец в эту брешь проскочит. Нам бы самим тут, под Юрбургом, в мешке не оказаться, коли прусские разъезды у нас в тылу объявляться начали.

Андрей слушал эти разговоры, и горячий борщ вдруг показался ему безвкусным. Тревожные слухи о Мазурских озерах, которые в Россиенах казались далеким эхом, здесь, в Юрбурге, обретали пугающую плоть и кровь.