Всё включено

Я пожал.

— Максим Ветров. Ростов. Двадцать девять. Гест-рилейшн. Первый сезон.

— Ты пьёшь? — спросила она. Вдруг. Прямо.

— Нет. Шестьсот одиннадцать дней.

Оксана кивнула. Медленно.

— Я тоже, — сказала она. — Не пью. Отец пил. В Херсоне. В порту работал. Пил и бил. Мать. Меня. Брата.

Она отпустила мою руку.

— Я танцую, — сказала Оксана. — С пяти лет. Мать отвела в кружок. Чтобы я меньше дома была. Я танцевала по шесть часов в день. Чтобы не идти домой.

Она посмотрела на сцену. Пустую, тёмную.

— Я до сих пор танцую, — сказала она. — Чтобы не идти домой. Шестой сезон. Ни разу дома летом не была.

Она повернулась. Пошла к выходу. У двери остановилась.

— У меня сын, — сказала Оксана, не оборачиваясь. — В Херсоне. Пять лет. С моей матерью. Я его вижу три месяца в году. Зимой.

Она помолчала.

— Я тоже бегаю, — сказала она. — Как ты. Только танцую.

И ушла.

Я стоял за кулисами. Среди костюмов, реквизита, коробок.

И думал — вот. Опять. Женщина, которая видит меня. Как Тамара. Как Карина. Как Лена. Как Вероника.

Только эта — не хочет, чтобы я что-то для неё сделал. Не ищет того, кто увидит. Сама видит.

И бежит. Как я.

Это было — новое.

И опасное.

Я пошёл в свою комнату. Над мусорными баками. Полил фиалку — не воскресенье, но мне было надо.

Считал дни.

Шестьсот тринадцать.

И подумал — Валентина Сергеевна сказала: «Мозгу всё равно, через что».

Оксана — не Вероника. Я знал. Чувствовал.

Но я не доверял своим чувствам. Больше. После Береговой.

Значит — медленно. Как Ашот курагу выбирал. По одной ягоде.

Глава 5. Среда

В первую среду я поехал в Анталью.

Автобус от Кемера — час десять. Старый, турецкий, «Мерседес» восьмидесятых годов, с кондиционером, который не работал, и с водителем, который курил в открытое окно и слушал турецкую попсу на полную громкость. Пассажиры — местные. Женщины в платках с сумками. Старики с чётками. Студенты с наушниками. Я — единственный русский. С бородой. С листком бумаги в руке.

На листке — почерк Валентины Сергеевны. «Анталья. Русская община. Подвальное помещение при храме. Улица — спросить у таксистов „Рус килисеси“. Среда. 19:00. Отец Николай».

«Рус килисеси» — русская церковь. Таксист у автовокзала понял сразу. Кивнул. Отвёз. За десять лир.

Церковь была маленькая. Не церковь — часовня. Белая, двухэтажная, с крестом на крыше, втиснутая между двумя жилыми домами в старом районе. Над входом — иконка Николая Чудотворца. Того самого. Покровителя моряков. Как в подвале под храмом Святой Троицы в Адлере.

Он и тут был. Святой Николай. Мне потом объяснили — он родом отсюда. Родился в Патарах, а епископом был в Мирах Ликийских. Там сохранился его храм. Тысячу семьсот лет назад. Покровитель моряков, путешественников и всех, кто далеко от дома.

И — я узнал это позже — пьяниц.

Не официально. Но в русской традиции — Никола-угодник. Которому молятся, когда муж пьёт.

Николай. Везде за мной. Из Адлера — в Анталью.

Подвал был маленький. Восемь стульев. Электрический чайник. Банка растворимого кофе. Печенье — турецкое, в ярких пачках. Иконы на стенах — бумажные, в рамках.

На стульях сидели шесть человек.

Женщина лет пятидесяти — русская, замужем за турком, двадцать лет в Анталье. Пила одна. Дома. Пока муж на работе. Муж не знал — мусульманин, не пил, не понимал, что такое запой.

Мужчина лет шестидесяти пяти — пенсионер из Самары. Купил квартиру в Аланье. Переехал. Думал — солнце, море, рай. Через год — пил с утра до ночи. От скуки. От одиночества. От того, что рай оказался пустым.

Девушка лет двадцати пяти — аниматор. Из Николаева. Из другого отеля. Пила после шоу. Каждую ночь. Чтобы уснуть.

Двое мужчин — сорок с чем-то, гиды. Возят русских туристов на экскурсии. Пили в автобусе. С туристами. Туристы угощали.

И священник. Отец Николай. Лет пятидесяти. С бородой — длиннее моей. В подряснике. С добрыми глазами и шрамом через подбородок.

Он увидел меня. Кивнул на стул.

— Новенький, — сказал он. Не спросил. — Валентина Сергеевна звонила. Из Ростова. Сказала — приедет Максим. Сказала — следите.

Я сел.

Как в Ростове. Как в Адлере. Везде, куда я приезжал, — кто-то звонил заранее. Сказать — следите.

Когда дошла моя очередь, я сказал:

— Меня зовут Максим. Я алкоголик. Шестьсот четырнадцатый день. Я работаю в отеле. Всё включено. Восемь баров. Бесплатно. С девяти утра. Я каждый день хожу мимо. И каждый день считаю.

Тишина.

Потом мужчина-гид засмеялся. Невесело.

— Всё включено, — сказал он. — Мы называем это «всё выключено». Голова выключено. Совесть выключено. Семья выключено.

Отец Николай кивнул.

— Здравствуй, Максим, — сказал он.

Все повторили.

В середине встречи дверь открылась.

Вошёл мужчина. Лет сорока. Высокий, полный. В гавайской рубашке. Красный от солнца — облезлый нос, облезлые плечи.

Остановился в дверях. Огляделся. Увидел меня.

И я его узнал.

Самолёт. Ростов — Анталья. Соседнее кресло. Два виски. Один — поставил обратно на тележку. «Жена говорит — мне бы тоже. Не знаю, как».

Листок Валентины Сергеевны. С адресом. В нагрудном кармане гавайской рубашки.

Он стоял в дверях. Смотрел на меня. Не знал, войти или уйти.

Я кивнул на пустой стул. Рядом с собой.

Он вошёл. Сел. Тяжело. Стул скрипнул.

— Олег, — сказал он тихо. Мне. — Из самолёта. Помните?

— Помню.

— Я неделю собирался, — сказал Олег. — Каждый день. Брал листок. Смотрел. Убирал. Жена спрашивала — что это? Я говорил — ничего. Экскурсия.

Он помолчал.

— Сегодня — последний день, — сказал он. — Завтра улетаем. Я подумал — если не сегодня, то никогда. Сказал жене — поеду на экскурсию. В Анталью. Один. Она посмотрела на меня. Сказала — езжай.

Когда дошла его очередь, он долго молчал. Красный. Потный. С облезлым носом.

Отец Николай ждал. Не торопил.

Потом Олег сказал:

— Меня зовут Олег. Я… — он остановился. — Я не знаю, как это говорят.

— Как хотите, — сказал отец Николай. — Тут нет правильных слов.

Олег смотрел в пол.

— Меня зовут Олег, — сказал он. — Екатеринбург. Сорок три года. Прораб. Строю дома. Двадцать лет. Пью — двадцать пять. С армии.

Он помолчал.

— Жена сказала — последний раз, — сказал Олег. — В июле. Сказала — поедем в Турцию, отдохнём. Если там будешь пить — я с детьми ухожу. К маме. В Челябинск. Навсегда.

Он поднял глаза.

— Я в самолёте взял два виски, — сказал Олег. — Привычка. Не думая. А рядом сидел он. — Он кивнул на меня. — С водой. С цветком в стаканчике. Сказал — шестьсот четырнадцатый день. Я поставил один виски обратно.

Он помолчал.

— Второй я выпил, — сказал Олег. — Но один — поставил. Первый раз в жизни. Поставил обратно.

В подвале было тихо.

— Потом — неделя в отеле, — сказал Олег. — Всё включено. Бары. Я пил. Меньше, чем дома. Но пил. Жена смотрела. Молчала. Я ждал, что скажет — всё, уходим. Не сказала.

Он вытер лицо ладонью.

— Вчера вечером она пришла ко мне в бар, — сказал он. — Села рядом. Взяла мой стакан. Понюхала. Поставила. Сказала — Олег, я тебя двадцать лет люблю. Я не уйду. Я соврала про маму. Мама умерла три года назад. Мне некуда уходить. Я просто хотела, чтобы ты испугался.

Олег заплакал. Тихо. Сорокатрёхлетний прораб из Екатеринбурга. В гавайской рубашке. В подвале русской церкви в Анталье.

— Я не испугался, — сказал он сквозь слёзы. — Я двадцать лет не пугался. Ни её, ни детей, ни врачей. А когда она сказала, что ей некуда уходить, — я испугался. Первый раз. Что она — здесь. Со мной. Навсегда. И что я её — пропью. Как отец пропил мать.

После встречи мы стояли у церкви. Ночь. Тёплая. Пахло жасмином и выхлопными газами. Вдалеке — минарет. Подсвеченный зелёным.

Олег курил.

— Завтра — домой, — сказал он. — Екатеринбург. Там есть такие? Подвалы?

— Есть. Везде есть. Отец Николай даст адрес.

Олег кивнул.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

Олег подумал.

— За то, что вы с водой сидели, — сказал он. — В самолёте. Если бы вы взяли виски — я бы взял три. А вы — с водой. И с цветком. Я подумал — мужик, бородатый, здоровый, с цветком в стаканчике, пьёт воду. Значит, можно.

Он выбросил окурок.

— Значит, можно, — повторил Олег.

Он пошёл к такси. Обернулся.

— Цветок жив? — спросил он.

— Жив. Четвёртый лист пустил.

Олег улыбнулся. Первый раз за вечер.

— Передавайте привет, — сказал он. — Цветку.

И уехал.

Отец Николай стоял на крыльце церкви. Смотрел вслед такси.

— Вы его знаете? — спросил он.

— Из самолёта. Неделю назад. Сидел рядом. Я дал ему адрес.

Отец Николай кивнул.

— Так это работает, — сказал он. — Двенадцатый шаг. Нести весть. Не проповедью. Не уговорами. Просто — сидеть рядом с водой. Чтобы человек увидел — можно.

Он посмотрел на меня.

— Вы знаете, откуда у меня шрам? — спросил отец Николай.

Я покачал головой.

— Девяносто седьмой, — сказал он. — Москва. Я тогда ещё не был священником. Был — торговцем. На Черкизоне. Пил. Однажды пьяный упал с лестницы в метро. Подбородок — об ступеньку. Восемь швов.

Он потрогал шрам.

— Зашивала девушка, — сказал он. — Студентка. В травмпункте. Практикантка. Сказала — вам надо бросить пить, или следующий раз будет не подбородок. Я посмеялся. Через два года — бросил.

Он помолчал.

— Я её до сих пор вспоминаю, — сказал отец Николай. — Не знаю, как зовут. Не знаю, где сейчас. Но если бы она не сказала — может, я бы не бросил.

Я стоял на крыльце.

Травмпункт. Практикантка. Швы.

Другой город. Другой год. Другая девушка.

Но — то же.

— У меня тоже шрам, — сказал я. Показал ладонь. — Девять швов. Тоже практикантка. Тоже сказала — следующий.

Отец Николай посмотрел на мою ладонь. На узелок, который тянул на погоду.

Потом — на меня.

— Вы её знаете? — спросил он. — Свою?

Я подумал.

— Знаю, — сказал я. — У нас дочь.

Отец Николай долго смотрел на меня. Не спросил ничего. Ни где она. Ни почему я здесь, а не там.

Просто перекрестил.

— Следующая среда, — сказал он. — Семь вечера.

Женщину, замужем за турком, звали Галина.

Про неё я узнал в третью среду. Она осталась после группы. Мыла чашки. Как Валентина Сергеевна в Ростове.

Пятьдесят лет. Полная, светлая, крашеная. С золотым крестиком на шее и с турецким браслетом от сглаза — синим глазом — на запястье. С тверским говором. Двадцать лет в Анталье.

— Я из Твери, — сказала она. Вытирая чашку. — Вы там были?

Я замер.

Тверь. Девятнадцать лет назад. Нет — восемь. Утро ужаса номер пять. Кольцо на пальце. Двенадцать бутылок водки. Цыганская свадьба. Роза.

— Был, — сказал я. — Один раз. Плохо помню.

Галина засмеялась.

— Все так говорят, — сказала она. — Про Тверь. Плохо помню. Это у нас город такой. Пьющий.

Она поставила чашку.

Она рассказала.

В девяностом — двадцать лет — поехала в Турцию. Челноком. Кожа, дублёнки, свитера. Стамбул, Лалели. Сумки в клеточку — по сорок килограммов. Двенадцать рейсов за год.

На тринадцатом — встретила Керема. Продавец в лавке кожи. Двадцать пять лет. Красивый. Глаза — как маслины. Не пил — мусульманин.

Вышла замуж. Через год. Переехала в Анталью. Родила троих.

— Двадцать лет — хорошо, — сказала Галина. — Муж хороший. Не пьёт. Не бьёт. Работает. Дети выросли. Старший — в Стамбуле, программист. Дочь — замужем. Младший — в армии.

Она помолчала.

— А я пила, — сказала Галина. — Двадцать лет. Тайно. Муж — не знал. Он не понимает. Он не видел никогда пьяных. У них — нельзя. Он думал — я устаю. Болею. Голова болит.

Она посмотрела на меня.

— Я в шкафу держала, — сказала она. — За банками. Водку. Русскую. Покупала в русском магазине. Говорила — для гостей.

Она засмеялась. Невесело.

— Двадцать лет — гостей не было, — сказала Галина. — Ни одного. Все друзья — турки. Не пьют. Все русские подруги — уехали обратно. А я — с водкой в шкафу. Для гостей.

— Как вы поняли? — спросил я.

Галина долго молчала. Мыла последнюю чашку. Медленно.

— Внучка, — сказала она. — Дочкина. Пять лет. Пришла в гости. Полезла в шкаф — за печеньем. Нашла бутылку. Принесла мне. Сказала — бабушка, это что? Вода?

Она поставила чашку.

— Я сказала — да, — сказала Галина. — Вода. Русская. Особая.

Она помолчала.

— Она открыла, — сказала Галина. — Понюхала. Сморщилась. Сказала — бабушка, это не вода. Это как у дедушки Хасана в больнице. Лекарство.

Она посмотрела в окно. На улицу.

— Пять лет, — сказала Галина. — Внучка. Турецкая. Ни разу в жизни не видела пьяного. Сказала — это не вода. Это лекарство. Я в тот вечер — вылила. В раковину. Всё. Восемь бутылок. За банками. За крупой. За консервами. Восемь.

Она повернулась ко мне.

— Муж пришёл. Увидел. Бутылки в мусорном ведре. Восемь. Пустые. Спросил — что это? Я сказала — Керем, я двадцать лет пила. Тайно. Прости.

Она замолчала.

— Что он сказал? — спросил я.

Галина засмеялась. Сквозь слёзы.

— Он сказал — я знал, — сказала она. — Двадцать лет знал. Нюхал. Видел. Молчал. Думал — у русских так. Думал — если скажу, ты уедешь. Обратно в Россию. А я тебя люблю.

Она вытерла глаза.

— Двадцать лет, — сказала Галина. — Он молчал, потому что любил. Я пила, потому что думала — он не видит. А он — видел. Каждый день.

Она посмотрела на меня.

— Я тогда поняла, — сказала она. — Что нельзя молчать из любви. Это — не любовь. Это — страх. Он боялся, что я уеду. Я боялась, что он узнает. Двадцать лет — двое трусов в одном доме.

Мы вышли из церкви вместе. Ночь. Тёплая. Пахло жасмином.

У ворот стоял мужчина. Пятьдесят лет. Седой. С усами. С глазами — как маслины. В рабочей куртке.

Керем.

Он ждал. Каждую среду, Галина сказала, — ждёт у ворот. Час. Не входит. Не знает русского. Но ждёт. Потом везёт домой.

Он увидел Галину. Улыбнулся. Посмотрел на меня.

Галина сказала ему что-то по-турецки. Он кивнул. Подошёл. Протянул руку.

— Teşekkür ederim, — сказал он. Спасибо.

— За что? — спросил я по-турецки. Плохо.

Керем подумал. Сказал что-то. Длинное.

Галина перевела:

— Он говорит — за то, что ты тоже ходишь. Он говорит — когда она видит, что молодые мужчины тоже ходят, ей не стыдно. Она двадцать лет думала, что одна такая.

Керем открыл дверь машины. Старый «Рено». Галина села. Он закрыл дверь. Обошёл. Сел за руль.

Перед тем как тронуться — опустил стекло. Посмотрел на меня.

Сказал — по-русски. Медленно. Явно выученное. Одну фразу.

— Не молчать из любви.

И уехал.

В автобусе обратно в Кемер я позвонил Димке.

Он взял сразу.

— Ну? — спросил он. — Был?

— Был.

— Сколько?

— Шестьсот семнадцать.

Димка помолчал.

— Олег пришёл? — спросил он. Я ему рассказывал про самолёт.

— Пришёл.

Димка засмеялся.

— Значит, ты как Слава, — сказал он. — Подвал везёшь с собой. Куда едешь — там подвал.

Я смотрел в окно автобуса. На тёмное море. На огни отелей вдоль берега.

Сотни отелей. Тысячи баров. Всё включено.

И где-то среди них — подвал под русской церковью. Восемь стульев. Электрический чайник. Николай Чудотворец на стене.

Николай — везде за мной.

Глава 6. Утро ужаса № 13

Тринадцатый раз меня разбудил петух.

Нет. Не петух. Чайка. Она сидела на мачте прямо надо мной и орала. Как петух тёти Мананы в Гагре. Как павлин в Дендрарии.

Я открыл глаза.

Небо. Розовое. Утреннее. Мачта — деревянная, тёмная, с убранным парусом. Канаты. Чайка.

Подо мной — палуба. Деревянная, тёплая. Пахнет смолой, морем, вчерашним шашлыком.

Я лежал на палубе гулета. Деревянной турецкой яхты. На подушках, сваленных у мачты. В мокрых шортах. Без рубашки. С рацией на поясе — разряженной.

Качало. Мягко. Ровно.

Я сел.

Вокруг — бухта. Маленькая, круглая, как чаша. Скалы — серые, обрывистые, поросшие соснами. Вода — бирюзовая, прозрачная до дна. Я видел камни на дне. Рыб. Морского ежа. Метров восемь глубины — а как будто полметра.

На берегу — развалины. Колонны. Камни. Античный город. Фазелис. Три тысячи лет. Я знал — Ферхат возил туда гостей.

Тишина. Только чайка. И вода плещет о борт.

Трезвый. Шестьсот пятьдесят первый день.

Я это знал точно. Как всегда теперь.

Расследование номер тринадцать. Трезвое. Пятое трезвое из тринадцати. Я начинал думать, что трезвые утра ужаса — моя новая специальность.

Улика первая. На палубе, рядом со мной, — маска. Ласты. Фонарь — подводный, жёлтый, тяжёлый. Выключенный. Я его держал в руке, когда засыпал. Помню.

Улика вторая. На корме — двое. Спят. Обнявшись. На одном пледе. Молодые — лет по двадцать пять. Парень — русый, худой, загорелый. Девушка — тёмненькая, маленькая, с короткой стрижкой. Оба в купальниках. У неё на пальце — кольцо. Тонкое, золотое. У него — нет. Только белая полоска на загорелом пальце. Где кольцо было.

Улика третья. Я помнил. Всё.

Вчера — экскурсия. Гулет «Мавиш». Капитан Хасан, шестьдесят лет, с усами, как у Ашота, и с внуком Эфе, восьми лет, который помогал деду на палубе. Маршрут — Кемер, бухта Фазелис, Пиратская бухта, обратно. С девяти утра до шести вечера. Двадцать гостей. Обед на борту — шашлык, салат, арбуз. Купание в бухтах.

Я поехал, потому что Тигран попросил. На «Мавише» в прошлую неделю подрались двое русских — пьяные, из-за места на носу. Тигран сказал — съезди, посмотри, как там. Если опять пьют — найдём другого капитана.

Не пили. Хасан не наливал. Сказал — на моём корабле — только чай и айран. Кому не нравится — плывите сами.

Всё было хорошо. До пяти вечера.

В пять, в бухте Фазелис, перед отплытием домой, молодожёны из Тулы — Андрей и Света — прыгали с борта. Последний раз. Держась за руки. Смеялись.

Когда вынырнули — Андрей перестал смеяться.

Поднял руку. Посмотрел на палец.

Кольца не было.

Обручальное. Купили за неделю до свадьбы. На все деньги. Свадьба была три дня назад. Это был медовый месяц. Первая неделя брака.

Андрей нырял. Двадцать раз. Тридцать. Восемь метров — не так глубоко. Но дно — камни, водоросли, песок. Кольцо — маленькое. Золото на дне — не блестит, тонет в песке.

Не нашёл.

Света сидела на борту. Не плакала. Смотрела на воду.

Капитан Хасан сказал — надо уходить. Шесть часов. Ветер будет. Остальные гости ждут.

Андрей сказал — я не уйду.

Хасан смотрел на него. Потом на меня. Потом на остальных гостей. Восемнадцать человек. Которые хотели домой, в отель, на ужин, в бар.

Я подумал. Три секунды.

— Хасан, — сказал я. — Есть второй катер? Быстрый? Можно гостей отправить на нём. А «Мавиш» останется. До утра.

Хасан смотрел на меня. Потом засмеялся. Позвонил кому-то. Через час из Кемера пришёл моторный катер. Гости уплыли. Остались — Хасан, Эфе, Андрей, Света, я.

Мы ныряли до темноты. Потом — с фонарями. Хасан достал подводный фонарь — старый, тяжёлый, жёлтый. Мы с Андреем ныряли по очереди. Светили на дно. Перебирали камни руками.

Эфе, восьмилетний, сидел на борту. Светил сверху вторым фонарём. Показывал — тут ещё не смотрели, тут смотрели.

Света сидела рядом с ним. В пледе. Молчала.

В полночь Андрей вылез на палубу. Последний раз. Сел. Мокрый, синий от холода, — вода в октябре уже не летняя.

— Всё, — сказал он. — Нету.

Света подошла. Села рядом. Накрыла его пледом.

Молчали.

Потом Андрей сказал — тихо, не ей, морю:

— Три дня. Три дня женат. И уже потерял.

Света посмотрела на него.

— Кольцо, — сказала она. — Ты потерял кольцо. Не меня.

Андрей молчал.

— Ты нырял шесть часов, — сказала Света. — В холодной воде. В темноте. За кольцом за двенадцать тысяч рублей. Капитан говорил — уходим. Ты сказал — не уйду.

Она взяла его за руку. За ту, без кольца.

— Если ты так за кольцом ныряешь, — сказала Света, — значит, за мной — тем более нырнёшь. Мне не кольцо надо было. Мне надо было узнать — ты уйдёшь или нырнёшь. Ты — нырнул.

Андрей смотрел на неё.

Потом заплакал. Как Олег в подвале. Как Гоша — всегда.

Я отошёл на нос. С фонарём. Не мешать.

Сел у мачты. На подушки.

И уснул. Трезвый. От усталости. Как всегда.

Теперь было утро. Шесть часов. Розовое небо. Чайка на мачте.

Я встал. Тихо, чтобы не разбудить молодожёнов. Пошёл к борту. Посмотрел на воду.

Бирюзовая. Прозрачная. Утреннее солнце — первые лучи — пробили воду насквозь. До дна.

И я увидел.

Не на дне. Не в песке. Не между камнями.

На трапе.

На металлическом трапе для купания, который висел за кормой. Три ступеньки — в воде. На нижней — решётка. Ржавая. С ячейками. Чтобы ноги не скользили.

И в одной ячейке решётки — блеск. Маленький. Золотой. В первом луче.

Я спустился по трапу. По пояс в воду. Нагнулся.

Кольцо.

Застряло в решётке нижней ступеньки. Вчера, когда Андрей последний раз поднимался на борт — перед прыжком, — оно соскользнуло с мокрого пальца. Упало. Застряло в ржавой решётке. В полуметре от поверхности.

Всю ночь — здесь. В полуметре. Пока мы ныряли на восемь метров вниз и перебирали камни на дне.

Я стоял на трапе. По пояс в воде. С кольцом в руке.

И смеялся. Беззвучно. Как в тележке с мандаринами.

Всю жизнь я искал на дне. Глубоко. В темноте. Среди камней. То, что было рядом. В полуметре. На ступеньке, по которой я каждый раз поднимался.

Не про кольцо я тогда подумал.

Про Димку. Который был рядом — а я искал на Береговой. Про Ирму. Которая звонила каждое воскресенье — а я искал в «Метрополе». Про отца, у мангала. Про Гошу, с пирожками. Про Цербера, с фиалкой.

Все — на ступеньке. В полуметре. В решётке.

А я нырял на восемь метров.

Я поднялся на корму. Мокрый. Подошёл к молодожёнам. Они спали. Обнявшись. Под пледом.

Я положил кольцо на плед. Между ними. На складку.

Отошёл.

Через десять минут проснулся Эфе. Восьмилетний. Вышел из каюты. Увидел кольцо на пледе. Закричал. По-турецки. Громко. На всю бухту.