Всё включено

Александр Доброяров

Всё включено

Часть первая. Сезон первый

Глава 1. Кемер

Аэропорт Антальи в августе — это печь.

Я вышел из самолёта на трап — и меня ударило. Не воздухом. Жаром. Сорок два в тени, а тени не было. Солнце висело прямо над головой, белое, злое, и бетон лётного поля плавился под ногами, как пластилин.

В Адлере было влажно и тяжело — как мокрое полотенце. Здесь было сухо и жёстко — как раскалённая сковородка.

Я стоял на трапе. С рюкзаком. С фиалкой в пластиковом стаканчике. И дышал.

Сзади толкали. Туристы. Двести человек с ростовского рейса. В шортах, в панамах, с детьми, с пакетами из дьюти-фри. Им не терпелось. Всё включено ждало.

Тигран стоял в зале прилёта. С табличкой.

Не бумажной — картонной, самодельной. Написано фломастером, кривыми русскими буквами: «ВЕТРОВ». И ниже, мельче, по-армянски — я не понял что.

Он был похож на Гурама. И совсем не похож.

Тот же рост. Те же плечи. Та же лысина. Те же тёмные, быстрые, умные глаза. Но Гурам был громкий, весёлый, с золотой цепью и шрамом. А Тигран — тихий. Сухой. В белой рубашке с короткими рукавами. Без цепи. Без шрама. С очками в тонкой оправе на носу.

Ему было сорок шесть. Он выглядел на пятьдесят пять.

Он увидел меня. Посмотрел. Три секунды.

Я понял, что он тоже умеет. Все люди, которые в девяносто третьем бежали из Сухуми, — умели. Иначе бы не выжили.

— Ветров, — сказал Тигран. Не спросил.

— Ветров.

Он посмотрел на фиалку в стаканчике.

— Это что?

— Фиалка. Черенок. От одной старухи из Ростова.

Тигран долго смотрел на стаканчик. Потом — на меня.

— Гурам говорил — ты странный, — сказал он. — Не говорил — насколько.

Он забрал у меня рюкзак. Фиалку не тронул.

— Неси сам, — сказал Тигран. — Вещи, которые человек везёт в руках через границу, — он должен нести сам. Это наше правило. Беженское.

От Антальи до Кемера — сорок пять километров. Дорога вдоль моря. Справа — горы. Огромные, серые, голые. Таврские. Слева — море. Синее. Того же цвета, что в Адлере, но другое. Ярче. Прозрачнее. Злее.

Между горами и морем — отели. Один за другим. Сотни. Белые, высокие, с флагами, с пальмами, с бассейнами, похожими на голубые лужи. Названия — «Палас», «Резорт», «Делюкс», «Клаб». Как будто кто-то взял все слова о роскоши и раздал их отелям по очереди.

Тигран вёл старый белый «Фиат» молча. Двадцать минут. Потом сказал, не глядя на меня:

— Гурам говорит, ты не пьёшь.

— Не пью.

— Сколько?

— Шестьсот девять дней. После срыва. До срыва — четыре года.

Тигран кивнул.

— Я тоже не пью, — сказал он. — Двенадцать лет. Мусульманин? Нет. Армянин. Христианин. Просто не пью.

— Почему?

Тигран помолчал.

— Отец пил, — сказал он. — Брат пил. В Сухуми. В девяносто третьем. Когда пришли. Отец был пьяный. Не успел. Брат был пьяный. Не успел. Я был трезвый. Успел. До лодки.

Он вёл машину. Смотрел на дорогу.

— С тех пор — не пью, — сказал Тигран. — Трезвые успевают. Пьяные — нет. Это всё, что я знаю про жизнь.

Отель назывался «Леда Палас».

Пять звёзд. Четыреста двенадцать номеров. Главный корпус — восемь этажей, белый, с балконами, похожими на соты. Шесть бассейнов. Три ресторана. Восемь баров. Аквапарк — горки, извивающиеся, как кишки. Пляж — двести метров, галька и песок, с лежаками в шесть рядов. Пирс — длинный, деревянный, уходящий в море.

И люди. Везде. Тысяча двести гостей. Восемьдесят процентов — русские. Остальные — немцы, украинцы, казахи, поляки.

Тигран вёл меня через лобби. Мраморный пол. Фонтан. Кожаные диваны. Кондиционер — так холодно, что по коже побежали мурашки.

У стойки ресепшена — очередь. Тридцать человек. С чемоданами. Злые, потные, усталые. Женщина в розовом кричала на администратора — молодого турка, который не понимал по-русски и улыбался всё шире.

— Видишь? — сказал Тигран. — Это твоя работа. Вот это всё.

— Что — это?

— Женщина в розовом, — сказал Тигран. — Она кричит, потому что ей дали номер с видом на горы, а она платила за вид на море. Она не знает, что вид на море — на сто евро дороже. Турагент ей не сказал. Она думает, что её обманули. Она права. Её обманули. Только не мы.

Он посмотрел на меня.

— Администратор — Эмре, — сказал Тигран. — Двадцать два года. Из Анкары. Он не понимает, что она кричит. Он улыбается, потому что в школе гостиничного бизнеса сказали — всегда улыбайся. Она думает, что он издевается.

Он помолчал.

— Через пять минут она позвонит турагенту, — сказал Тигран. — Через десять — напишет в интернет. Через месяц у меня будет сорок отзывов: «Отель — помойка, персонал — хамы». Из-за одного номера.

Он снял очки. Протёр.

— Гурам сказал, ты видишь людей за три секунды. Покажи.

Я поставил рюкзак у колонны. Фиалку — на стойку. Подошёл к женщине в розовом.

Она не замечала меня. Кричала на Эмре. Пятьдесят лет. Крашеная блондинка. Из Воронежа — по говору. С мужем, который стоял сзади, молчал, держал два чемодана и смотрел в пол. С дочерью-подростком, которая смотрела в телефон и делала вид, что этих людей не знает.

Три секунды.

Чего хочет: моря. Не номера с видом на море — моря. Она год копила. Мечтала. Как будет просыпаться и выходить на балкон, и там — синее. Чего боится: что муж скажет — я же говорил, надо было в Анапу. Что дочь будет весь отпуск сидеть в телефоне. Что всё будет не так, как в мечте. Чего не хватает: чтобы кто-то сказал — вы правы. Вас обманули. Но мы не виноваты. И мы поможем.

— Здравствуйте, — сказал я.

Она обернулась. Посмотрела на меня. На бороду. На мятую рубашку после самолёта.

— Вы кто? — спросила она резко.

— Максим. Из Ростова. Я здесь работаю. С сегодняшнего дня. Первая минута. Вы мой первый гость.

Она замолчала. Не ожидала.

— Вас обманули, — сказал я. — Турагент не сказал, что вид на море стоит дороже. Это нечестно. Вы правы.

Она смотрела на меня. Злость в глазах — гасла. Медленно.

— Я не могу дать вам номер с видом на море бесплатно, — сказал я. — Я пока не знаю, могу ли вообще что-то давать. Я тут минуту. Но я могу вот что. Завтра утром, в шесть, когда солнце встаёт, — приходите на пирс. Вон тот, деревянный. Там никого не будет. Только море. Оно встаёт из-за гор. Розовое. Я вас проведу. Сам.

Женщина смотрела на меня. Потом — на мужа. Муж поднял глаза от пола. Первый раз.

— Валь, — сказал он тихо. — Пойдём на пирс. Ты же хотела рассвет.

Она смотрела на него. Долго.

Потом вдруг заплакала. Тихо. В розовом платье. Посреди мраморного лобби.

— Я двадцать лет хотела рассвет на море, — сказала она. — Двадцать лет. Он меня ни разу не возил.

Муж подошёл. Обнял её. С чемоданами в руках. Неловко.

Дочь опустила телефон.

Тигран стоял у колонны. Рядом с моим рюкзаком. Смотрел.

Когда семья ушла к лифту — с номером с видом на горы, но с обещанием пирса на рассвете, — он подошёл.

— Ты ей ничего не дал, — сказал он.

— Ничего.

— Номер тот же. Вид на горы. Ты не сделал скидку. Не дал апгрейд. Не дал бутылку вина в номер.

— Нет.

Тигран смотрел на меня.

— А она плакала, — сказал он. — И ушла довольная. Я двадцать лет в отелях. Я даю апгрейды, скидки, вино, фрукты, массаж. Они всё равно пишут — помойка.

Он надел очки.

— Ты ей дал рассвет, — сказал Тигран. — Который бесплатный. Который есть каждый день. Который никто не видит, потому что все спят до обеда после бара.

Он помолчал.

— Гурам не врал, — сказал он. — Ты странный.

Моя комната была в корпусе для персонала. За отелем, за парковкой, за мусорными баками. Трёхэтажное здание из бетона, без балконов, без кондиционеров. В коридоре пахло турецким табаком и чужими носками.

Комната — шесть метров. Кровать. Тумбочка. Шкаф. Вентилятор на потолке, который скрипел. Окно — на мусорные баки. И дальше, за баками, за забором, между двумя корпусами отеля — узкая полоска моря. Синяя. Сантиметров десять, если мерить пальцем на стекле.

Я поставил фиалку на подоконник. Мордой к морю. Как Маршал у Деспины. Как Маршал у Клавдии Ивановны — мордой во двор.

Три листа. Тёмные, бархатные. В пластиковом стаканчике.

Цербер сказала — если приживётся там, значит, ты и там остался.

Я полил её. Водой из бутылки. Отстоянной — я налил её в самолёте, специально.

Был не воскресенье. Пятница.

Но я подумал — Цербер простит. Первый день.

В первую ночь я не спал.

Вентилятор скрипел. В коридоре кто-то ругался по-турецки. За стеной — храпели. Двое. В унисон. За окном — мусорные баки. Кошки. Десяток. Дрались из-за объедков из ресторана.

В два часа ночи я вышел. На парковку. Подышать.

У ворот служебного входа сидел человек. На пластиковом стуле. В форме охранника — тёмно-синей, мятой. С фонариком на коленях. С термосом. Смотрел на звёзды.

Маленький. Смуглый. С узкими глазами. С редкими усами. Лет пятидесяти.

Он увидел меня. Не встал. Кивнул.

— Новый, — сказал он. По-русски. С акцентом — не турецким. Другим. Мягким.

— Новый. Максим.

— Мурат, — сказал он. — Туркмения. Мары. Знаешь Мары?

— Нет.

Мурат засмеялся. Тихо.

— Никто не знает, — сказал он. — Пустыня. Каракумы. Хлопок. Жара — пятьдесят. Воды — нет. Моря — нет. Ничего нет.

Он налил чаю из термоса в крышку. Протянул мне.

Я сел на бордюр рядом.

Он рассказывал до четырёх. Тихо. Без остановки. Как будто давно не с кем было.

Про Мары. Про хлопковые поля, где он работал с семи лет — всех детей гоняли, осенью школы закрывали, все — на сбор. Про отца, который умер в девяносто восьмом от водки — там тоже пили, хоть и мусульмане. Про мать — она осталась одна с шестью детьми. Про то, как он в две тысячи третьем уехал в Турцию — через Иран, на автобусе, три дня. Без денег. С одним адресом в кармане — дальний родственник в Анталье.

Про то, что он отправляет домой всё. Каждый месяц. Четыреста долларов из пятисот. Матери. Сёстрам — на свадьбы. Младшему брату — на учёбу.

— Семь лет не был дома, — сказал Мурат. — Виза — туда можно. Обратно — нет. Если уеду — не пустят. Туркмения — закрытая. Как тюрьма. Выйти — можно. Вернуться — трудно.

Он смотрел на звёзды.

— Мать звоню по воскресеньям, — сказал он. — Пять минут. Дорого. Она спрашивает — сынок, ты море видел? Я говорю — видел. Каждый день. Она говорит — какое оно? Я говорю — большое. Она говорит — больше Каракумов? Я говорю — больше.

Он помолчал.

— Я не умею плавать, — сказал Мурат. — Семь лет у моря. Не умею. Боюсь. В пустыне вода — это колодец. Глубокий. Туда падают — и всё. Я в детстве видел. Мальчик упал. Вытащили через день.

Он посмотрел на меня.

— Я ночной охранник, — сказал он. — Бассейны охраняю. Если кто тонет — я кричу. Не прыгаю. Не умею. Тигран-бей знает. Говорит — ничего, кричи громко.

Я сидел на бордюре. С крышкой от термоса. С туркменским чаем — зелёным, горьким.

И думал о Деспине. Как она каждое четырнадцатое декабря клала хризантемы в море. О Тигране, который в девяносто третьем ушёл на лодке. О Мурате, который семь лет у моря — и боится воды.

— Хочешь, научу? — спросил я.

Мурат посмотрел на меня.

— Плавать?

— Плавать. Ночью. В бассейне. Когда никого нет. Ты всё равно тут до утра.

Мурат долго молчал.

— Пятьдесят лет, — сказал он. — Поздно.

— Мне один пастух говорил — поздно только для мёртвых. Остальным — можно.

Мурат засмеялся. Потом перестал.

— Зачем тебе? — спросил он.

Я подумал. Честно.

— Чтобы если кто-то будет тонуть ночью, — сказал я, — ты не только кричал.

Мурат смотрел на меня. Долго.

Потом кивнул.

Мы начали через неделю. В три часа ночи. Бассейн номер один — главный, с подсветкой. Голубая вода. Тишина.

Мурат стоял на бортике. В трусах — длинных, семейных, советских. Смотрел на воду. Как на колодец.

Я стоял в воде. По грудь. На мелкой стороне.

— Иди, — сказал я. — Тут неглубоко. Я держу.

Он спускался по лестнице двадцать минут. Ступенька за ступенькой. Держался за поручни так, что белели пальцы.

Когда вода дошла до груди — замер. Не дышал.

— Всё, — сказал я. — Ты в воде. Стоишь. Не тонешь.

Он стоял. Дрожал. Смотрел на меня.

— Я в воде, — сказал Мурат. Шёпотом. — Мать не поверит.

Через месяц он проплыл бассейн. Двадцать пять метров. Медленно, по-собачьи, задыхаясь. Но — проплыл.

Вылез на бортик на той стороне. Сел. Мокрый. Смеялся. Плакал.

Потом сказал — я позвоню маме. Сейчас.

Три часа ночи — в Марах шесть утра.

Он позвонил. С моего телефона — его не хватало на минуты. Говорил по-туркменски. Быстро. Громко. Я не понимал ни слова.

Потом протянул мне трубку.

— Она хочет тебе сказать, — сказал Мурат.

Я взял.

В трубке — женский голос. Старый. Мягкий. По-русски — плохо, с трудом, советский русский, школьный, сорок лет не говорила.

— Спасибо, — сказала она. — Сынок… плавает. Спасибо. Аллах… видит.

И заплакала.

Я отдал трубку Мурату.

Сидел на бортике бассейна в три часа ночи. Мокрый. Шестьсот десятый день.

И думал — что за это никто не платит. Ни Тигран. Ни турагентство. Ни гости.

Только старая женщина в Марах говорит «спасибо» на языке, который сорок лет не помнила.

Это — было больше, чем пятнадцать процентов с банана.

В шесть утра я стоял на пирсе.

Солнце ещё не встало. Небо над горами было серое, потом розовое, потом оранжевое. Море — тёмное, гладкое, сонное. Ни одного человека на пляже. Лежаки — в шесть рядов, пустые. Зонтики — сложены.

Тишина. Только чайки. И где-то далеко — муэдзин. Первый раз в жизни я слышал муэдзина. Голос — высокий, протяжный, плывущий над отелями, над пальмами, над морем. Из мечети в Кемере. Как дудук на армянской свадьбе в Ереване.

В шесть ноль пять на пирс пришли трое. Женщина в розовом — нет, в белом сарафане, без макияжа. Муж — в шортах и майке, с термосом. Дочь — без телефона. Сонная, в пижамных штанах.

Они встали рядом со мной. У перил. Молча.

В шесть двенадцать солнце вышло из-за гор.

Не медленно, как в Адлере, где оно вставало из моря. Сразу. Как будто кто-то включил свет. Горы стали золотыми. Море — розовым, потом золотым, потом синим. Белые отели вдоль берега загорелись, как свечи.

Женщина стояла у перил. Смотрела. Не дышала.

Муж открыл термос. Налил ей кофе. Протянул. Она не взяла. Смотрела на море.

Потом сказала — тихо, не мне, никому:

— Вот оно.

И взяла мужа за руку.

Я отошёл. На другой край пирса. Не мешать.

Сидел на досках. Свесив ноги над водой. Как на моле в Адлере. Только без удочки.

Шестьсот десятый день.

Первое утро в Турции.

Всё включено — кроме рассвета. Рассвет — бесплатный. И его никто не видит.

Кроме тех, кому кто-то сказал — приходите на пирс.

Глава 2. Всё включено

В девять утра у бассейного бара стояла очередь.

Я не поверил сначала. Подумал — за кофе. За соком. За мороженым — дети.

Нет. За пивом. За водкой. За «мохито». За ракы — турецкой анисовой водкой, которая в стакане со льдом становится белой, как молоко. Её называют «львиное молоко».

Двадцать человек. Мужчины в плавках, с животами, с золотыми цепочками. Женщины в купальниках, с пластиковыми стаканами. Подростки — тайком, через родителей.

За стойкой — бармен. Молодой, худой, смуглый. С бородкой. Наливал быстро, не глядя. Пиво — из крана. Водку — из бутылки с дозатором. «Мохито» — из кувшина, заранее намешанного. Улыбался. Говорил «пожалуйста» по-русски, с акцентом.

Я стоял у колонны и смотрел.

В голове — щёлкнуло. Как всегда. Как на ларьке на углу Будённовского. Как у бара в ресторане на Пушкинской.

Бутылки. Ряды. Бесплатно. Сколько хочешь. Никто не спросит. Никто не посмотрит. Все пьют.

Шестьсот десятый день.

Я отвернулся. Пошёл к морю.

Моя работа называлась «гест-рилейшн-менеджер». Тигран объяснил в первый вечер — на английском это звучит важно, а по сути — ты ходишь по отелю и решаешь проблемы, которые ещё не начались.

У меня был бейдж. «Maksim. Guest Relations. RU / EN». Английский у меня был плохой — школьный, ростовский, «зе тейбл из грин». Тигран сказал — неважно, тут девяносто процентов русские, остальные — немцы, а с немцами говорят по-немецки, у нас есть Гюнтер.

У меня была рация. На поясе. Шипела каждые пять минут — по-турецки, по-русски, по-английски. «Мистер Максим, ресепшен». «Максим, бассейн три». «Максим, рум четыреста двенадцать — проблема».

У меня была форма — белая рубашка с логотипом отеля, тёмно-синие брюки. Тигран сказал — в форме тебя видят. Без формы — ты просто русский с бородой, таких тут тысяча.

И у меня была одна задача. Тигран сформулировал её так:

— Чтобы гости уезжали и не писали «помойка».

Первый день я не решал проблем. Я смотрел.

Ходил по отелю. С утра до ночи. Бассейны. Пляж. Рестораны. Бары. Лобби. Аквапарк. Пирс. Спортплощадка. Детский клуб.

И видел.

Семья из Тюмени — у бассейна номер два. Папа пьёт пиво с девяти утра. Мама загорает и злится. Двое детей носятся по горкам. К обеду папа будет пьяный. К ужину — скандал. К завтрашнему утру мама напишет в интернет, что персонал не следит за безопасностью детей. Хотя проблема — не персонал.

Две подруги из Москвы — у бара на пляже. Тридцать лет. Без мужей. Пьют «мохито» и смотрят на аниматоров. К вечеру — будут на дискотеке. К ночи — с аниматорами. К утру — одна будет плакать в номере, вторая — злиться на первую.

Пожилая пара из Казани — у моря. Молчат. Не пьют. Смотрят на воду. Он держит её за руку. Сорок лет вместе, наверное. Им ничего не надо. Им хорошо. Им просто нужно, чтобы никто не мешал.

Подросток из Екатеринбурга — один, на пирсе, с телефоном. Пятнадцать лет. Родители — в баре. С утра. Он сидит на пирсе, смотрит в телефон, не купается. Ему скучно. Ему одиноко. Ему никто не сказал, что в двухстах метрах от пирса — подводная скала, и там рыбы, и если взять маску — можно смотреть час.

Я видел всех. Тысячу двести человек. Три секунды на каждого. К вечеру голова гудела, как у Ирмы после Миланской недели моды.

В полдень я подошёл к бармену у бассейна.

Его звали Ахмет. Двадцать четыре года. Курд. Из Диярбакыра — далеко на востоке Турции, у иракской границы. Три сезона в «Леда Паласе». Говорил по-русски хорошо — научился у гостей. Понимал всё. Особенно — что заказывают.

Я сел у стойки. Попросил воды.

Ахмет налил. Посмотрел на меня.

— Новый? — спросил он.

— Новый.

— Не пьёшь?

— Не пью.

Ахмет кивнул. Без удивления.

— Мой отец тоже не пьёт, — сказал он. — Он мусульманин. Строгий. Я — нет. Я пью. Немного. Но тут — нельзя. На работе. Тигран-бей выгонит.

Он посмотрел на очередь у стойки.

— Русские пьют много, — сказал Ахмет. — Я раньше думал — это шутка. Анекдот. Потом приехал сюда. Это не шутка.

Я смотрел на мужчину из Тюмени. Он подходил к стойке пятый раз. С десяти утра. Пиво.

— Ахмет, — сказал я. — Вот этот. В синих плавках. Пятый раз. У него двое детей на горках. Жена злая. К вечеру будет скандал.

Ахмет посмотрел на мужчину.

— И что? — спросил он. — Всё включено. Он заплатил. Он может пить сколько хочет.

— Может, — сказал я. — Но ты можешь наливать медленнее.

Ахмет посмотрел на меня.

— Медленнее?

— Медленнее. Не отказывать — просто медленнее. Пусть подождёт. Минуту. Две. Пока ждёт — посмотрит на детей. Может, пойдёт к ним. Может, жена подойдёт. Может, расхочется.

Ахмет долго смотрел на меня. Потом засмеялся.

— Ты как моя бабушка, — сказал он. — Она чай медленно наливала. Когда дед злой приходил. Говорила — пока чай льётся, злость уходит.

Когда мужчина в синих плавках подошёл в шестой раз, Ахмет наливал пиво две минуты. Медленно. С пеной. Сливал пену. Наливал снова. Улыбался. Извинялся — кран, мол, сломался.

Мужчина стоял у стойки. Ждал. Смотрел по сторонам.

Увидел детей. На горке. Младший — лет шести — махал ему рукой. «Папа! Смотри!» И съезжал с горки, визжа.

Мужчина смотрел.

Когда Ахмет наконец поставил перед ним пиво — мужчина взял. Посмотрел на стакан.

И пошёл к детям. С пивом. Но пошёл.

Выпил он его через час. Тёплым. Не допил.

Две подруги из Москвы — у пляжного бара — к вечеру были там, где я и думал.

На дискотеке. С аниматорами. Одна — с Ромой, высоким, загорелым, из Одессы. Вторая — одна. У стойки. С пятым «мохито».

Я видел.

В полночь первая ушла с Ромой. В сторону корпуса персонала.

Вторая осталась. Смотрела им вслед. Пила.

Потом заплакала.

Я подошёл. Сел рядом. На высокий табурет. Попросил у бармена воды.

Она посмотрела на меня. Мутно. Красные глаза. Тушь потекла.

— Вы кто? — спросила она.

— Максим. Гест-рилейшн.

— А, — сказала она. — Персонал. Вы тоже сейчас скажете — девушка, вам хватит?

— Нет.

Она удивилась.

— А что скажете?

Я подумал. Три секунды.

Тридцать два года. Москва. Офис — банк или страховая. Начальник отдела. Не замужем. Подруга — замужем, приехала «отдохнуть от мужа». Пригласила её — «за компанию». Она согласилась — потому что больше не с кем. Потому что дома — одна. Потому что надеялась — вдруг. Вдруг здесь.

А подруга — ушла с аниматором. В первый же вечер.

— Скажу, что вы приехали не за этим, — сказал я.

Она замерла.

— А за чем?

— За тем, чтобы кто-нибудь спросил, как вы, — сказал я. — Не на работе. Не подруга. Просто кто-нибудь. Как вы?

Она смотрела на меня. Долго.

Потом поставила стакан. Отодвинула.

— Плохо, — сказала она. — Мне — плохо. Тридцать два. Начальник отдела. Однушка в Химках. Кот. И подруга, которая взяла меня, чтобы было на кого оставить сумку на пляже.

Она засмеялась. Невесело.

— Вы первый, кто спросил, — сказала она. — За год. Как я.

Мы проговорили до двух. Я — с водой. Она — с водой тоже. Сама попросила, когда увидела мой стакан.

Про Москву. Про работу. Про кота — его зовут Бублик. Я засмеялся. Она не поняла почему. Я рассказал про Гошу Бубликяна. Она засмеялась тоже.

В два она встала.

— Спасибо, — сказала она. — Я пойду спать. Одна. И мне — нормально. Первый раз за вечер.

Она посмотрела на меня.

— Утром — пирс? — спросила она. — Вы ту женщину в розовом водили. Я видела.