Всё включено

— В шесть.

— Приду, — сказала она.

Пришла. В шесть. Одна. Без подруги.

Стояла у перил. Смотрела, как солнце выходит из-за гор.

Потом сказала — не мне, морю:

— Я поменяю работу. Когда вернусь. Давно хотела. Боялась.

Через год она прислала открытку. На адрес отеля. «Максиму, гест-рилейшн». Без обратного адреса. Только подпись — «Лена из Химок. И Бублик».

На открытке — Байкал. Зимний. Лёд, прозрачный, как стекло.

На обороте — три слова.

«Поменяла. Не боюсь».

Подростку на пирсе я принёс маску.

Взял в дайвинг-центре — там был турок Ферхат, весёлый, с бородой, он дал без вопросов. Маска, трубка, ласты.

Подошёл. Сел рядом на доски. Положил маску между нами.

Подросток посмотрел на маску. Потом на меня.

— Чё надо? — спросил он. По-екатеринбургски. Грубо.

— Ничего, — сказал я. — Там скала. Двести метров. Видишь — вода темнее? Под ней — рыбы. Синие, жёлтые, полосатые. Осьминог живёт. Ферхат говорит — его зовут Мустафа.

Подросток смотрел на воду. На тёмное пятно.

— Врёте, — сказал он. — Про осьминога.

— Может, вру, — сказал я. — Проверь.

Он смотрел на маску. Долго.

Потом взял. Надел. Посмотрел на меня через стекло — смешной, как рыба.

И прыгнул с пирса.

Он вернулся через два часа. Красный от солнца. Мокрый. С горящими глазами.

— Есть! — заорал он с воды, ещё не доплыв. — Есть осьминог! Я его видел! Он в дырке сидит! Под камнем! Мустафа!

Родители пришли за ним вечером. Из бара. Нашли его на пирсе. С Ферхатом. Ферхат учил его нырять с аквалангом — в бассейне, бесплатно, вечером, когда никого нет.

Папа посмотрел на сына. На маску. На Ферхата.

— Ты что, весь день тут? — спросил он.

— Весь день, — сказал сын. — Пап, я осьминога видел! Мустафу! Завтра пойдёшь со мной?

Папа смотрел на него. С пластиковым стаканом в руке.

Потом поставил стакан на перила пирса.

— Пойду, — сказал он.

В два часа ночи меня разбудила рация.

Туркмен Мурат — ночной охранник. Кричал по-русски, сбиваясь:

— Максим! Бассейн один! Человек! В воде! Не выплывает!

Я бежал от корпуса персонала. Босиком. В трусах и майке. Через парковку. Мимо мусорных баков. Мимо пальм.

Бассейн номер один — главный, большой, у ресторана. Подсветка голубая. Вода — светится.

В воде — человек. Лицом вниз. Не двигается.

Мурат стоял на бортике. Кричал. В воду не лез — не умел плавать, туркмены из пустыни не плавают, он потом сказал.

Я прыгнул.

Вода — тёплая, как суп. Хлорка — в глаза. Человек — тяжёлый. Огромный. Мужчина. Лет сорока пяти. Сто двадцать килограммов.

Я перевернул его. Лицом вверх. Потащил к бортику. Он не помогал. Висел, как мешок.

Мурат схватил его за руки. Мы вытащили вдвоём. На плитку. Мокрого. Белого.

Я проверил пульс. Есть. Дыхание — нет.

Лена. Склон. Мальчик под снегом. Отец Тенгиза на «Надежде». Вдох. Тридцать нажатий. Вдох.

На второй минуте он закашлялся. Вода хлынула изо рта. И — запах. Перегар. Такой густой, что меня затошнило.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. Мутно. Непонимающе.

— Ты кто? — спросил он. Хрипло.

— Максим. Гест-рилейшн.

— Чё?

— Неважно. Вы в бассейне тонули.

Он долго смотрел на меня. Потом засмеялся. Пьяно, хрипло, кашляя.

— Я? Тонул? Я мастер спорта по плаванию! Сургут! Чемпион области! Восемьдесят седьмой год!

Он попытался встать. Упал. Мурат поддержал.

Я сидел на плитке у бассейна. Мокрый. В трусах. Смотрел на него.

Чемпион области по плаванию. Восемьдесят седьмой год. Утонул в бассейне. В два часа ночи. Пьяный.

Как Витя-гитарист в Хосте. Как Коля — первый муж тёти Гали — в Дону. Как Яннис — нет, Яннис был трезвый.

Мурат увёл его в номер. Я остался.

Сидел у бассейна до рассвета. Голубая подсветка. Тёплая вода. Тишина.

В четыре утра погасили подсветку.

В пять — пришли уборщики. Турки, курды. Мыли плитку. Смотрели на меня. Ничего не говорили.

В шесть — я пошёл на пирс. Встречать рассвет.

Первые сутки в «Леда Паласе».

Один спасённый. Один осьминог. Одно пиво, налитое медленно.

И тысяча двести человек, которые завтра снова пойдут к бару в девять утра.

Всё включено.

Шестьсот десятый день кончился. Начался шестьсот одиннадцатый.

Я не выпил. Но я впервые понял, что здесь — будет труднее, чем на мосту.

На мосту я был один. А здесь — все пьют. Каждый день. С девяти утра. Бесплатно.

Слава был прав — видишь, во что превращаются. Каждый день.

Но Слава не сказал, что видеть это — тоже больно.

Глава 3. Тигран

Тигран жил в отеле. Не в номере для гостей — в маленькой комнате за кухней главного ресторана. Без окна. С раскладушкой, столом и сейфом. С иконой — армянской, Сурб Саркис на белом коне. И с фотографией на стене — чёрно-белой, выцветшей, в рамке.

На фотографии — дом. Двухэтажный, белый, с верандой. Сад. Мандариновые деревья. Море за ними. Женщина на веранде. Мужчина у калитки. Двое мальчишек на заборе.

— Сухуми, — сказал Тигран, когда я спросил. — Восемьдесят восьмой. Мать, отец, брат Ашот, я. Последнее лето, когда мы все вместе снялись у этого дома.

Он сказал это так, как говорят о погоде. Ровно. Без голоса.

Как Гром когда-то.

Про девяносто третий он рассказал через месяц. В конце сентября. Ночью. На пирсе.

Мы сидели на краю. Свесив ноги. Тигран курил — одну в день, как Ирма, он сказал, это последнее, что осталось от прежнего. Море было чёрным. Отели вдоль берега светились. С дискотеки доносилась музыка — тяжёлая, электронная, бессмысленная.

— Двадцать седьмое сентября, — сказал Тигран. — Ровно семнадцать лет назад. Сегодня.

Я молчал.

— Город брали, — сказал он. — Со всех сторон. Мы знали — неделю знали. Все уезжали. Кто мог. Через перевал, через горы. По морю — на кораблях, на лодках. Отец не хотел. Говорил — это мой дом, я его строил, я никуда не поеду. Пил. Неделю. Брат — тоже. С отцом. Они сидели на веранде и пили. Говорили — пусть приходят.

Он затянулся.

— Мать уехала двадцать пятого, — сказал Тигран. — На последнем корабле. В Сочи. Плакала. Звала нас. Отец не поехал. Брат не поехал. Я остался с ними. Мне было двадцать девять. Я думал — уговорю. Утром. Когда протрезвеют.

Он помолчал.

— Утром двадцать седьмого — стреляли уже на соседней улице, — сказал он. — Я разбудил отца. Он не встал. Пьяный. Я разбудил брата. Брат встал. Сказал — я возьму ружьё. Пошёл в сарай за ружьём.

Тигран смотрел на море.

— Я ждал, — сказал он. — У калитки. Пять минут. Десять. Брат не вышел из сарая. Отец не встал. А на соседней улице — уже кричали. Уже горело.

Он выбросил окурок в воду.

— Я ушёл, — сказал Тигран. — Один. Без них. К морю. Через сад. Через мандарины. На берегу — рыбак. Старик. Грузин. С лодкой. С мотором. Он ждал кого-то. Своих. Свои не пришли. Он посмотрел на меня. Сказал — садись. И мы пошли. В море. Ночью. Без огней. Двенадцать часов. До Турции. До Трабзона.

Он помолчал.

— Трапезунд, — сказал Тигран. — Деспинин Трапезунд. Гурам говорил — ты жил у гречанки, у которой предки оттуда. Её предки бежали оттуда — к нам. А я бежал от нас — туда. Сто лет разницы. Та же лодка.

Я сидел на пирсе. Не мог ничего сказать.

— Отца и брата я больше не видел, — сказал Тигран. — Через год мать узнала — оба погибли. В тот же день. Брат — в сарае. С ружьём. Отец — на веранде. Пьяный. Наверное, так и не проснулся.

Он помолчал.

— Я двадцать лет думаю — надо было тащить, — сказал он. — Силой. За шиворот. Отца — на себе. Брата — из сарая. Я был сильный, двадцать девять лет, я бы смог. А я ждал у калитки. Пять минут. Десять. Как будто они сами выйдут.

Он посмотрел на меня.

— Гурам говорил — тебя с моста мальчик снял, — сказал Тигран. — Пятнадцать лет. С фонариком.

— Снял.

Тигран кивнул.

— Он не ждал у калитки, — сказал он. — Мальчик. Он пошёл. Ночью. В метель. Нашёл. Сел рядом. Держал за руку.

Он встал. Отряхнул брюки.

— Я — ждал, — сказал Тигран. — Поэтому я не пью. Двенадцать лет. Чтобы если кто-то из моих будет на мосту — я не ждал у калитки. А шёл.

Про отель он рассказал на следующий день. В кабинете. Днём. Сухо. По-деловому.

«Леда Палас» принадлежал турецкому холдингу. Из Стамбула. Владельцы приезжали раз в год — смотрели цифры, уезжали. Тигран был генеральным менеджером. Восьмой год. До него — четыре менеджера за пять лет. Все воровали. Тигран — нет.

— Я единственный армянин на должности генерального менеджера на всём побережье, — сказал Тигран. — От Кемера до Аланьи. Двести отелей. Турки меня терпят, потому что я не ворую и у меня самые низкие жалобы. Если я начну воровать — меня выгонят в тот же день. Если жалобы вырастут — тоже.

Он показал мне таблицу. Персонал. Триста сорок человек.

Турки — двести. Из всех концов страны. Из Анталии, из Анкары, из Стамбула, из деревень в горах. Повара, официанты, горничные, садовники, охрана.

Курды — шестьдесят. С востока. Из Диярбакыра, из Вана, из Мардина. Бармены, уборщики, кухонные рабочие. Турки на них смотрели свысока. Курды на турок — исподлобья.

Русские — сорок. Аниматоры, гиды, менеджеры по работе с гостями. Из Москвы, из Питера, из Краснодара, из Ростова.

Украинцы — двадцать пять. Аниматоры, танцовщицы, массажистки. Из Херсона, из Одессы, из Николаева.

Остальные — туркмены, узбеки, азербайджанцы, грузины, молдаване. Охрана, разнорабочие.

— Вавилон, — сказал Тигран. — Шестнадцать языков. Девять религий. Четыре войны в прошлом. Курды и турки — война. Армяне и азербайджанцы — война. Грузины и абхазы — моя война. Русские и чеченцы — тоже есть у нас, два охранника из Грозного.

Он закрыл таблицу.

— И все работают, — сказал Тигран. — Вместе. Восемь лет. Ни одной драки.

— Как?

Тигран посмотрел на меня.

— Потому что все — беженцы, — сказал он. — Все откуда-то бежали. Кто от войны. Кто от нищеты. Кто от отца, который пьёт. Кто от мужа, который бьёт. Кто от себя. Здесь нет ни одного человека, который приехал, потому что ему хорошо дома.

Он помолчал.

— Беженцы не дерутся между собой, — сказал Тигран. — Они знают, что у всех за спиной — горит. У кого-то — Сухуми. У кого-то — Грозный. У кого-то — Диярбакыр. У кого-то — Нахаловка.

Он посмотрел на меня.

— У тебя — что горело? — спросил он.

Я подумал.

— Ателье на Садовой, — сказал я. — В двухтысячном. Портниха обожгла руки. Из-за меня.

Тигран кивнул.

— Значит, ты свой, — сказал он. — Тут все свои.

В октябре я понял, что он имел в виду.

На кухне главного ресторана подрались двое. Турок-повар и курд-посудомойщик. Из-за ножа — повар сказал, что курд украл. Курд сказал, что не крал. Повар ударил. Курд ответил.

Меня позвали — рация. Я прибежал. На кухне — крик, грохот, кастрюли на полу. Двое катаются по кафелю. Вокруг — двадцать человек. Турки — за повара. Курды — за посудомойщика. Сейчас начнётся.

Я не знал, что делать. Я не говорил по-турецки. Не говорил по-курдски.

И тут вошёл Тигран.

Он не кричал. Не разнимал. Встал в дверях кухни. Сказал одно слово. По-турецки. Тихо.

Все замерли.

Двое на полу — расцепились. Встали. Смотрели на Тиграна.

Тигран подошёл к повару. Что-то сказал. Повар опустил голову. Подошёл к посудомойщику. Что-то сказал. Посудомойщик опустил голову.

Потом Тигран подошёл к шкафу с ножами. Открыл. Достал нож — тот, из-за которого дрались. Большой, кухонный, с деревянной ручкой.

Положил на стол. Между ними.

Сказал что-то ещё.

Повар посмотрел на нож. Потом — на посудомойщика. Потом протянул руку.

Посудомойщик пожал.

Тигран ушёл.

— Что ты им сказал? — спросил я вечером. На пирсе.

Тигран курил свою одну.

— Первое слово — «беженцы», — сказал он. — По-турецки — «мюльтеджи». Я сказал — мюльтеджи. Все замолчали. Потому что все знают, что они — мюльтеджи.

Он выпустил дым.

— Повару я сказал — твой дед бежал из Салоник в двадцать третьем, — сказал Тигран. — Греки выгнали турок. Ему было пять лет. Его мать несла его на руках через горы. Он мне сам рассказывал. Пьяный, на Новый год.

Он помолчал.

— Посудомойщику я сказал — твой отец бежал из деревни под Мардином в девяносто пятом, — сказал Тигран. — Деревню сожгли. Он мне тоже рассказывал. Трезвый. В Рамадан.

Он посмотрел на меня.

— А потом положил нож между ними, — сказал Тигран. — И сказал — этот нож купил я. В девяносто шестом. На свои первые деньги. Когда пришёл в отель посудомойщиком. Армянин из Сухуми. Мюльтеджи. Этот нож — мой. Он не турецкий и не курдский. Он — беженский. Поделите.

Он выбросил окурок.

— Они пожали руки, — сказал Тигран. — Не потому что я начальник. А потому что я напомнил — откуда они. Когда человек помнит, откуда он, — он не бьёт другого человека, который оттуда же.

Я сидел на пирсе. Думал.

О Гураме. О тёте Асе. Об Ануш. О Вазгене, у которого сын не вернулся из Карабаха. О Рафике, у которого брат умер на руках под Степанакертом. О Деспине, чьих предков выгнали из Трапезунда. Об Ирме, которая сбежала с перрона. О матери, которая сбежала от отца. О себе — который сбегал от всех.

Мюльтеджи. Все.

— Тигран, — сказал я. — А я — откуда?

Тигран посмотрел на меня. Долго.

— Ты — с Нахаловки, — сказал он. — Гурам говорил. Там тоже горело. Не дома. Внутри. У всех. Отцы пили, матери уходили, дети катали тележки на рынке.

Он встал.

— Это тоже война, — сказал Тигран. — Тихая. Без стрельбы. Двадцать лет. Но — война. Вы все оттуда — беженцы. Ты, Гоша твой, мальчик твой из детдома. Все.

Он пошёл по пирсу к берегу. Остановился.

— Гурам говорит — ты всю жизнь убегал, — сказал Тигран. — От всех. Первым.

— Убегал.

Тигран кивнул.

— Беженцы всегда убегают, — сказал он. — Это не стыдно. Стыдно — не остановиться, когда добежал. Когда уже нет пожара. Когда уже можно жить. А ты всё бежишь. По привычке.

Он ушёл.

Я сидел на пирсе. Смотрел на море. Чёрное. Огромное.

И думал — я добежал?

Не знал.

Но фиалка на подоконнике в комнате над мусорными баками — пустила новый лист. Четвёртый. Маленький. Светлый.

Я увидел его утром. Когда поливал.

В воскресенье.

Глава 4. Анимация

Но с Оксаной я познакомился раньше — на третий день после приезда.

Я стоял у сцены амфитеатра. Вечер. Девять часов. Шоу — «Ночь в Стамбуле». Аниматоры в костюмах — шаровары, тюрбаны, покрывала с блёстками. Танец живота. Факиры. Фокусник. Музыка — громкая, восточная, из колонок, которые хрипели на басах.

В амфитеатре — пятьсот гостей. С коктейлями. Хлопали, свистели, снимали на телефоны.

Я смотрел не на сцену. На аниматоров.

Двенадцать человек. Девять девушек, трое парней. Молодые — девятнадцать, двадцать, двадцать два. Из Украины, из России, из Казахстана. Улыбались. Танцевали. Работали.

И я видел. Три секунды на каждого.

Девушка во втором ряду — устала до смерти, двенадцатый час на ногах, улыбка держится на одних мышцах. Парень-факир — боится огня, каждый раз, когда подносит факел ко рту, — сжимается. Девушка с краю — плачет. Не видно, на ней покрывало. Но я видел. Плечи.

И та, что в центре. Ведущая. Без костюма — в чёрном, с микрофоном. Невысокая, крепкая, с короткими тёмными волосами. Командовала остальными — взглядом, кивком, движением руки. Как дирижёр.

Она повернулась. Посмотрела прямо на меня. Через всю сцену. Через пятьсот человек.

И я понял, что она меня видит. Как я её.

После шоу она нашла меня за кулисами.

Подошла. Встала близко. Сантиметров тридцать. Посмотрела снизу вверх — она была ниже меня на голову.

— Ты, — сказала она. — Новый. Русский. С бородой. Гест-рилейшн.

— Я.

— Ты три дня смотришь на моих девочек, — сказала она. — На каждом шоу. Стоишь у сцены. Как в магазине. Как на рынке. Выбираешь.

Я замер.

«Вы смотрите на людей так, как будто прицениваетесь. Это неприятно. Перестаньте, пожалуйста».

Травмпункт на Будённовском. Одиннадцать лет назад.

«Ты на меня смотришь, как будто покупаешь. Перестань».

Прокат в Красной Поляне. Пять лет назад.

Каждая женщина, которая что-то значила, — говорила мне это. Первыми словами.

— Я не выбираю, — сказал я.

— Выбираешь, — сказала она. — Я видела таких. Каждый сезон — новый менеджер. Русский. Стоит у сцены. Смотрит. Потом подходит к самой молодой. Говорит — ты талантливая, хочешь, помогу. Через неделю она у него в номере. Через месяц — плачет. Через два — уезжает домой. Без денег. Без контракта.

Она смотрела на меня. Карими глазами. Злыми.

— Я — Оксана, — сказала она. — Руководитель анимации. Это мои девочки. Я их сюда привезла. Из Херсона, из Николаева, из Одессы. Я их матерям обещала — привезу обратно. Целыми. Если ты к любой из них подойдёшь — я тебе…

Она не договорила. Не надо было.

— Девушка с краю, — сказал я. — Третья справа. В синем покрывале. Она плакала. Всё шоу. Под покрывалом.

Оксана замолчала.

— Факир, — сказал я. — Парень. Он боится огня. Каждый раз сжимается. Когда-нибудь обожжётся. Не потому что неумелый — потому что боится. Страх делает руки медленными.

Оксана смотрела на меня.

— Девушка во втором ряду, — сказал я. — Двенадцатый час на ногах. Улыбка — на мышцах. Если ещё неделю так — упадёт. Посреди шоу.

Оксана долго молчала.

Потом сказала — тихо, по-другому:

— Настя. В синем. Ей девятнадцать. Мать в Херсоне в больнице. Позвонили сегодня утром. Инсульт. Она не может уехать — контракт, неустойка. Она танцует и плачет.

Она помолчала.

— Факира зовут Дима, — сказала она. — Из Николаева. Он раньше не боялся. Месяц назад — обжёгся. На тренировке. Лицо. Немного. С тех пор — боится. Но работает. Потому что деньги нужны. Брат в тюрьме, адвокат.

Она посмотрела на меня.

— Во втором ряду — Лиза, — сказала Оксана. — Двадцать лет. Из Одессы. Она работает за двоих — за себя и за Катю, которая уволилась. Я не могу найти замену. Середина сезона.

Лиза.

Я вздрогнул. Оксана заметила.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — сказал я. — Имя.

Мы стояли за кулисами. В темноте. Вокруг — костюмы на вешалках, реквизит, коробки. Пахло потом, гримом, дешёвыми духами.

Оксана смотрела на меня. Долго.

— Ты видишь, — сказала она. Не спросила.

— Вижу.

— Как?

Я подумал.

— Не знаю, — сказал я. — С детства. На рынке научился. Тележку катал. Надо было знать, кто купит, кто украдёт, кто заплатит. За три секунды.

Оксана кивнула.

— И что ты с этим делаешь? — спросила она.

Я подумал. Честно.

— Раньше — продавал, — сказал я. — Людей. Девочек. В Москве. Модельное агентство. Видел, кто выдержит Милан, кто нет. Продавал тех, кто выдержит.

Оксана смотрела на меня.

— А сейчас?

— А сейчас — говорю, — сказал я. — Им. Что вижу. Не про них. Им.

Она долго молчала.

— Насте скажешь? — спросила Оксана. — Что видишь?

— Если разрешишь.

Оксана посмотрела на меня. Удивлённо.

— Ты спрашиваешь разрешения?

— Это твои девочки, — сказал я. — Ты их матерям обещала.

Я не стал говорить Насте, что вижу. Она и так знала, что плачет.

Я пошёл к Тиграну.

Ночью. В его комнату за кухней. Постучал.

Тигран открыл. В майке. С очками в руке. Сонный.

Я рассказал. Про Настю. Про мать в больнице. Про контракт. Про неустойку.

Тигран слушал. Не перебивал.

Потом спросил:

— Сколько неустойка?

— Не знаю. Оксана говорит — восемьсот долларов.

Тигран надел очки.

— Неустойку платит не она, — сказал он. — Неустойку платит агентство, которое её прислало. Если отель расторгает контракт по причине — форс-мажор, семейные обстоятельства, — агентство не платит ничего. Отель — тоже. Это в контракте. Пункт четырнадцать. Мелким шрифтом. Никто не читает.

Он посмотрел на меня.

— Ты читаешь контракты? — спросил Тигран.

Я подумал о бумагах Аллы Викторовны. О поручительстве на Пушкинской. О договоре займа с Арсеном — первом, который я прочитал.

— Учусь, — сказал я.

Тигран кивнул.

— Завтра утром, — сказал он. — Я подпишу. Форс-мажор. Она уедет в обед. Самолёт в Херсон через Киев. Отель оплатит билет. Это тоже в контракте. Пункт шестнадцать.

Он посмотрел на меня.

— Я восемь лет подписываю такие бумаги, — сказал Тигран. — Никто не приходит и не говорит. Девочки плачут под покрывалами. Менеджеры не видят. Или видят — и молчат.

Он закрыл дверь.

Настя улетела на следующий день. В обед. Оксана провожала её до автобуса.

Я стоял у входа в лобби. Не подходил. Смотрел.

Настя села в автобус. Посмотрела в окно. На Оксану. Потом — на меня. Не знала, кто я. Просто посмотрела.

Автобус уехал.

Оксана подошла ко мне. Встала рядом.

Молчала. Долго.

Потом сказала:

— Тигран сказал — ты пришёл к нему ночью. Сказал — пункт четырнадцать.

— Он сам сказал про пункт.

— Но ты пришёл, — сказала Оксана. — Ночью. Из-за девочки, которую не знаешь.

Она посмотрела на меня. Снизу вверх.

— Я тебя неправильно прочитала, — сказала она. — Вчера. За кулисами. Я думала — ты выбираешь.

— Я выбирал, — сказал я. — Раньше. Ты не ошиблась. Ты просто опоздала на десять лет.

Оксана засмеялась. Коротко. Хрипло. Неожиданно.

— Херсонская привычка, — сказала она. — Сначала бьём, потом разбираемся.

В тот вечер, после шоу, она подошла снова. За кулисами.

— Факир, — сказала Оксана. — Дима. Что делать?

Я подумал.

— Пусть не глотает огонь, — сказал я. — Пусть жонглирует. Факелами. Не ко рту — в воздух. Это тоже красиво. И не страшно. Страх уйдёт — может, вернётся к огню. Сам.

Оксана кивнула.

— А Лиза? Во втором ряду?

— Дай ей выходной. Завтра. Целый день. Я поговорю с Тиграном — пусть из другого отеля пришлют замену на один вечер. У него брат в Аланье, в отеле. Гурам говорил.

Оксана смотрела на меня.

— Ты две недели здесь, — сказала она. — Нет, три дня. А уже знаешь, у кого брат в Аланье.

— Я слушаю, — сказал я. — Это вторая половина. Видеть — половина. Слушать — вторая.

Оксана долго смотрела на меня.

Потом протянула руку.

— Оксана Гриценко, — сказала она. — Херсон. Тридцать один. Руководитель анимации. Шестой сезон.