Сезон

— Не уйду.

— Ирина передаёт привет, — сказал он. — И я. И вот ещё что. Я на льду теперь. Как тогда. Под Старочеркасской. Только теперь со мной она. Сидим, ждём. Я ей сказал — помнишь, ты меня на льду обманул, сынок? Глаз не отвёл. Она смеётся. Говорит — он и меня так обманывал. Каждый день. По три секунды.

Я засмеялся. И заплакал одновременно.

— Не плачь, — сказал Арсен. — Мужчины на Новый год не плачут. Только армяне. Ты не армянин.

— Я крёстный армянина.

Арсен помолчал.

— Значит, можно, — сказал он. — Немножко.

И повесил трубку.

В полночь Деспина Николаевна резала пирог.

По обычаю — первый кусок святому Василию. Второй — дому. Третий — бедным. Потом — по старшинству. Ей. Тёте Асе. Ануш. Биму. Славе. Гураму. Мне. Давиду. Последний кусок — Яннису. Его положили на тарелку у фотографии.

Каждый разломил свой кусок. Искали монету.

У Деспины — нет. У тёти Аси — нет. У Бима — нет. У Славы — нет. У Гурама — нет. У Давида — нет, он расстроился до слёз, Гурам обещал ему купить велосипед.

Я разломил свой кусок.

В тесте блеснула фольга.

Я развернул её. На ладони лежала монета. Серебряная, потемневшая. Царская. Николай Второй в профиль. Из Трапезунда. Сто лет.

В комнате стало тихо.

Деспина Николаевна смотрела на монету у меня на ладони. Долго. Потом подняла глаза на меня.

— Восемнадцать лет, — сказала она. — Восемнадцать лет я пеку пирог. И кладу монету. И восемнадцать лет она мне достаётся. Или моим гостям. Чужим. Которые приходят на один вечер и уходят.

Она подошла ко мне. Взяла мою руку с монетой. Сжала мои пальцы вокруг неё.

— А сейчас — тебе, — сказала она. — Не случайно. Я не верю в случайно. Это Яннис. Он решил.

— Что решил?

Деспина Николаевна долго смотрела на меня светлыми глазами.

— Что ты успеешь, — сказала она. — То, что он не успел. Сказать. Сделать. Вернуться.

Гости разошлись в три. Слава ушёл последним — помогал мыть посуду. На пороге пожал мне руку. Крепко, по-лётчицки.

— Сто тридцать шестой, — сказал он. — С Новым годом, Максим. Четверг — не забудь.

— Не забуду.

Он ушёл в темноту, в лётной куртке, под мелким тёплым дождём.

Деспина Николаевна позвала меня в дом. Открыла старый сундук в спальне. Деревянный, кованый, привезённый, как она сказала, ещё из Казахстана. Достала свёрток.

Свитер. Толстый, шерстяной, тёмно-синий. Рыбацкий, с высоким горлом, вязаный косами. Потёртый на локтях. Пахнущий нафталином и — чуть-чуть, совсем немного — морем и табаком.

— Яннис, — сказала она. — Его. Я вязала в семьдесят девятом. Он в нём в море ходил. В тот день — не надел. Жарко, сказал. Декабрь, а ему жарко. Пил накануне. Кровь горела.

Она протянула мне свитер.

— Носи. Зимой на моле холодно. Ветер. Он тебя согреет. Он хороший был. Только пил.

Я взял свитер. Надел. Он был мне чуть велик в плечах — Яннис был крупнее. Но длина — точно. Как будто вязали на меня.

Деспина Николаевна посмотрела на меня в свитере. И я увидел, как у неё дрогнул подбородок. Впервые за четыре месяца.

— Иди спать, — сказала она. — Утром в храм. Первое января. Яннису свечку поставим. И тебе — за сто тридцать шесть.

Я лёг в летней кухне в свитере Янниса. Монета лежала на столе, рядом с конвертом с одной фразой и медведем с голубым бантом.

Маршал спал у меня в ногах. Не на подоконнике — в ногах. Первый раз.

За окном шёл дождь. Море шумело ровно, спокойно, после шторма.

Я думал о том, что у меня есть монета на удачу. Что удача — это когда успел. Что Деспина Николаевна не крикнула восемнадцать лет назад. Что Наталья Сергеевна сказала «ошиблись номером». Что Арсен двадцать три года ставил второй стульчик.

И что я не знаю, куда и когда мне нужно успеть.

Но монета лежала на столе. Серебряная. Сто лет.

Значит — когда-нибудь узнаю.

Глава 7. Красная Поляна

В январе Гурам отправил меня в горы.

— У двоюродного брата прокат, — сказал он. — Лыжи, сноуборды, ботинки. В Красной Поляне. Зимой там сезон, как у нас летом. Ему человек нужен. Продавать умеет, моторы чинит, не пьёт. Ты.

— А склад? Лежаки?

— Лежаки подождут, — сказал Гурам. — Они деревянные. Им всё равно. А тебе в ангаре одному — нельзя. Я видел, как ты на ящик смотрел.

Он знал. Он всё знал. Как Арсен. Как Ирма. Почему-то люди, которые знали обо мне всё, всегда оказывались рядом в нужный момент.

Красная Поляна в две тысячи пятом была деревней.

Не курортом, как через десять лет, когда к Олимпиаде её перестроят в стекло и бетон. Деревней. Старой, эстонской — её основали эстонские переселенцы в девятнадцатом веке. Деревянные дома с резными наличниками. Сады с хурмой и грецкими орехами. Козы на улицах. Речка Мзымта — бирюзовая, ледяная, бешеная — грохочет по камням. И горы. Со всех сторон. Белые, острые, огромные. Как будто кто-то поставил вокруг деревни стены из облаков.

Канатная дорога была одна. Старая, советская, «Альпика-Сервис». Кресельная, на двоих, без защиты от ветра. Поднималась медленно, скрипела, раскачивалась. Наверху — склоны. Немного трасс, немного людей. Москвичи с дорогими лыжами, местные мальчишки на самодельных санках, пара иностранцев, которые не понимали, куда попали.

Прокат брата Гурама, Левана, стоял у нижней станции канатки. Деревянный сарай с вывеской «ПРОКАТ ЛЫЖ. LEVAN. SKI RENT». Внутри — стеллажи с лыжами, ботинками, палками, шлемами. Пахло воском, мокрой шерстью и мандаринами — Леван ел их килограммами.

Леван оказался полной противоположностью Гурама. Тихий, худой, в очках, бывший учитель физики из Гагры. Ещё один бывший учитель. Я начинал думать, что учителя — главная рабочая сила постсоветского юга.

— Ты продавать умеешь? — спросил Леван тихо.

— Умею.

— А кататься?

— Нет. Никогда не стоял на лыжах.

Леван снял очки. Протёр. Надел.

— Плохо, — сказал он. — Как продавать то, чего не знаешь? Надо научиться. Я договорюсь с инструктором.

Инструктора звали Лена.

Она пришла в прокат на следующее утро, в восемь, когда я раскладывал на прилавке ботинки. Распахнула дверь, впустив снег и ветер. Остановилась на пороге.

Невысокая. Крепкая. В красном горнолыжном костюме, потёртом, видавшем виды. Короткие тёмные волосы, торчащие из-под шапки. Лицо обветренное, загорелое — зимним загаром, только вокруг глаз белые круги от маски. Нос облупленный. Глаза — карие, насмешливые, быстрые.

Она посмотрела на меня. Три секунды.

И я увидел, что она меня читает. Так же, как я её. Не так умело, как Ирма, — по-другому. По-спортивному. Как читают соперника на старте.

— Это ты, что ли, москвич? — спросила она.

— Я ростовский.

— Леван сказал — москвич.

— Я в Москве три года жил. Но я ростовский.

Она подошла к прилавку. Посмотрела на мои руки. На шрам. На свитер Янниса.

— Ты на меня смотришь, как будто покупаешь, — сказала она. — Перестань. Я не продаюсь. Я учу. Двести рублей в час. Леван платит. Ты — учишься. Всё.