Сезон

Александр Доброяров

Сезон

Часть первая. Мол

Глава 1. Адлер

В Адлере поезд стоит двенадцать минут. Это последняя станция. Дальше — граница. Дальше — Абхазия, море и горы, которые уходят в небо так круто, будто кто-то их поставил вертикально и забыл положить.

Я вышел на перрон первого сентября две тысячи четвёртого года в одиннадцать утра. С рюкзаком. С коробкой, перевязанной бечёвкой. С удочкой в коричневой бумаге. С переноской, из которой торчала серая одноглазая морда.

И остановился.

Потому что на меня обрушился воздух.

Я не знаю, как ещё это описать. В Москве воздух был серый, плотный, пах бензином и пылью. В Ростове — степью, рыбой и рынком. А здесь — здесь воздух был влажный, тёплый, тяжёлый, как мокрое полотенце. И пах сразу всем: морем, солью, водорослями, эвкалиптом, хвоей, магнолиями, жареной кукурузой, шашлыком, дизелем, гниющими персиками и чем-то сладким, цветочным, чему я не знал названия.

Я стоял на перроне и дышал. Как будто три года не дышал. Как Фёдор Ильич, когда вылез из подлодки на палубу.

Маршал в переноске чихнул.

У вокзала стояли таксисты. Десяток. Все одинаковые — смуглые, в спортивных штанах, с золотыми зубами, с ключами на пальце. Они кричали: «Такси! Такси! Сочи, Хоста, Красная Поляна, Гагра! Дёшево!» И хватали приезжих за чемоданы.

Я прошёл мимо них. У меня было сто долларов. На такси — не на что.

За вокзалом начинался рынок. Маленький, пёстрый, шумный. Как Центральный в Ростове, только меньше и ярче. Персики, инжир, хурма, мандарины — ещё зелёные. Чурчхела на верёвках, как бусы. Аджика в банках. Сыр сулугуни, копчёный, косичками. Мёд. Вино в пластиковых бутылках из-под «Колы» — домашнее, «Изабелла», красное, как кровь.

Я посмотрел на вино. Долго.

Потом отвернулся.

Четырнадцатый день.

Жильё я искал три часа.

В Адлере в сентябре сдавали всё. Комнаты, сараи, веранды, гаражи, курятники, переделанные в «номера». На каждом заборе висела табличка: «Сдаю комнату. Рядом море». На каждом углу стояли бабки с картонками: «Жильё у моря, недорого».

Но всё было дорого. Сентябрь — бархатный сезон. Москвичи приезжают с детьми, у которых каникулы кончились, но родители решили, что школа подождёт. Комнату у моря за сто долларов в месяц не сдавал никто. За сто долларов в неделю — может быть. За сто в сутки — легко.

К трём часам дня я дошёл до самого конца Адлера. Туда, где кончались санатории, кончались кафе, кончались пляжи с лежаками. Где начинался старый рыбацкий посёлок — низкие домики за заборами из ракушечника, виноградники, сети на кольях, перевёрнутые лодки во дворах. Где пахло не шашлыком, а рыбой и смолой.

У последнего дома перед морем, на лавочке под огромной шелковицей, сидела старуха.

Маленькая, сухая, в чёрном платье и чёрном платке. Лицо — тёмное от солнца, в глубоких морщинах, как кора старого дерева. Глаза — неожиданно светлые, серо-голубые. Она чистила рыбу. Мелкую, серебристую. Быстро, ловко, ножом с деревянной ручкой. Чешуя летела во все стороны и блестела на солнце.

Рядом с ней на лавочке сидел кот. Рыжий, толстый. Ел рыбьи головы.

Маршал в переноске зашипел.

Рыжий кот поднял голову. Посмотрел на переноску. На Маршала. Встал. Выгнул спину.

Старуха посмотрела на котов. Потом на меня.

— Твой? — спросила она. С акцентом. Не кавказским. Каким-то другим. Мягким, певучим.

— Мой.

— Одноглазый, — сказала старуха. — Воевал?

— За чужих котят.

Старуха перестала чистить рыбу. Посмотрела на меня внимательнее.

— Комнату ищешь? — спросила она.

— Ищу. Но у меня сто долларов. На месяц. Больше нет.

Старуха смотрела на меня. Светлыми глазами. Как Клавдия Ивановна. Как Фира. Как все старые женщины, которые видели слишком много, чтобы им можно было врать.

— Пить будешь? — спросила она.

— Не буду. Четырнадцатый день.

— Четырнадцатый, — повторила старуха. — Мой муж бросал сорок раз. Каждый раз — четырнадцатый день. На пятнадцатый — опять.

Она воткнула нож в доску.

— Комната есть, — сказала она. — За домом. Летняя кухня. Там кровать, стол, плитка. Туалет во дворе. Душ — шланг, вода холодная. Сто долларов — до весны. С условием.

— Каким?

— На пятнадцатый день — уйдёшь, — сказала старуха. — Если выпьешь. Сразу. Без разговоров. Я сорок лет на это смотрела. Больше не буду.

Её звали Деспина Николаевна Панаиди. Понтийская гречанка. Ей было семьдесят два года.

Её семья приехала на Черноморское побережье из Трапезунда, из Турции, в девятнадцатом веке — греки бежали от турок, селились по всему побережью от Новороссийска до Сухуми. Табак, виноград, рыба. В тридцать седьмом её отца забрали. В сорок девятом всю семью выслали в Казахстан — Сталин не доверял грекам. Она вернулась в Адлер в пятьдесят шестом, двадцатичетырёхлетней. Вышла замуж за рыбака. Тоже грека. Янниса.

Яннис ушёл в море в декабре восемьдесят шестого. Шторм. Баркас нашли через неделю, у Пицунды, перевёрнутым. Яннис — не нашли.

— Он пил, — сказала Деспина Николаевна, когда показывала мне летнюю кухню. — Сорок лет пил. Бросал. Опять пил. В тот день — не пил. Трезвый ушёл. Я потом думала — лучше бы пьяный. Пьяный бы не пошёл, проспал бы. А трезвый — пошёл. Сети проверить. Шторм шёл. Все знали. Он пошёл.

Она открыла дверь летней кухни.

Маленькая комната. Беленые стены. Железная кровать с панцирной сеткой. Стол, покрытый клеёнкой в клетку. Электроплитка. Табуретка. На стене — икона, тёмная, греческая, с золотым фоном. И фотография в рамке: молодой мужчина с усами, в тельняшке, на фоне баркаса. Смеётся.

— Яннис, — сказала Деспина Николаевна. — Пусть висит. Он тебе не помешает. Он хороший был. Только пил.

Окно выходило на море. Прямо на море — за забором из ракушечника, за грядкой помидоров, за двумя перевёрнутыми лодками начиналась галька, а за галькой — вода. Синяя. До горизонта.

Я поставил переноску на пол. Открыл.

Маршал вышел. Медленно. Огляделся. Понюхал воздух. Подошёл к окну. Запрыгнул на подоконник.

И лёг. Мордой к морю. Как у Клавдии Ивановны лежал мордой во двор.

Деспина Николаевна посмотрела на кота.

— Остаётся, — сказала она. — Хорошо. Коты знают, где жить.

Вечером я пошёл на мол.

Адлерский мол — длинная бетонная стрела, уходящая в море метров на двести. С маяком на конце. Белым, невысоким, с красной полосой. По вечерам на молу сидели рыбаки. Десятки. Старики, мужики, мальчишки. С удочками, с вёдрами, с термосами. Молча. Спиной к берегу. Лицом к морю.

Я развернул коричневую бумагу. Достал удочку.

Старую, бамбуковую, складную. С потрескавшимся лаком. С потёртой катушкой. С ручкой, обмотанной изолентой. Удочку отца Арсена, с Севана.

Собрал. Колена вошли друг в друга туго, со скрипом. Катушка заскрежетала, когда я её крутанул.

Рядом со мной на бетоне сидел старик. В кепке, в выцветшей рубашке, босиком. Загорелый до черноты. С удочкой — длинной, современной, японской. Он посмотрел на мою.

Потом на меня.

— Это что? — спросил он.

— Удочка.

— Вижу, что не швабра. Откуда?

— С Севана. Армения. Ей лет пятьдесят.

Старик протянул руку. Я дал ему удочку. Он повертел её. Подёргал катушку. Посмотрел на кольца. Провёл пальцем по бамбуку.

— Хорошая, — сказал он. — Старая. На форель делали. Здесь кефаль. Кефаль хитрее форели. Но и эта возьмёт. Если не дёргаться.

Он вернул мне удочку.

— Наживка есть?

— Нет.

Старик полез в ведро. Достал горсть чего-то серого, липкого. Тесто. С запахом хлеба и анисового масла.

— На, — сказал он. — Катай шарик. С горошину. Насаживай. Закидывай вон туда, где вода темнее. Там кефаль ходит. И сиди.

— Сколько?

Старик пожал плечами.

— Сколько надо, — сказал он. — Кефаль не любит, когда спешат.

Я закинул. Неловко. Леска запуталась, крючок зацепился за бетон, поплавок шлёпнулся в метре от мола. Старик молча наблюдал. Потом показал — как держать, как замахиваться, как отпускать леску.

Со второго раза поплавок лёг туда, где вода темнее.

И я сел.

На тёплый бетон. Свесив ноги над водой. С бамбуковой удочкой в руках. Рядом со стариком в кепке, которого не знал.

Солнце садилось. Прямо в море. Огромное, красное, медленное. Небо горело — оранжевым, розовым, лиловым. Вода стала золотой. По ней бежала дорожка — от горизонта прямо ко мне, к молу, к поплавку.

Чайки кричали.

Поплавок лежал на воде. Красно-белый. Неподвижный.

Я смотрел на него.

Минуту. Пять. Десять.

Поплавок не двигался.

Я начал дёргаться. Внутри. Мысли. Сто долларов. Нет работы. Тамара. Ирма. Эля. Шаховской. Гром. Билборды. Медведь в рюкзаке. Наталья Сергеевна: «Ошиблись номером». Вытрезвитель. Бутылки в раковине. Клавдия Ивановна в гробу — лёгком, как пустом.

Мысли неслись, как поезд под горку. Без тормозов.

А поплавок лежал на воде. Неподвижный.

— Не думай, — сказал старик рядом. Не поворачивая головы.

— Что?

— Ты думаешь, — сказал он. — Громко. Кефаль слышит. Она чувствует, когда на моле кто-то думает. Уходит.

— Как не думать?

Старик пожал плечами.

— Смотри на поплавок, — сказал он. — Только на него. Как будто больше ничего нет. Ни берега. Ни Москвы. Ни баб. Ни денег. Только поплавок. И вода.

Я посмотрел на поплавок.

Красно-белый. На золотой воде.

Только он.

Я не знаю, сколько прошло времени. Солнце село. Небо стало фиолетовым, потом синим, потом тёмным. На маяке зажёгся огонь. Рыбаки вокруг доставали фонарики.

А я смотрел на поплавок.

И мысли — ушли. Не сразу. Медленно. Как вода уходит в песок. Сначала Москва. Потом Эля. Потом Гром. Потом билборды. Потом даже Ирма. Даже Ростов.

Остался только поплавок. И вода. И тёплый бетон. И старик рядом, который тихо дышал.

И я понял, что впервые за много лет — может быть, впервые с двенадцати лет, с той двери в прихожей на Нахаловке — я никуда не бегу.

Сижу.

Просто сижу.

Поплавок дёрнулся.

Чуть-чуть. Еле заметно. Как будто кто-то тронул его снизу пальцем. И замер.

Я рванул удочку вверх.

Крючок вылетел из воды. Пустой. Без наживки. Тесто съели.

— Рано, — сказал старик. — Она пробовала. Не взяла ещё. Ты дёрнулся.

«Кто первый дёрнется — тот и проиграл».

Я сидел на моле с пустым крючком и смеялся. Тихо. Сам над собой.

Пятьдесят лет назад отец Арсена говорил это сыну на Севане. Арсен не слушал пятьдесят лет. А я — не слушал пять минут. И проиграл кефали.

Старик достал ещё теста. Протянул мне.

— Ещё раз, — сказал он. — Кефаль не обижается. Она глупая. Вернётся.

Я скатал шарик. Насадил. Закинул.

Сел.

И стал ждать.

В тот вечер я ничего не поймал. Ни одной рыбы. Поплавок дёргался ещё трижды. Трижды я дёргался раньше. Трижды крючок вылетал пустым.

Но когда я шёл домой по тёмному берегу, с удочкой на плече, мимо перевёрнутых лодок, под шум прибоя, — я впервые за пятнадцать дней не думал о выпивке.

Ни разу. За весь вечер.

Деспина Николаевна сидела на лавочке под шелковицей. В темноте. Ждала.

— Поймал? — спросила она.

— Нет.

— Пил?

— Нет.

Она кивнула.

— Пятнадцатый день, — сказала она. — Яннис на пятнадцатый всегда начинал. Посмотрим.

И ушла в дом.

А я лёг на железную кровать в летней кухне. Маршал спал на подоконнике, мордой к морю. С фотографии на стене смеялся Яннис в тельняшке.

За окном шумело море. Ровно, тяжело, спокойно. Как дыхание кого-то очень большого.

Я уснул через пять минут. Первый раз за много лет — без снов.

Глава 2. Кефаль

Старика на моле звали Бим.

Не по паспорту — по паспорту он был Борис Ильич Мельников. Но Бимом его звали весь Адлер. Потому что тридцать лет он был клоуном. В Сочинском цирке, в Ростовском, в Московском на Цветном. Белый клоун. Бим. А его напарник, рыжий, — Бом. Бом умер в девяносто восьмом. Бим ушёл из цирка в тот же год. Сказал, что без Бома смешить не может.

Теперь он рыбачил. Каждый день. С рассвета до темноты. На одном и том же месте — на молу, у третьего фонаря от маяка.

— Клоун и рыбак — одна профессия, — сказал он мне на второй вечер. — Оба ждут. Клоун ждёт, когда засмеются. Рыбак — когда клюнет. Если поторопишься — ни смеха, ни рыбы.

Я приходил к третьему фонарю каждый вечер. Бим не прогонял. Делился тестом. Показывал. Молчал.

На третий вечер я снова ничего не поймал. На четвёртый — тоже. На пятый у меня клюнуло четыре раза, и четыре раза я дёрнулся раньше времени.

Бим на пятый вечер поймал одиннадцать кефалей. Не глядя на поплавок. Разговаривая со мной о Карандаше и Никулине.

— Как вы видите? — спросил я. — Вы же не смотрите.

— Я не вижу, — сказал Бим. — Я чувствую. Через удочку. Через руки. Кефаль — она когда подходит, вода меняется. Чуть-чуть. Леска натягивается по-другому. Это не видно. Это слышно руками.

— Как этому научиться?

— Перестань смотреть, — сказал Бим. — Ты смотришь на поплавок, как будто он тебе должен. А он ничего не должен. Он просто плавает. Положи удочку на колени. Закрой глаза. Слушай руками.

Я закрыл глаза.

Сидел на тёплом бетоне. С удочкой на коленях. Вокруг шумело море. Кричали чайки. Где-то на набережной играла музыка из кафе — что-то армянское, с дудуком. Бим рядом тихо насвистывал. Пахло солью и тестом с анисом.

Я слушал руками.

Сначала ничего. Просто удочка. Бамбук, тёплый от солнца. Леска. Вес поплавка на конце, далеко в воде.

Потом — я не знаю, сколько прошло, — что-то изменилось. Не в воде. Во мне. Как будто руки стали длиннее. Как будто бамбук стал продолжением пальцев, а леска — продолжением бамбука. И я чувствовал воду на том конце. Как она покачивается. Как дышит.

И вдруг — тук.

Еле-еле. Как сердце у кого-то маленького.

Я не дёрнулся.

Тук. Тук-тук.

Я не дёрнулся.

А потом леска пошла. Медленно, туго, вбок, вниз. Как будто кто-то на том конце решил: беру.

— Сейчас, — сказал Бим тихо.

Я подсёк.

Кефаль была небольшая. Граммов двести. Серебристая, узкая, с тёмной спинкой и большими глупыми глазами. Она билась на бетоне у моих ног, сверкая чешуёй в лучах заходящего солнца.

Я смотрел на неё и не мог поверить.

Первая рыба. В двадцать три года. На удочку отца Арсена. На Адлерском молу. После пяти дней, после двадцати промахов.

Бим смотрел на меня. Улыбался — по-клоунски, всем лицом, так, что морщины разбегались до ушей.

— Ну? — сказал он. — Как?

Я не мог ответить. У меня перехватило горло.

Это было глупо. Рыба. Маленькая. Двести граммов. Бим ловил таких по двадцать за вечер.

Но я сидел на бетоне, смотрел на неё и чувствовал то, чего не чувствовал никогда. Ни когда нашёл Дашу на Черкизоне. Ни когда подписал партнёрский договор. Ни когда увидел себя на билборде на Тверской.

Я чувствовал, что сделал что-то правильно. Не быстро. Не хитро. Не прочитав кого-то за три секунды. А просто — подождав.

— Отпусти, — сказал Бим.

— Что?

— Первую — отпускают. Примета такая. Рыбацкая. Первую отпустишь — море запомнит. Будет давать.

Я взял кефаль. Мокрую, холодную, скользкую. Она билась в ладони. Я почувствовал, как бьётся её сердце — быстро, испуганно, как у Гоши под мостом.

Снял с крючка. Осторожно, как Карина снимала швы.

И опустил в воду.

Кефаль секунду стояла у поверхности. Не веря. Потом шевельнула хвостом. И ушла. В тёмную воду. Домой.

Про Бома Бим рассказал мне в тот же вечер. Когда солнце село и рыбаки начали сматывать удочки.

Он долго молчал. Смотрел на маяк, который только что зажёгся. Потом сказал, не поворачиваясь:

— Он был рыжий. Бом. По-настоящему рыжий, не парик. Веснушки до ушей. Мы с ним тридцать один год на одном манеже. С пятьдесят восьмого. Пришли в училище в один день. Он из Саратова, я из Таганрога. Нас поставили в пару на первом же экзамене. Педагог сказал — вы два идиота, но вместе — смешно. И мы стали вместе.

Бим достал из кармана папиросу. Не закурил. Просто держал в пальцах.

— Белый клоун и рыжий, — сказал он. — Знаешь, в чём разница? Белый — умный. Он всё знает, всем командует, у него всё правильно. А рыжий — дурак. Он всё портит. Падает. Ломает. Опрокидывает ведро. И весь цирк смеётся. Над рыжим. Не над белым.

Он посмотрел на меня.

— А на самом деле, — сказал Бим, — рыжий — главный. Белый без рыжего — просто дядька в блёстках. Скучный. А рыжий без белого — всё равно смешной. Бом это знал. Я — нет. Тридцать лет думал, что я главный. Что я придумываю номера, я веду, я решаю.

Он помолчал.

— В девяносто восьмом у Бома нашли рак. Желудок. Он мне не сказал. Полгода работал. Падал на манеже, как всегда. Опрокидывал ведро. Публика смеялась. А он после каждого представления шёл в гримёрку и лежал на полу час. Я думал — устаёт. Возраст. Шестьдесят лет.

Папироса в его пальцах сломалась. Он посмотрел на неё. Выбросил в воду.

— В последний раз он упал по-настоящему, — сказал Бим. — В Ростове. В цирке на Будённовском. Номер «Ведро». Он должен был поскользнуться на мыле, перелететь через ведро и упасть на спину. Он поскользнулся. Перелетел. Упал. И не встал.

Публика смеялась. Минуту. Две. Думали — так задумано. Рыжий лежит, белый над ним стоит, руками разводит. Смешно.

А я стоял над ним и разводил руками. И не понимал. Думал — он импровизирует. Он любил импровизировать.

Потом увидел его глаза. Под гримом.

Бим замолчал. Долго. Маяк мигал над нами — красный, белый.

— Его унесли с манежа под аплодисменты, — сказал он наконец. — Публика думала — финал номера. Хлопали стоя. А он умер в карете скорой. На Будённовском. В трёхстах метрах от травмпункта.

Я вздрогнул. Травмпункт на Будённовском. Девять швов. Карина.

— Я больше не мог выйти на манеж, — сказал Бим. — Ни разу. Белый без рыжего — никто. Я уехал сюда. К морю. Сел на мол. Стал рыбу ловить. Рыба не смеётся. С ней не надо быть главным.

Он повернулся ко мне.

— Знаешь, чему меня Бом научил? За тридцать один год? Одному. Я понял это только здесь, на моле. Через пять лет после.

— Чему?

— Что главный — не тот, кто командует, — сказал Бим. — А тот, кто падает. Чтобы другим было смешно. Чтобы другим было легче. Бом всю жизнь падал. За меня. За публику. За всех. А я стоял и командовал. И думал, что я важнее.

Он встал. Опёрся на удочку, как на посох.

— Ты — белый, — сказал Бим. — Я вижу. Ты всех видишь, всех читаешь, всеми командуешь. Как я. Найди своего рыжего. Пока не поздно. И когда найдёшь — не думай, что ты главный.

Он ушёл по молу. Старый, сутулый, в кепке.

А я сидел и думал о Гоше. О толстом мальчике с маминым пирожком в газете «Комсомольская правда». Который всю жизнь падал. За меня. В «Волге» с Самоваром. Под мостом с барабаном. С тубой на свадьбе Головановых. С «Шанелью» через два «эн».

А я стоял и командовал.

И думал, что я главный.

Деньги кончились через две недели.

Сто долларов я отдал Деспине Николаевне за комнату в первый же день. Оставалось немного рублей — сдача с часов «Омега», которую грузин на Тишинке отдал мелочью. На хлеб, на чай, на тесто для кефали. На кошачий корм для Маршала. К середине сентября не осталось ничего.

Деспина Николаевна это видела. Ничего не говорила. Просто по утрам на столе в летней кухне появлялась тарелка. Фасоль с зеленью. Лепёшки. Варёная кукуруза. Однажды — пирог с сыром и шпинатом, греческий, слоёный, такой, что я съел его весь, стоя, не садясь.

Я пытался заплатить. Она отмахивалась.

— Яннис тоже приходил без денег, — сказала она. — Сорок лет. Я кормила. Привыкла.

На шестнадцатый день я поймал семь кефалей. На двадцатый — двенадцать. На двадцать пятый — двадцать три. Бим смотрел на моё ведро и качал головой.

— Ты быстро учишься, — сказал он. — Подозрительно быстро. Ты где раньше людей ловил?

Я засмеялся.

— Почему людей?

— Потому что так быстро рыбу учатся ловить только те, кто раньше ловил людей, — сказал Бим. — Я в цирке видел. Шулера, которые к нам в клоуны шли, — за месяц всё схватывали. Они умеют чувствовать, когда клюнет. Только раньше — на деньги. А теперь — на смех.

Рыбу я продавал.

На набережной Адлера было кафе «Черноморочка». Маленькое, на шесть столиков, под навесом из виноградной лозы. Хозяйка — тётя Ася, армянка из Сухуми, беженка девяносто третьего года, огромная, громкая, как тётя Галя с Центрального рынка. Только вместо тарани у неё была жареная барабулька.

Я принёс ей ведро кефали в первый раз. Двенадцать штук. Она посмотрела на рыбу. На меня. На удочку на моём плече.

— С мола? — спросила она.

— С мола.

— Сколько хочешь?

Я подумал. Три секунды. Посмотрел на неё. На кафе. На шесть столиков, за которыми сидели последние отдыхающие, ели жареную рыбу и пили вино.

Чего она хочет? Свежую рыбу дёшево. Чего боится? Что я буду носить её конкурентам, в «Волну» через дорогу. Чего не хватает? Поставщика, на которого можно положиться.

— Сто рублей за ведро, — сказал я. — Каждый день. Только вам. В «Волну» не понесу.

Тётя Ася прищурилась.

— Сто пятьдесят, — сказала она. — Но каждый день. Если не принесёшь — найду и утоплю. Я из Сухуми. Мы умеем.

Я протянул руку. Она пожала. Ладонь у неё была горячая и шершавая, как наждак.

Так у меня появился первый заработок в Сочи. Сто пятьдесят рублей в день. Пять долларов. Меньше, чем я тратил на один обед в «Пушкине» полгода назад.

Я нёс эти сто пятьдесят рублей домой по набережной, сжимая в кулаке, как когда-то в четырнадцать лет нёс выручку за первые проданные свечи зажигания.

И был счастлив. Глупо, по-детски, всем телом.

В конце сентября тётя Ася сказала:

— Слушай, рыбак. Ты на рыбака не похож.

— А на кого похож?

Тётя Ася окинула меня взглядом. Мою рубашку из «Пола Шарка», уже выцветшую. Мои руки, на которых ещё не было мозолей, только порезы от крючков. Моё лицо.

— На продавца, — сказала она. — Ты как со мной торговался — я сразу поняла. Ты не рыбак. Ты продавец. Хороший. Сухумский рынок бы тебя взял.

Она налила мне кофе — турецкий, в медной джезве, густой, как смола.

— Гураму человек нужен, — сказала тётя Ася. — На пляж. «Маяк». Ты знаешь, где это?

Я знал. Самый большой пляж в Адлере. Лежаки, зонтики, гидроциклы, бананы, параплан, кафе, дискотека по ночам. Над входом — огромный надувной маяк, красно-белый, видный с мола.

— Гурам — мой племянник, — сказала тётя Ася. — Двоюродный. Хороший мальчик. Немножко бандит. Но хороший. Ему нужен человек, который умеет продавать. Туристам. Катания на гидроциклах, на бананах, на парашюте. Его мальчики не умеют. Они умеют только кричать «Банан! Банан! Двести рублей!». А туристы от крика убегают.