Сезон

Она посмотрела на меня.

— А ты не кричишь, — сказала тётя Ася. — Ты смотришь. Я видела. Ты на меня посмотрел — и я тебе сто пятьдесят дала. А я никому больше ста не даю.

Вечером я сидел на моле с Бимом. Кефаль клевала вяло — вода остывала, рыба уходила глубже.

— Работу предлагают, — сказал я. — На пляже. У Гурама.

Бим не повернул головы.

— Гурам, — сказал он. — Знаю Гурама. Весёлый. Щедрый. Опасный. Как тигр в цирке. С ним можно работать. Нельзя поворачиваться спиной.

— Идти?

Бим подумал.

— А ты здесь зачем? — спросил он. — На моле. Каждый вечер. Месяц.

Я подумал тоже.

— Учусь ждать.

— Научился?

— Немного.

— Ну так и иди, — сказал Бим. — Пляж — это тот же мол. Только люди вместо кефали. Будешь ждать, когда клюнут. Не дёргаться. Не кричать «Банан!». А когда клюнет — подсекать. Мягко. Чтобы не сорвалась.

Он подсёк. Вытащил кефаль. Снял с крючка. Бросил в ведро.

— Только одно помни, — сказал Бим. — Первую — отпускай. Всегда. Не только рыбу. Первого туриста, первые деньги, первую женщину, которая на тебя посмотрит. Отпусти. Море запомнит. Будет давать.

Я кивнул.

На тридцатый день трезвости я пошёл на пляж «Маяк».

Деспина Николаевна проводила меня до калитки.

— Тридцатый, — сказала она. — Яннис ни разу до тридцатого не доходил.

Она перекрестила меня. Медленно, тремя пальцами, шепча что-то по-гречески.

И впервые улыбнулась.

Глава 3. Пляж Гурама

Гурам был лысый, загорелый и громкий. Это первое, что я увидел. Второе — золотая цепь на шее толщиной с палец. Третье — шрам через всю левую бровь. Четвёртое — улыбка. Широкая, белозубая, такая заразительная, что хотелось улыбнуться в ответ, даже если ты ни за что не собирался.

Ему было тридцать пять. Мать — грузинка из Гагры. Отец — армянин из Сухуми. Родной брат тёти Аси. В девяносто третьем, когда в Абхазии шла война, семья бежала в Адлер. Гураму было двадцать четыре. Он приехал с одним рюкзаком и ножом в кармане. Через десять лет у него был самый большой пляж в Адлере, два кафе, дискотека, двенадцать гидроциклов и дом в Кудепсте с бассейном.

Как он этого добился, в Адлере не спрашивали. Так же, как в Ростове не спрашивали про Арсена.

Он сидел под зонтиком в шезлонге, в одних шортах, с телефоном в одной руке и шампуром шашлыка в другой. Смотрел на меня поверх солнечных очков.

— Тётя Ася говорит, ты продавец, — сказал он.

— Продавец.

— Где продавал?

— На рынке в Ростове. Потом в Москве. Моделей.

Гурам перестал жевать.

— Моделей? — переспросил он. — Это как?

— Модельное агентство. Искал девушек. Продавал их лица. Рекламе, журналам, показам.

Гурам смотрел на меня долго. Потом снял очки. Глаза у него оказались неожиданно умные. Тёмные, внимательные, быстрые.

— И что, хорошо продавал?

— Хорошо. Одна девочка в Милане «Праду» открывала. С Черкизона.

— А почему ушёл?

Я подумал. Можно было соврать. Сказать — устал, захотелось к морю, Москва надоела.

— Подписал не те бумаги, — сказал я. — Пьяный. Агентство из-за меня продали. Мне сказали уехать из Москвы.

Гурам смотрел на меня ещё секунду. Потом засмеялся. Громко, на весь пляж. Так, что чайки взлетели с буйков.

— Честный! — сказал он сквозь смех. — Тётя Ася сказала — он честный. Я не поверил. Честный продавец — это как трезвый грузин на свадьбе. Не бывает. А ты — честный!

Он вытер глаза.

— Ладно, — сказал Гурам. — Испытание. Один день. Видишь бананы?

Бананы — это надувные лодки в форме банана. Ярко-жёлтые, длинные, на шесть-восемь человек. Туристы садятся на них верхом, как на лошадь, держатся за ручки. Гидроцикл тянет банан на тросе по морю. Быстро, с поворотами. На поворотах банан переворачивается, туристы летят в воду, визжат, смеются. Двести рублей с человека. Десять минут.

На «Маяке» было три банана. Их продавали мальчики Гурама — четверо парней лет двадцати, загорелых до черноты, в одинаковых красных шортах. Они ходили по пляжу между лежаками и кричали:

— Банан! Банан! Двести рублей! Банан!

Туристы отворачивались. Прятались под зонтики. Делали вид, что спят.

Был конец сентября. Бархатный сезон кончался. На пляже — человек двести. В основном москвичи и питерцы, с детьми, которые прогуливали школу. И пенсионеры, приехавшие на последнее тепло.

Гурам дал мне красные шорты. Я их не надел. Остался в своих джинсах и выцветшей рубашке.

— Ты что, не будешь кричать? — спросил один из мальчиков, Ашот. На побережье каждый третий армянин — Ашот.

— Не буду.

— А как продашь?

— Посмотрю.

Я ходил по пляжу час. Ничего не продавал. Просто ходил и смотрел.

Мальчики Гурама смотрели на меня и хихикали. Гурам — со своего шезлонга, поверх очков — не хихикал. Смотрел внимательно.

Я смотрел на туристов. Как на рынке. Как на кастинге. Три секунды на каждого.

Вот семья. Папа, мама, двое мальчишек — восемь и одиннадцать лет. Папа читает «Спорт-Экспресс». Мама мажет детей кремом. Мальчишки смотрят на банан, который как раз выходит в море, — с такой тоской, что можно было заплакать. Папа на банан не смотрит. Папа считает деньги — я вижу по тому, как он держит газету, по тому, как поглядывает на сумку. Четыреста рублей за двоих детей — для него много. Он бюджетник. Учитель, может. Или инженер.

Вот парочка. Молодые, лет по двадцать пять. Медовый месяц — у неё на пальце новое кольцо, она всё время на него смотрит. Он лежит, загорает, ему скучно. Ей тоже, но она делает вид, что нет. Они приехали из Твери — у неё на полотенце надпись «Тверь — город воинской славы». Первый отпуск вместе. Первый раз на море. Боятся, что что-то пойдёт не так.

Вот три подруги. Лет сорока. Без мужей. Москвички — по говору, по маникюру, по тому, как они осматривают пляж. Пьют вино из пластиковых стаканчиков. Громко смеются. Слишком громко. Им грустно. Мужья не поехали. Или мужей нет.

Вот дед. Один. Семьдесят пять лет. В панаме. С палочкой. Сидит на лежаке, смотрит на море. Не купается. Наверное, ветеран — у него на рубашке значок. Приехал по путёвке. Один. Смотрит на банан. На молодых, которые визжат на нём. И улыбается. Как будто вспоминает что-то.

Я подошёл к семье с мальчишками.

Не к папе. К маме.

— Извините, — сказал я тихо. — У вас мальчики на банан смотрят. Я видел.

Мама подняла глаза. Устало, настороженно. Готовая отказать.

— У нас последний заплыв банана сегодня — через двадцать минут, — сказал я. — Перед закатом. Самый красивый. Я могу посадить мальчиков бесплатно. Если они согласятся сесть с одним дедушкой. Ему семьдесят пять, он один, ему страшно одному. Мальчики будут его держать.

Мама посмотрела на меня. Потом на деда в панаме. Потом на сыновей.

Папа опустил газету.

— Бесплатно? — переспросил он подозрительно.

— Бесплатно, — сказал я. — Для мальчиков. Дед платит.

Папа смотрел на меня секунду. Потом на сыновей, которые уже вскочили с лежака.

— Ну… — сказал он. — Если бесплатно…

Потом я подошёл к деду.

— Отец, — сказал я. — Вы на банан смотрите. Хотите?

Дед поднял на меня глаза. Светлые, выцветшие, как у Клавдии Ивановны.

— Куда мне, сынок, — сказал он. — Семьдесят пять. Утону.

— Не утонете. С вами двое пацанов поедут. Крепкие. Будут держать. А вы будете держать их. Это честно. Двести рублей.

Дед смотрел на меня. Потом на мальчишек, которые прыгали у воды. Потом на море.

— Я в сорок четвёртом, — сказал он медленно, — Днепр переплывал. На бревне. С автоматом. Под огнём.

— Тогда банан для вас — ерунда, — сказал я.

Дед засмеялся. Встал. Опираясь на палочку.

— Давай, сынок, — сказал он. — Последний раз. Пока живой.

Потом молодожёны из Твери.

Я подошёл к ним, когда банан уже отходил с дедом и мальчишками. Дед кричал «Ура!», мальчишки визжали, весь пляж смотрел.

— Вы первый раз на море, — сказал я. Не спросил. — Медовый месяц.

Девушка покраснела. Парень приподнялся на локте.

— Через полчаса — закат, — сказал я. — Самый красивый в сезоне — последние дни сентября, солнце садится прямо в море. Хотите посмотреть на него с воды? Не на банане — на банане визжат. На гидроцикле. Вдвоём. Медленно. Я скажу водителю, чтоб не гнал. Пятнадцать минут. Вы будете единственные в море. Как в кино.

Девушка посмотрела на парня. Он посмотрел на неё. Я видел, как он прочитал в её глазах всё.

— Сколько? — спросил он.

— Пятьсот, — сказал я. — Это дорого. Но вы будете это помнить, когда вам будет семьдесят пять. Как тот дед.

Они посмотрели на банан. На деда. Он как раз перевернулся вместе с мальчишками, и все трое вынырнули, хохоча.

— Давайте, — сказал парень.

Потом три подруги.

К ним я подошёл с параплан-катером. Это когда тебя на парашюте поднимают в небо на тросе за катером. Тысяча рублей. Самое дорогое на пляже.

— Девушки, — сказал я. — Вы, наверное, не полетите. Это для молодых.

Три подруги замолчали. Посмотрели на меня. Как будто я оскорбил их мать.

— Это почему для молодых? — спросила самая громкая, блондинка в розовом купальнике.

— Ну… страшно же. Высоко. Пятьдесят метров.

Блондинка встала.

— Мне сорок один год, — сказала она. — Я двадцать лет замужем за идиотом. Я родила троих. Я прошла через дефолт, через развод подруги, через климакс свекрови. Мне ничего не страшно.

Она повернулась к подругам.

— Девочки, — сказала она. — Летим.

Они полетели. Все три. По очереди. Над морем. Над пляжем. Над Адлером. Каждая кричала что-то сверху — неразборчивое, счастливое, освобождённое. Блондинка, говорят, кричала имя мужа и что-то нецензурное.

К закату я продал двадцать три катания. Из них три — параплан, шесть — гидроциклы, четырнадцать — бананы. Два бесплатных — мальчики. Остальное — за деньги.

Мальчики Гурама за весь день продали шесть.

Гурам сидел в шезлонге. Не смотрел на море. Смотрел на меня.

Когда солнце село, он позвал меня. Налил вина. Я накрыл стакан ладонью. Он посмотрел на мою руку. На шрам. Кивнул и налил мне лимонада.

— Ты продаёшь как цыган, — сказал Гурам. — Только честный. Это редкость.

— Я не продаю, — сказал я. — Я смотрю, кому чего не хватает. И даю.

Гурам долго молчал. Курил. Смотрел на море, где ещё догорала полоска заката.

— Деду чего не хватало? — спросил он.

— Сорок четвёртого года.

— Молодым?

— Чтобы всё было как в кино.

— Бабам?

— Чтобы кто-то сказал, что они не смогут.

Гурам засмеялся. Тихо, без звука.

— Пятнадцать процентов с каждого катания, — сказал он. — И пятьсот рублей в день просто так. За то, что ты есть. Сезон кончается через две недели. Потом пляж закрыт до мая. Зимой — работа будет. Лежаки чинить, гидроциклы перебирать. Ты умеешь моторы?

— Умею. Датчики температуры особенно.

Гурам не понял шутку. Но кивнул.

— Только одно, — сказал он. И перестал улыбаться. Глаза стали другие. Тёмные. Как у Арсена на льду. — На моём пляже никто не ворует. Никто не врёт мне. Никто не ходит к моим конкурентам. Кто ворует — тот уходит. Кто врёт — тот плавает. Далеко. Понял?

— Понял.

— Ты честный, — сказал Гурам. — Это хорошо. Но честные тоже иногда врут. Когда очень надо. Я знаю. Я сам честный.

И снова засмеялся. Белозубо, широко, так, что я не смог не улыбнуться.

Вечером я пришёл на мол. Бим сидел у третьего фонаря.

— Ну? — спросил он.

— Взял.

Бим кивнул.

— Первого отпустил?

Я подумал. Мальчишки. Бесплатно.

— Двоих, — сказал я.

Бим засмеялся по-клоунски, всем лицом.

— Значит, море тебя запомнит, — сказал он. — Дважды.

Я сел рядом. Закинул удочку. Солнца уже не было — только маяк мигал.

Кефаль клюнула через пять минут.

Я не дёрнулся.

Глава 4. Письмо из Ростова

Письмо пришло в середине октября. На адрес Деспины Николаевны — я дал его Гоше в первую же неделю, по телефону-автомату с почты.

Конверт был толстый, мятый, в пятнах. На марке — ростовский Собор. На обратном адресе кривыми Гошиными буквами: «Ростов-на-Дону. Нахаловка. Бубликян Г. (бывш. Бублик)».

Деспина Николаевна принесла его мне на мол. Сама. В шесть вечера, когда я сидел у третьего фонаря рядом с Бимом. Она шла по бетону медленно, в чёрном платке, с конвертом в вытянутой руке, как с иконой.

— Тебе, — сказала она. — Из Ростова. Толстое. Хорошее или плохое — не знаю. Но толстое. Плохие письма — тонкие.

И ушла.

Бим посмотрел на конверт. Потом на меня.

— Читай, — сказал он. — Я за поплавком посмотрю.

Гоша писал так же, как говорил. Без точек, без абзацев, с восклицательными знаками через каждое слово, с ошибками, которые я не буду исправлять, потому что без них это был бы не Гоша.

«Макс!!! Привет!!! Как ты там??? Как море??? Как кот??? Анаит передаёт привет и говорит, чтоб ты не пил и ел нормально, она тебе посылку соберёт, там будет бастурма и гата, ты не ешь всё сразу!!!

Макс я тебе сейчас такое расскажу ты упадёшь. Сядь. Ты сидишь? Сядь!!!

Она приехала!!! Ирма!!! В Ростов!!! Двадцать первого сентября!!!

Я её на вокзале встречал. Мне Рафик позвонил, сказал — Гоша, встреть, я не могу, Арсен не знает, а если я поеду он спросит куда. Я поехал. Стою на перроне, второй путь, поезд из Москвы. Она выходит. Последняя. В чёрном пальто. С одной сумкой. И с этой фотографией в газете, я видел, она её держала как ребёнка. Посмотрела на перрон. Долго смотрела. Я подошёл, говорю — Ирма Генриховна, я Гоша, друг Макса, вы меня помните, мы в Москве. Она посмотрела на меня и говорит — помню, ты Шанель через два эн продавал. Макс, откуда она знает??? Ты рассказал??? Я тебя убью!!!

В общем я её отвёз. Она сняла комнату на Нахичевани, на Тридцать девятой линии. Говорит там раньше жила. Дом тот же. Только облезлый. Бабка-хозяйка её узнала!!! Представляешь!!! Двадцать три года прошло!!! Бабка говорит — Иринка Вольская, ты что ли? Та, что в порту за кранами курила? Ирма засмеялась и заплакала одновременно. Я сам чуть не заплакал.

А в субботу Рафик повёз её на Дон.

Я не видел, Макс. Я не поехал. Рафик потом рассказал. Он мне это рассказывал час. Рафик!!! Час!!! Он больше слов за час сказал, чем за всю жизнь!!! Я думаю он теперь вообще разговаривать начнёт, это всё она!!!

В общем. Старочеркасская, берег, Арсен сидит на стульчике. В новом костюме, представляешь, рыбачит в костюме, Рафик говорит две недели выбирал какой. Рядом второй стульчик. Пустой. Он его каждую субботу ставил. Год. Рафик говорит — я думал он для тебя, Макс. А он не для тебя был.

Рафик остановил машину наверху. Ирма вышла. Пошла вниз. По тропинке. Медленно. Арсен её не видел, он спиной сидел. Она подошла. Остановилась сзади. Стоит. Он сидит. Рафик говорит — минут пять так. Потом Арсен говорит, не оборачиваясь — садись, Ирина. Он её по шагам узнал!!! По шагам, Макс!!! Через двадцать три года!!!

Она села.

И они ничего не говорили. Три часа. Рафик говорит, он сидел в машине и смотрел. Три часа они сидели рядом и смотрели на воду. Ни слова. Ни одного.

Потом у Арсена клюнуло. Большой лещ. Он его вытащил. Снял с крючка. И отдал ей удочку. Просто протянул. И она взяла. И закинула. И сидела дальше. С его удочкой.

И тогда она заплакала.

Рафик говорит, Арсен её не обнял. Не трогал. Просто сидел рядом. Пока она плакала. Час. Потом достал термос и налил ей чаю. С чабрецом. Рафик говорит, Арсен этот чай двадцать три года не пил, а она его в семнадцать лет любила.

Макс я это пишу и реву. Анаит смеётся надо мной. Говорит — ты как баба. Я говорю — я не баба, я армянин, нам можно.

Теперь каждую субботу. Рафик возит обоих. Они сидят рядом. Он с одной удочкой, она с другой. Иногда разговаривают. Рафик говорит, в основном про рыбу. Про то, какой клёв. Про погоду. Ни про что другое. Пока.

Она живёт на Нахичевани. Работает. Консультантом в каком-то ростовском агентстве моделей, маленьком, там директор от неё в обморок падает каждый день. Говорит, будет искать девочек в Ростове. Говорит, ростовские лучше московских, потому что злее.

Ну вот. Это главное.

Теперь остальное.

Тётя Галя передаёт тарань. Я в посылку положу. Она сказала — пусть ест и не пьёт, а если пьёт, пусть хоть закусывает таранью.

Ашот играет в нарды с Рафиком!!! Рафик выигрывает!!! Ашот злится!!! Говорит, Рафик молчит и поэтому всё время выигрывает, а он, Ашот, думает вслух и поэтому проигрывает.

Самовар в Ейске. Работает на рыбзаводе. Бригадир! Мать его жива, нянчит. Самовар женился. На поварихе с того же рыбзавода. Она его Валерочкой зовёт. Представляешь? Самовара — Валерочкой!!!

Тамара в Краснодаре — Фира написала Анаит — выходит замуж. За врача. Хирурга-травматолога, который ей руки лечил. Вдовец, пятьдесят лет, двое взрослых детей. Фира говорит — хороший, тихий, поёт с ней Арлекино. Свадьба в ноябре. Фира шьёт платье. Сама. Одна. С лупой.

Фира болеет. Давление. Ноги. Но шьёт. Говорит — это последнее платье, Тома, больше не могу. Тома говорит — Фира Марковна, вы это говорите про каждое платье.

Ну вот.

И ещё одно, Макс.

Цербер видела Соколову. В Новочеркасске. Она говорит, Соколова восстановилась в институте. Закончила. Работает. В больнице у отца. Хирургом. Цербер говорит — первая женщина-хирург в той больнице за двадцать лет.

Больше ничего не знаю. Правда. И не спрашивай.

Мы тебя любим. Пиши. Не пей.

Гоша (Геворг).

P.S. Максимка говорит кися. Всё время. Каждую кошку называет Маршал. Анаит говорит — это твоё влияние.

P.P.S. Анаит говорит, если ты не приедешь на Новый год, она сама приедет в Сочи. С бастурмой. И с тёщей. Подумай».

Я читал письмо на моле, а солнце садилось, и поплавок лежал на воде, и Бим тихо насвистывал рядом.

Когда я дошёл до места, где Арсен сказал «Садись, Ирина», — я перестал видеть буквы. Строчки поплыли.

Когда дошёл до чая с чабрецом — я засмеялся. Громко. На весь мол. Рыбаки обернулись.

Когда дошёл до «Валерочки» — засмеялся ещё громче.

Когда дошёл до Тамары и хирурга, который поёт с ней «Арлекино», — замолчал. И долго смотрел на море.

Когда дошёл до Соколовой — сложил письмо. Убрал во внутренний карман. Рядом с конвертом, на обороте которого было написано: «Не приходи раньше, чем научишься оставаться».

«Первая женщина-хирург в той больнице за двадцать лет».

Я знал, что так будет. С первого дня, с травмпункта на Будённовском, с девяти швов без лидокаина. «Я ещё не доктор. Следующий!»

Теперь — доктор.

— Хорошее? — спросил Бим.

Я подумал.

— Хорошее, — сказал я. — Все, кого я знал, научились. Ждать. Оставаться. Жить. Арсен. Ирма. Самовар. Тамара. Все.

— А ты?

Я посмотрел на поплавок.

— Учусь, — сказал я.

Бим кивнул.

— У тебя клюёт, — сказал он. — Уже минуту. Я не говорил. Хотел посмотреть, заметишь ли.

Я посмотрел. Поплавок медленно, плавно уходил под воду. Леска натягивалась.

Я подсёк.

Кефаль была большая. Самая большая за всё время. Полкило, не меньше. Она билась на бетоне, сверкая в последних лучах.

— Не отпускай, — сказал Бим. — Эту не надо. Эту — Деспине. На ужин. С письмом пришла — с письмом и уйдёт.

Вечером мы ели кефаль. Деспина Николаевна пожарила её на чугунной сковороде, с лимоном и розмарином, по-гречески. Я сидел у неё на кухне — первый раз в доме, не в летней кухне. Она поставила на стол бутылку домашнего вина. Посмотрела на меня. Убрала.

Мы ели молча. Маршал и рыжий кот Деспины — его звали Аристотель — сидели под столом рядом, как старые друзья, и ждали голов.

— Письмо хорошее? — спросила Деспина Николаевна.

— Хорошее. Друг пишет. Из Ростова. Женщина, которая двадцать три года назад сбежала от одного человека, вернулась к нему. Теперь они рыбачат вместе. По субботам.

Деспина Николаевна перестала есть.

— Двадцать три года, — сказала она.

— Двадцать три.

Она долго молчала. Смотрела в окно. На море. На то место, где сорок лет назад причаливал баркас Янниса.

— Я бы вернулась, — сказала она тихо. — Если бы он вернулся. Через двадцать три года. Через сорок. Я бы села рядом. Ничего бы не сказала. Просто села.

Она снова взяла вилку.

— Но он не вернётся, — сказала Деспина Николаевна. — Море не отдаёт.

Потом посмотрела на меня. Светлыми глазами.

— А тебя — ждут? — спросила она.

Я подумал о письме во внутреннем кармане. О конверте рядом.

— Не знаю, — сказал я честно.

Деспина Николаевна кивнула.

— Узнаешь, — сказала она. — Когда научишься сидеть на одном месте. Тогда узнаешь. Тех, кто бегает, не ждут. Ждут тех, кто сидит.

Ночью я написал письмо. Первое письмо в Ростов.

Не Гоше. Ирме.

На Нахичевань, Тридцать девятая линия. Адрес из Гошиного письма.

Я писал его три часа. При свете лампочки в летней кухне. Маршал спал на подоконнике. Яннис смеялся с фотографии на стене.

Что было в письме, я не скажу. Не потому что стыдно. Как и с тем, первым, которое я писал Карине на теплоходе, — оно только для неё.

Скажу только, что в конце я написал:

«Сорок пятый день. Кефаль клюёт. Я не дёргаюсь».

И отправил утром. С почты в Адлере. Заказным.

Ответ пришёл через две недели. Одна строчка. Острый, быстрый почерк:

«Сорок пятый — это хорошо. Он говорит: следующий рубеж — сотый. Потом — первый сезон. Потом — первая зима. Мы ждём. Оба. И.»

«Мы ждём. Оба».

Я прочитал это на моле. И подумал, что за всю жизнь меня ещё никто не ждал вдвоём.

Глава 5. Подвал

В ноябре Адлер умер.

Это не преувеличение. Курортный город зимой — это мёртвый город. Пляжи пустые, мокрые, серые. Лежаки сложены штабелями под брезентом. Кафе закрыты, на дверях — фанера и замки. Аттракционы стоят под чехлами, как привидения. Санатории светят тремя окнами из трёхсот. Набережная — пустая, только ветер гоняет по ней пластиковые стаканчики, оставшиеся с лета.

И дождь. Каждый день. Мелкий, нудный, тёплый — плюс двенадцать, плюс пятнадцать. Не зима, не осень. Что-то между. Как будто город завис в паузе, ожидая, когда вернётся жизнь.

Море стало серым. Тяжёлым. Злым. Оно билось о мол так, что брызги долетали до маяка. Кефаль ушла на глубину. Рыбаки — по домам.

Бим уехал к дочери в Краснодар. До весны.

Я остался один.

Гурам дал мне работу на зиму. На складе за пляжем — огромном ангаре из профнастила, где зимовало всё хозяйство «Маяка». Лежаки — деревянные, облупленные, двести штук. Гидроциклы — двенадцать, с изношенными моторами. Бананы — сдутые, сложенные, с заплатами.

Моя работа: шкурить лежаки, красить, менять доски. Перебирать моторы гидроциклов. Клеить бананы.