Сезон

Я работал один. С восьми утра до шести вечера. В ангаре гудел обогреватель. Пахло краской, бензином и морем. По крыше стучал дождь.

Первую неделю это было хорошо. Работа руками. Без людей. Без трёх секунд. Шкурка ходит по дереву, снимает старую краску, под ней — светлое, чистое, живое дерево. Я шкурил и думал, что это как со мной. Снимаешь старое слой за слоем — и где-то там, под ним, может быть, тоже что-то живое.

На вторую неделю стало скучно.

На третью — тяжело.

На четвёртую — страшно.

Страшно было вот что.

В ангаре, в углу, за стеллажом с запчастями, стоял ящик. Деревянный, без надписей. Я нашёл его случайно — искал свечи для гидроцикла. Открыл.

Вино. Домашнее. «Изабелла». В пятилитровых пластиковых бутылях. Шесть штук. Гурам делал сам, у себя в Кудепсте, из своего винограда. Привозил на пляж летом, поил друзей и постоянных клиентов. Остаток — на зиму, в ангар.

Тридцать литров вина. В углу. За стеллажом. В тёмном ангаре, где я был один десять часов в день.

Я закрыл ящик. Задвинул стеллажом. Ушёл в другой конец ангара.

На следующий день я его открыл снова. Просто посмотреть. Постоял. Закрыл.

На третий день я открыл одну бутыль. Не налил. Просто открыл. Понюхал. Вино пахло виноградом, солнцем, летом. Как будто внутри этой пластиковой бутыли жило всё, чего не было сейчас в этом сером мокром городе.

Я закрыл бутыль. Руки дрожали.

В тот вечер я не пошёл на мол — штормило. Сидел в летней кухне, смотрел на дождь. Маршал спал. Яннис смеялся с фотографии.

Я смотрел на Янниса и думал, что он, наверное, тоже сидел так. В ноябре. В дождь. И думал о вине. И сорок раз доходил до четырнадцатого дня. И сорок раз — нет.

Восемьдесят седьмой день.

На восемьдесят девятый день Гурам устроил вечеринку.

Не на пляже — в своём доме в Кудепсте. Для своих. Мальчики с пляжа, официантки из кафе, диджей с дискотеки, тётя Ася, двоюродные братья, друзья из Гагры. Человек сорок. Повод — день рождения тёти Аси. Шестьдесят лет.

Я пришёл. Не мог не прийти — тётя Ася позвала лично, сказала, если не придёшь — утоплю, я из Сухуми.

Дом Гурама был большой, белый, с колоннами и бассейном. Во дворе — мангал, на мангале — шашлык. Огромные столы под навесом. И на столах — вино. Везде. В графинах, в кувшинах, в бутылках. «Изабелла», «Лыхны», «Апсны», чача.

Я сел в углу. С лимонадом. Гурам увидел. Кивнул. Ничего не сказал.

Тосты шли один за другим. Грузинские, длинные, красивые. Про мать. Про родину. Про Сухуми, который потеряли. Про Гагру, где пахнет мандаринами. Про море, которое одно на всех — для грузин, абхазов, армян, русских, греков. Все пили. Все плакали. Все обнимались.

А я сидел с лимонадом и чувствовал, как внутри у меня что-то натягивается. Как леска, когда клюёт большая рыба. Туже. Туже. Ещё туже.

Тётя Ася встала. Огромная, в красном платье, с орденом «Мать-героиня» на груди. Подняла бокал.

— Я хочу выпить, — сказала она, — за мальчика, который в углу сидит с лимонадом.

Все повернулись ко мне.

— Он мне рыбу носил, — сказала тётя Ася. — Каждый день. Месяц. Ни разу не опоздал. Ни разу не обманул. Ни разу не пошёл в «Волну». Он сто пятьдесят брал, а мог двести, я бы дала. Он не просил. За него!

Все подняли бокалы. Все посмотрели на меня.

И кто-то — один из братьев Гурама, весёлый, пьяный, добрый — сунул мне в руку стакан. С вином. Полный. Тёмно-красный.

— За тебя, брат! — сказал он. — Ты чего с лимонадом? Обидишь тётю! За неё — только вином!

Я держал стакан.

Сорок человек смотрели на меня. Тётя Ася с поднятым бокалом. Гурам — молча, внимательно. Брат — с улыбкой.

В стакане было вино. «Изабелла». Пахло виноградом, солнцем, летом.

Леска натянулась так, что вот-вот лопнет.

Я поставил стакан на стол.

Не выпил. Не вылил. Просто поставил. Рядом с тарелкой.

Встал.

— Тётя Ася, — сказал я. Голос дрожал. — Спасибо. Я вас очень люблю. Но я не могу. Я восемьдесят девять дней не пью. Если выпью — Деспина Николаевна меня выгонит. И будет права.

Тишина.

Сорок человек молчали. Брат Гурама смотрел на меня с открытым ртом.

Потом тётя Ася засмеялась. Громко, раскатисто, на весь Кудепсту.

— Деспина! — сказала она. — Она и меня выгоняла! В восемьдесят девятом! Я у неё жила, когда из Сухуми бежала! Я одну рюмку выпила — она мой чемодан за калитку выставила!

Она подошла ко мне. Обняла. Огромными руками. Как тётя Галя на ростовском рынке.

— Молодец, — сказала тётя Ася мне на ухо. — Не пей. Мой муж пил. Мой брат пил. Мой сын пьёт. Хоть кто-то пусть не пьёт.

Она отпустила меня. Взяла со стола мой стакан с вином. И выпила сама. Залпом.

— За него! — крикнула она. — Я выпила за него! Он не будет! Я за него!

И все засмеялись. И все выпили. И брат Гурама хлопнул меня по плечу. И вечеринка пошла дальше.

А я сел в угол. С лимонадом. И сидел, пока не перестали трястись руки.

Леска не лопнула. В тот раз.

Гурам нашёл меня в полночь. У бассейна. Я сидел на краю, свесив ноги, смотрел на воду, подсвеченную снизу голубыми лампами.

Он сел рядом. Протянул сигарету. Я взял.

— Тяжело? — спросил он.

— Тяжело.

— В ангаре — ящик, — сказал Гурам. — Вино. Ты нашёл?

Я помолчал.

— Нашёл.

— Открывал?

— Открывал. Не пил.

Гурам кивнул.

— Я завтра его заберу, — сказал он. — Отвезу сюда. Извини. Я не подумал.

Мы курили.

— У меня отец пил, — сказал Гурам вдруг. — В Сухуми. До войны. Сильно пил. Бил мать. Бил нас. Потом война. Он пошёл воевать. Пьяный. На второй день его убили. Пьяного. Он даже не понял.

Он выбросил окурок в бассейн. Окурок поплыл, медленно, по голубой воде.

— Я не пью крепкое, — сказал Гурам. — Никогда. Только вино. Только своё. И только на праздник. Потому что боюсь. Что во мне — он.

Он посмотрел на меня.

— Слушай, — сказал он. — В Адлере есть одно место. В подвале. Под храмом. Там по четвергам собираются. Такие, как ты. Мне брат говорил — он ходил. Год. Потом бросил ходить — опять запил. Потом опять пошёл.

— Что за место?

— Анонимные, — сказал Гурам. — Алкоголики. Знаешь?

Я знал. По телевизору видел. В американских фильмах. Люди сидят в кругу на стульях, пьют кофе из пластиковых стаканчиков, говорят: «Меня зовут Джон, я алкоголик». Все хлопают.

Я всегда думал, что это смешно.

— Сходи, — сказал Гурам. — Что тебе терять? Восемьдесят девять дней?

Подвал был под храмом Святой Троицы, в старом Адлере. Небольшой храм, белый, с голубыми куполами. Сбоку — низкая дверь. Ступеньки вниз. Табличка от руки: «Группа АА. Четверг, 19:00. Открытая встреча».

Я стоял у этой двери пятнадцать минут. Под дождём. Как у двери триста двенадцатой в общежитии на Нахичеванском.

Потом спустился.

Подвал был маленький, с низким сводчатым потолком. Беленые стены. Лампа под потолком. Двенадцать стульев в кругу. Стол с электрическим чайником, банкой растворимого кофе, пачкой сахара и пластиковыми стаканчиками. На стене — плакат с какими-то шагами, двенадцать пунктов. И икона — Николай Чудотворец, покровитель моряков.

На стульях сидели восемь человек.

Женщина лет пятидесяти, учительница — я узнал по тому, как она сидела, ровно, сложив руки. Молодой парень с длинными волосами и татуировками на пальцах — музыкант. Мужик в рабочей куртке, с мозолистыми руками, — строитель или докер. Старушка в платке. Двое мужчин в костюмах — бизнесмены или чиновники. Девушка лет двадцати, бледная, с пустыми глазами — я видел такие глаза у Кати Соломиной на кастинге в «Национале».

И в центре круга — мужчина лет пятидесяти пяти. Высокий, сухой, с короткой седой стрижкой. В кожаной лётной куртке, старой, потёртой. С лицом, которое было похоже на лицо Грома — такое же неподвижное. Но глаза — другие. Живые. Тёплые.

Он увидел меня в дверях. Кивнул на свободный стул.

— Садись, — сказал он. — Кофе — там. Сахар — там. Говорить не обязательно. Можно просто слушать.

Его звали Слава. Вячеслав Андреевич. Бывший военный лётчик. Полковник. Двадцать восемь лет в авиации. Афганистан. Чечня.

В девяносто шестом он разбил вертолёт. Ми-8. Под Грозным. Пьяный. Не сильно — сто граммов перед вылетом, для храбрости, как все. Вертолёт зацепил винтом провода ЛЭП. Упал. Двое погибли. Бортмеханик и солдат-срочник, девятнадцать лет. Слава выжил. Сломал позвоночник, полгода лежал.

— Меня не посадили, — сказал он. Тихо, ровно, глядя в пол. — Списали. Комиссия решила — техническая неисправность. Командир прикрыл. Сказал — у тебя заслуги, ты Герой, не порти себе жизнь. Я и не портил. Я её просто пропил. Шесть лет. До двухтысячного.

Он поднял глаза. Посмотрел на всех. На меня.

— Солдату было девятнадцать, — сказал Слава. — Сашка Морозов. Из Тамбова. У него мать жива. Я к ней ездил. В двухтысячном. Трезвый. Первый раз за шесть лет — трезвый. Сказал ей правду. Что я был пьян. Что это я.

В подвале было тихо. Только дождь стучал где-то наверху, по ступенькам.

— Она меня не ударила, — сказал Слава. — Не прокляла. Налила чаю. Поставила варенье. Сказала: «Сашка вас любил. Он писал — у нас командир экипажа как отец. Живите за него. Не пейте. Это всё, что вы можете для него сделать».

Он замолчал.

— Четыре года, — сказал он. — Четыре года и два месяца. Каждый день. За Сашку.

Потом говорили другие. По очереди. Учительница — про то, как пила в учительской, прятала бутылку в шкафу с журналами, пока её не нашли ученики. Музыкант — про то, как разбил гитару об голову барабанщика и не помнил этого. Строитель — про то, как упал с лесов пьяным и чудом выжил, а напарник — нет. Девушка с пустыми глазами не сказала ничего. Только плакала.

Когда дошла моя очередь, я молчал долго. Все ждали.

Потом я сказал:

— Меня зовут Максим.

И остановился. Дальше нужно было сказать слово. Одно слово. То, которое говорят все в американских фильмах. Которое я всегда считал смешным.

Я сидел на стуле в подвале под храмом в Адлере. Смотрел на икону Николая Чудотворца, покровителя моряков. Думал о Яннисе на фотографии в летней кухне. О Нине на теплоходе. Об отце у ворот колонии. О ступенях Казанского вокзала.

— Меня зовут Максим, — сказал я снова. — Я алкоголик.

Никто не захлопал. Это только в фильмах хлопают.

Просто Слава кивнул. И сказал:

— Здравствуй, Максим.

И все повторили. Хором. Тихо.

— Здравствуй, Максим.

Девушку с пустыми глазами звали Катя.

Я понял это не сразу. Три четверга подряд она сидела в углу подвала, на крайнем стуле, у самой двери. Худая до прозрачности. В мешковатом свитере, хотя в подвале было тепло. С волосами, собранными в небрежный пучок. Не говорила. Только слушала. И плакала — беззвучно, не вытирая слёз.

На четвёртый четверг она заговорила.

Слава кивнул ей, как кивал каждому. Не настаивая. Она долго молчала. Потом подняла голову.

— Меня зовут Катя, — сказала она. — Я…

И остановилась. Как я на первой встрече.

Я посмотрел на неё. И вдруг — узнал.

Не лицо. Лицо изменилось — запавшие щёки, серая кожа, потрескавшиеся губы. Руки. Пальцы, которые всё время что-то теребили — край свитера, ремешок сумки, браслет. И ногти. Обкусанные до мяса.

Банкетный зал «Националя». Март две тысячи первого. Сорок девушек на позолоченных стульях. Немецкий автоконцерн. «Славянская красота, европейская сдержанность».

Блондинка, которая понравилась немцам. С ногтями, обкусанными под лаком.

Катя Соломина. Агентство «Пойнт». Мать которой звонила Ирме и плакала.

«Она на таблетках. Американских. На которых сердце останавливается».

— Меня зовут Катя, — повторила она. — Я наркоманка. И алкоголичка. Девяносто четыре дня.

В подвале было тихо.

— Я была моделью, — сказала Катя. — В Москве. Шесть лет назад. Я была красивая. Правда. Сейчас не поверите. Меня брали на всё. Немцы, французы, итальянцы. Я весила сорок восемь килограммов при росте метр восемьдесят. Мне говорили — надо сорок пять. Я пила таблетки. Американские. Для похудения. Потом — другие таблетки. Чтобы спать. Потом — третьи. Чтобы не спать. Потом — водку. Чтобы не думать, сколько я выпила таблеток.

Она смотрела в пол.

— В две тысячи втором у меня остановилось сердце, — сказала она. — На показе. В Милане. За кулисами. Меня откачали. Агентство разорвало контракт. Мама забрала домой. В Адлер. Мама у меня отсюда. Я пила дома два года. Потом мама умерла. От меня. Я знаю. Врачи сказали — инфаркт. Но я знаю — от меня.

Она подняла глаза. Обвела взглядом подвал.

И увидела меня.

Я видел, как она меня узнала. Не по лицу — по глазам. Как Димка потом. Как все.

— Вы, — сказала Катя. — Вы были на кастинге. В «Национале». Вы сидели у двери. Вы смотрели на всех. И на меня.

Все в подвале повернулись ко мне.

— Был, — сказал я.

Катя смотрела на меня. Долго.

— Мне потом рассказали, — сказала она тихо. — Девочки из «Орбиты». Что у Ирмы Вольской был мальчик, который видел насквозь. Что он про всех сказал. Кто сорвётся. Кто нет. И что он про меня сказал — сорвётся. Через месяц.

Она помолчала.

— Вы ошиблись, — сказала Катя. — Не через месяц. Через год.

После встречи я ждал её у выхода. Под дождём. У низкой двери в подвал.

Она вышла последней. Увидела меня. Остановилась.

— Катя, — сказал я. — Я хочу сказать.

— Не надо, — сказала она. — Вы не виноваты. Вы просто сказали правду. Ирме. Ирма позвонила немцам. Немцы меня не взяли. Я обиделась. Разозлилась. Поехала в Милан с другим агентством. Назло. Чтобы доказать.

Она засмеялась. Хрипло.

— Доказала, — сказала Катя. — Сердце остановилось.

Я стоял под дождём.

— Я тогда видел, — сказал я. — По рукам. По ногтям. Я видел, что ты на чём-то. Я сказал Ирме. И всё. Больше ничего не сделал. Я не подошёл к тебе. Не сказал тебе. Я сказал про тебя. Не тебе.

Катя смотрела на меня.

— Это разное, — сказал я. — Сказать про человека — и сказать человеку. Я тогда этого не понимал. Я думал, моя работа — видеть. А что дальше — не моё дело.

Катя долго молчала. Дождь стекал по её лицу. Или не дождь.

— А сейчас? — спросила она.

— А сейчас — скажу тебе, — сказал я. — Девяносто четыре дня — это много. Я знаю. У меня сто тринадцать. Ты дойдёшь до ста. Потом до года. Я вижу.

Она засмеялась. Сквозь слёзы.

— Видите, — сказала Катя. — Опять видите.

— Опять, — сказал я. — Только теперь — говорю тебе. Не про тебя.

Она шагнула ко мне. И обняла. Быстро. Неловко. Через мокрые куртки.

Потом ушла под дождём. К автобусу.

Через два года, в подвале под храмом Святой Троицы, Слава вручил ей медальон с цифрой «II». Я хлопал громче всех. Хотя у нас не хлопают.

Она работает теперь в Краснодаре. В реабилитационном центре. С девочками, которые пьют таблетки для похудения.

Она им говорит. Не про них. Им.

А ещё до этого, двадцать шестого ноября, был мой сотый день.

Я пошёл на почту утром. Отправил телеграмму. В Ростов. На Нахичевань, Тридцать девятая линия. Одно слово:

«СОТЫЙ».

Ответ пришёл в тот же вечер. Деспина Николаевна принесла его мне в летнюю кухню. Телеграфный бланк, наклеенные полоски с буквами. Тоже одно слово. Без подписи.

Но я знал, от кого. Потому что это слово мог написать только один человек.

«КЛЮЁТ».

Деспина Николаевна смотрела на меня, пока я читал.

— Хорошее? — спросила она.

— Хорошее.

— Сотый? — спросила она. Она тоже считала. Я знал.

— Сотый.

Деспина Николаевна долго смотрела на меня. Потом подошла к стене. К фотографии Янниса в тельняшке. Сняла её с гвоздя.

Подержала в руках.

— Он не дошёл до сотого, — сказала она. — Ни разу.

Она повесила фотографию обратно. Аккуратно. Поправила.

— Ты дошёл, — сказала Деспина Николаевна. — Значит, можно.

И ушла в дом.

Я не понял тогда, что значит «можно». Понял через два года. Когда она умерла. И оставила мне баркас Янниса.

Но это — потом.

Глава 6. Новый год у Деспины

Четырнадцатого декабря Деспина Николаевна не вышла к завтраку.

Я постучал в дом. Никто не ответил. Я испугался — семьдесят два года, сердце, Клавдия Ивановна тоже ушла во сне, в одно утро. Обошёл дом. Заглянул в окна. Пусто.

Аристотель, рыжий кот, сидел на калитке. Смотрел в сторону моря.

Я пошёл туда, куда он смотрел.

Она стояла у самой воды. В чёрном пальто, в чёрном платке. Шторм только кончился, море было ещё неспокойное, серое, волны с грохотом накатывали на гальку и откатывались, утаскивая камни. Брызги долетали до её ног. Она не отходила.

В руках у неё были цветы. Белые хризантемы. Как те, что я когда-то украл с клумбы у драмтеатра в Ростове.

Я остановился в стороне. Не подходил.

Деспина Николаевна стояла долго. Минут двадцать. Смотрела на море. Губы шевелились — молилась или говорила с кем-то. Потом наклонилась и положила хризантемы на воду. Одну за другой. Волна подхватила их, понесла, вернула на гальку, снова унесла. На пятый раз — унесла совсем.

Деспина Николаевна перекрестилась. Повернулась. Увидела меня.

Не удивилась.

— Восемнадцать лет, — сказала она, проходя мимо. — Каждый год. Четырнадцатого декабря.

И пошла к дому. Я шёл рядом. Молча.

У калитки она остановилась.

— Он пошёл в шесть утра, — сказала Деспина Николаевна. — Я проснулась, когда хлопнула калитка. Хотела крикнуть — не ходи. Не крикнула. Думала — он всё равно не послушает. Сорок лет не слушал. Повернулась на другой бок и уснула.

Она посмотрела на море.

— Если бы крикнула, — сказала она, — может, послушал бы. Один раз. Последний.

Новый год в доме Деспины Николаевны готовили неделю.

Понтийские греки встречают Новый год не так, как русские. У них главный праздник — не первое января, а день святого Василия. Василопита — пирог святого Василия. Его пекут тридцать первого, а режут в полночь. В пирог запекают монету. Кому достанется — тому весь год будет удача.

Деспина Николаевна пекла пирог два дня. Тесто — дрожжевое, сдобное, с апельсиновой цедрой и молотым махлебом — это такие косточки вишни, она хранила их в жестяной банке из-под чая с шестьдесят второго года. Сверху — миндаль, выложенный цифрами: «2005». Внутри — монета. Старая, серебряная, царская. Её прабабушка привезла из Трапезунда сто лет назад.

— Эту монету, — сказала Деспина Николаевна, — получил Яннис. В восемьдесят шестом. В последний Новый год. Он смеялся — говорил, теперь весь год удача. Через одиннадцать месяцев ушёл в море.

Она завернула монету в фольгу. Положила в тесто.

— Удача — она не так работает, как люди думают, — сказала она. — Люди думают, удача — это когда хорошо. А удача — это когда ты успел. Сказать. Сделать. Вернуться. Яннис не успел. Значит, не удача у него была.

Тридцать первого вечером пришли гости.

Тётя Ася — с тазом оливье и тремя бутылками вина, которые Деспина Николаевна сразу унесла в сарай. Гурам — с шашлыком и сыном Давидом, восьми лет, весёлым, кудрявым, похожим на маленького Гурама без шрама. Бим — вернулся из Краснодара на праздники, с удочкой и гитарой. Слава из подвала — я позвал его, он пришёл в лётной куртке, с мандаринами и коробкой конфет «Красная шапочка». Соседка Деспины, старая армянка Ануш, с долмой.

Семь человек. Плюс два кота. Плюс Яннис на фотографии, которую Деспина Николаевна перенесла из летней кухни в дом и поставила на стол, у иконы.

Стол был маленький, круглый, накрытый белой скатертью с вышивкой. Вино стояло на краю — для гостей. Рядом — графин с компотом. Для меня. И для Славы.

Мы со Славой переглянулись через стол. Он кивнул. Едва заметно. Я кивнул в ответ.

Это было хорошо. Сидеть за столом с вином и знать, что напротив — тот, кто тоже не будет пить.

Тосты были на трёх языках. Тётя Ася — по-армянски, длинно, со слезами, про Сухуми. Гурам — по-грузински, громко, про маму. Деспина Николаевна — по-гречески, тихо, про Янниса. Бим — по-русски, смешно, про то, как однажды в цирке медведь съел его клоунский нос.

Слава встал последним. Поднял стакан с компотом.

— Я пятый Новый год встречаю трезвым, — сказал он. — Первые четыре — один. Дома. С телевизором. Этот — с людьми.

Он посмотрел на меня.

— Спасибо, что позвал, — сказал Слава. — Одному трезвым тяжело. Вдвоём — легче. Это я в подвале понял. Не сразу.

Он выпил компот.

Все выпили. Я — тоже. Компот. Вишнёвый. Деспина Николаевна варила сама.

Слава сел. Тётя Ася вытерла глаза. Гурам хлопнул Славу по плечу. Бим тронул гитару.

И я подумал — первый раз за этот вечер — что у меня есть люди.

Не как в Москве, когда вокруг было двести человек на вечеринке «Офисьеля», и никто тебя не знал. Не как в Ростове, когда был только Гоша. А вот так. Семь человек за круглым столом. Гречанка, армянка, грузино-армянин, клоун, лётчик, соседка, восьмилетний мальчик. И два кота.

Люди, которые знали, что я алкоголик, — и всё равно позвали меня за стол.

В одиннадцать сорок пять зазвонил телефон.

У Деспины Николаевны был старый дисковый аппарат, чёрный, на тумбочке в коридоре. Она подняла трубку. Послушала. Протянула мне.

— Тебя. Ростов.

Я взял трубку.

— Макс!!! — заорал Гоша так, что Деспина Николаевна в коридоре вздрогнула. — С Новым годом!!! Ты трезвый???

— Трезвый, Гоша. Сто тридцать пятый.

— Сто тридцать пятый!!! — Гоша отвернулся от трубки и закричал куда-то назад: — Анаит! Сто тридцать пятый! — Потом снова в трубку: — Анаит говорит — молодец! Тёща говорит — молодец! Максимка говорит — кися! Подожди, тут ещё…

Шум, голоса, смех. Кто-то забрал трубку.

— Ветров, — сказал низкий, хриплый голос.

— Ирма.

— Мы у Гоши, — сказала Ирма. — Все. Анаит позвала. Тётя Сирануш приехала из Еревана. Рафик. Ашот. Тётя Галя с мужем — он, кстати, бросил пить, ты знаешь? Третий месяц. Говорит, ты его вдохновил. Через Гошу.

Я засмеялся.

— А ты как? — спросила Ирма.

— Сижу за столом. С гречанкой, клоуном и лётчиком. Пью компот.

Пауза. Я слышал, как она затягивается.

— Хорошая компания, — сказала Ирма. — Лучше, чем на Рублёвке.

— Лучше.

Она помолчала.

— Тут ещё один человек хочет сказать, — сказала она. — Он не любит телефон. Но хочет.

Опять шум. Пауза. Тишина.

Потом голос. Сухой, тихий, с армянским акцентом.

— С Новым годом, сынок, — сказал Арсен.

Я стоял в коридоре старого греческого дома в Адлере, с чёрной трубкой у уха. За стеной Бим играл на гитаре, тётя Ася пела, Гурам хлопал в ладоши.

И не мог ничего сказать.

— Клюёт? — спросил Арсен.

— Зимой не клюёт, — сказал я, когда смог. — Кефаль на глубину ушла.

— Это ничего, — сказал Арсен. — Весной вернётся. Главное — сиди. Не уходи с мола.