Москва не верит

Даша покраснела. Сросшиеся брови сошлись ещё ближе.

— Меня и били, — сказала она тихо. — Отчим. Пока тётка не забрала.

Ирма посмотрела на неё. Долго. Потом подошла. Положила ладонь ей между лопатками. Надавила.

— Выпрямись, — сказала Ирма. — Здесь никто не ударит. Здесь — смотрят. Это другое. Когда смотрят — надо, чтобы видели. Всю.

Каждый вечер, когда агентство пустело, Даша ходила по коридору. С книгой на голове — старым томом Большой советской энциклопедии, буква «Ж». Ирма сказала, что буква «Ж» самая тяжёлая, потому что там «Жуков», «железная дорога» и «жилищное строительство».

Ирма сидела в конце коридора и курила. Я сидел рядом. Иногда Ирма уходила — у неё были встречи, звонки, Милан, Токио. Тогда оставался я.

Я не умел учить ходить по подиуму. Я вообще мало чего умел, кроме как смотреть. Поэтому я смотрел. И говорил Даше, что вижу.

— Ты на третьем шаге думаешь о том, что упадёт книга, — говорил я. — Видно по плечам. Не думай о книге. Думай о чём-нибудь другом.

— О чём?

— О чём ты думала на Черкизоне, когда читала? Когда подняла глаза. Я тогда тебя и увидел. Ты была где-то далеко.

Даша остановилась. Книга на голове качнулась.

— В Ершалаиме, — сказала она. — На балконе у Пилата. Там жарко было. И пахло розовым маслом.

— Вот туда и иди, — сказал я.

Она пошла. С книгой на голове. По коридору агентства на Тверской. В Ершалаим.

Книга не упала ни разу.

Зинаида Фёдоровна приходила проверять. Каждую пятницу. С сумкой на коленях. Сидела в приёмной на кожаном диване, рядом с моделями, — толстая, громкая, в мохеровой кофте. Девочки на неё косились. Люся закатывала глаза.

А Зинаида Фёдоровна смотрела. На всех. На Ирму, на меня, на Геру с кофейной чашкой, на Палыча под лестницей. Как таможенник. Как Фира Марковна в ателье.

В четвёртую пятницу она подошла ко мне. Отвела в угол. Достала из сумки — я напрягся, думал, ножницы — банку солёных огурцов.

— Тебе, — сказала она. — Сама солила. С хреном.

— За что?

Зинаида Фёдоровна посмотрела на Дашу, которая шла по коридору с энциклопедией на голове.

— Она улыбаться начала, — сказала тётка. — Дома. По вечерам. Я её восемь лет растила, ни разу не видела, чтоб улыбалась. А тут — сидит на кровати, книжку читает, и улыбается. Я спрашиваю — ты чего? Она говорит — тётя, меня здесь видят.

Зинаида Фёдоровна шмыгнула носом.

— Огурцы съешь, — сказала она сердито. — А то худой.

Перед отъездом в Милан Ирма устроила Даше экзамен. Позвала Геру с его старой камерой. Позвала двух японских заказчиков. Позвала главного редактора русского «Офисьеля».

Даша вышла из-за ширмы в чёрном платье, которое Ирма купила на свои деньги. Без книги. Прошла от двери до окна. Развернулась. Вернулась.

В комнате было тихо.

Гера поднял камеру. Щёлкнул. Опустил. Посмотрел на Ирму.

— Где вы её взяли? — спросил он хрипло.

Ирма кивнула на меня.

— Он нашёл, — сказала она. — На рынке. Платками торговала.

Гера посмотрел на меня. Долго, внимательно, через объектив.

— У тебя хорошие глаза, — сказал он. — Ты видишь то, что под кожей. Я сорок лет так умею. Но я — через стекло. А ты — без.

Потом он налил себе коньяку в кофейную чашку. В тот вечер Ирма ему ничего не сказала.

На следующий день Ирма вызвала меня в кабинет. Положила на стол бумагу.

— Новый контракт, — сказала она. — Главный скаут «Орбиты». Тысяча долларов в месяц. Плюс пять процентов от контрактов каждой девочки, которую ты нашёл. Пожизненно. Пока она в агентстве.

Я посмотрел на бумагу. На цифры. Пять процентов от контракта Даши с «Прадой» — это было больше, чем я заработал за четыре года на ростовском рынке.

— Ирма, — сказал я. — Это слишком много.

— Это не много, — сказала Ирма. — Это справедливо. Ты нашёл мне шестую за двадцать лет. Подписывай.

Я подписал.

И, выходя из кабинета, впервые подумал о себе как о человеке, у которого есть деньги. Это была очень приятная мысль.

И очень опасная. Как и все приятные мысли, которые я думал в Москве.

Глава 7. Утро ужаса № 4

На этот раз меня разбудил не громкоговоритель, не жжение татуировки и не берёзовый веник. Меня разбудило золото.

Точнее, его вес. Что-то тяжёлое и непривычное на безымянном пальце левой руки. Я шевельнул пальцами во сне, почувствовал металл, и мозг, ещё не проснувшись, выдал сигнал тревоги такой силы, что я сел в кровати раньше, чем открыл глаза.

Потом открыл.

На безымянном пальце левой руки у меня было обручальное кольцо. Гладкое, широкое, жёлтое. Явно новое — ещё блестело. Явно не моё — я никогда в жизни не носил колец.

Я смотрел на это кольцо очень долго. Ждал, что оно исчезнет, как исчезают кошмары. Оно не исчезало.