Москва не верит

— Знаешь, кто на фотографии? — спросила она вдруг. — У меня в кабинете. Девочка на перроне с чемоданом.

— Вы.

— Я, — сказала Ирма. — Август восемьдесят первого. Ростов-Главный. Второй путь.

Я медленно повернулся к ней.

Второй путь. Ростов-Главный. Тот самый перрон, где через двадцать лет стояла Тамара с двумя билетами.

— Кто вас фотографировал? — спросил я.

Ирма открыла дверь машины. Поставила ногу на тротуар. Обернулась.

— Человек, от которого я бежала, — сказала она. — Он тогда ещё не знал, что я бегу. Думал, провожает. Сфотографировал на память. Потом прислал фотографию по почте. С надписью на обороте.

— Какой?

Она посмотрела на меня прозрачными глазами.

— «Всё равно вернёшься», — сказала Ирма. — Я не вернулась. Двадцать лет. Ни разу.

Она вышла и захлопнула дверь. Пошла к подъезду, прямая, в длинном чёрном пальто. Не оглядываясь.

Я сидел в тёмно-синей «Вольво» у дома на Патриарших и думал, что этот город полон людей, которые бегут. И что, может быть, Москва и есть то место, куда приезжают все, кто не умеет оставаться.

И что здесь нас много.

Глава 3. Девочки из Ростова

Три девушки, которых Ирма везла в том поезде, жили в квартире агентства на Соколе. Двухкомнатной, на седьмом этаже панельной девятиэтажки, где «Орбита» селила новеньких первые полгода, пока те не начнут зарабатывать сами. Восемь девочек на две комнаты, двухъярусные кровати, расписание душа на двери, весы в коридоре, на которых каждое утро взвешивались все по очереди, и тетрадь, куда записывали вес. Тетрадь проверяла Ирма. Лично. Раз в неделю.

Я возил их на кастинги. Каждое утро в восемь подъезжал к девятиэтажке на «Вольво», и они спускались — сонные, ненакрашенные, в джинсах, с папками-портфолио под мышкой, — и садились на заднее сиденье, и пахло от них шампунем, растворимым кофе и страхом.

Три ростовские были особенными. Не потому что красивее остальных. Потому что свои.

Света из Батайска была тихой. Восемнадцать лет, огромные голубые глаза, тонкие руки. Мать — медсестра, отец — пропал. Света всё время молчала и смотрела в окно. Когда я спрашивал, о чём она думает, она отвечала: «О маме». Она отправляла маме каждый заработанный рубль, а сама ела гречку без масла, потому что гречка дешёвая и от неё не толстеют.

Оля из Новочеркасска была серьёзной. Девятнадцать лет, второй курс педагогического, взяла академ, чтобы попробовать. Очки, которые снимала перед кастингом и надевала сразу после. Учебник по педагогике в сумке. Она собиралась поработать год, накопить на квартиру и вернуться доучиваться. Я ей верил. Из всех девушек, которых я видел в «Орбите», она единственная точно знала, зачем приехала.

А Яна была из Шахт.

Яне было девятнадцать, и она была стихийным бедствием в форме девушки.

Высокая, длинноногая, с копной рыжих кудрей, которые не брала ни одна расчёска, с веснушками, которые Ирма запрещала замазывать, потому что «это продаётся», и со смехом, от которого звенели стёкла в «Вольво». Отец — шахтёр, сорок лет под землёй. Мать — повариха в шахтёрской столовой. Четыре младших брата. Яна выросла в доме, где все орали, все смеялись, все дрались и все друг друга любили, и она принесла этот дом с собой в Москву.

Она садилась на переднее сиденье, хотя Ирма запрещала, и включала радио. Пела вместе с Земфирой, перевирая слова. Комментировала всех водителей на дороге. Рассказывала анекдоты про шахтёров, от которых краснела даже Оля.

И смотрела на меня.

Я видел это с первого дня. Три секунды — и всё было ясно. Яна хотела не Москвы. Не контрактов. Не обложек. Она хотела, чтобы кто-то её поймал. Как ловят мячик, который слишком сильно подбросили. Она летела, летела, крутилась в воздухе, смеялась — и боялась, что упадёт, а никто не подставит руки.

И она решила, что руки подставлю я.

— Макс, — говорила она, когда мы стояли в пробке на Ленинградке. — А у тебя девушка есть?

— Нет.

— А была?

— Были.

— Много?

— Яна, смотри в окно.

— Я смотрю. Там «Макдоналдс». Я хочу в «Макдоналдс».

— Тебе нельзя.

— Мне всё нельзя, — вздыхала Яна. — Есть нельзя. Спать нельзя. Смеяться громко нельзя. Тебя нельзя.

— Меня особенно нельзя.

— Почему?

— Правило Ирмы.

Яна поворачивалась ко мне. Рыжие кудри падали на лицо.

— А правила для того, чтобы их нарушать, — говорила она. — Так папа говорил. Он в шахте нарушал технику безопасности каждый день. И ничего. Сорок лет.

— А потом?

— А потом его завалило, — сказала Яна спокойно. — В девяносто восьмом. Три дня откапывали. Ноги не работают теперь. Сидит дома, в окно смотрит. Пенсию по инвалидности получает.

Она снова отвернулась к окну.

— Вот поэтому я здесь, — сказала она тихо. — Чтобы братьям на школу. И папе на коляску. Немецкую. Хорошую. Чтоб он хоть во двор мог.

Я посмотрел на неё. Рыжая. Смешная. Громкая. С отцом в инвалидном кресле и четырьмя братьями на шее. В девятнадцать лет.

Правило Ирмы было очень правильным.

Но в тот момент я его ненавидел.

В апреле я снял комнату.

Первую в своей жизни, которую снял сам, на свои деньги. В Марьиной Роще, на третьем этаже старой пятиэтажки, у бабушки Клавдии Ивановны. Восемьдесят один год. Радистка в войну, дошла до Праги. Медаль «За отвагу» висела в серванте рядом с фарфоровыми слониками. Муж умер, детей не было. Жила одна, с котом Маршалом — огромным, серым, одноглазым, который потерял глаз в драке с соседским котом и с тех пор держал в страхе весь подъезд.

Клавдия Ивановна сдавала комнату за сто пятьдесят долларов. С условиями. Не курить в квартире. Не водить женщин. Не пить. По вечерам слушать с ней «Маяк» на кухне.

Первые три условия я нарушал. Четвёртое — никогда.

По вечерам мы сидели на кухне. Клавдия Ивановна вязала носки — бесконечные, серые, шерстяные, которые раздавала всем соседям. Маршал лежал на подоконнике и смотрел единственным глазом на улицу. По «Маяку» передавали новости, песни, прогноз погоды. Клавдия Ивановна комментировала всё.

— Путин, — говорила она про новости. — Молодой. Глаза холодные. Как у нашего особиста в сорок четвёртом.

— Земфира, — говорила она про песни. — Хорошая девочка. Злая. Это хорошо. Добрые в искусстве не выживают.

— Дождь, — говорила она про погоду. — Опять. А у меня колено.

Я слушал её и думал, что Москва — это тоже рынок. Только здесь свои Ашоты, свои тёти Гали, свои Балерины. Надо только уметь их найти.

Про войну Клавдия Ивановна рассказывала редко. Только когда по «Маяку» передавали что-нибудь военное — песню, сводку, передачу к годовщине. Тогда она откладывала спицы, снимала очки и долго смотрела в окно, на тёмный двор Марьиной Рощи. А потом начинала говорить. Медленно, как будто вытаскивала слова из очень глубокого колодца.

— Мне было восемнадцать, — сказала она однажды, в конце апреля, когда по радио пели «Тёмную ночь». — Я на телеграфе работала, в Калинине. Девчонка. Косы до пояса. Пришла в военкомат, сказала — хочу на фронт. Мне говорят — иди домой, у тебя косы. Я пошла в парикмахерскую, отрезала косы, вернулась. Положила их на стол военкому. Он посмотрел и записал меня в связь.

Она погладила Маршала по голове. Кот, который не позволял никому себя трогать, закрыл единственный глаз.

— Радистка, — сказала Клавдия Ивановна. — Это не то, что в кино. В кино радистка сидит в блиндаже с наушниками и красиво говорит «Берёза, Берёза, я Сосна». А на самом деле ты сидишь в окопе, в грязи, с рацией на коленях, двенадцать килограммов, и немцы глушат эфир так, что в ушах только вой. Как будто тысяча кошек орёт. И сквозь этот вой ты должна услышать своих. Одну точку. Одно тире. Потерял — значит, батальон без связи. Значит, артиллерия бьёт по своим.

Она помолчала.

— Я ни разу не потеряла, — сказала она. — За три года. Ни разу. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что я не слушала вой, — сказала Клавдия Ивановна. — Все слушают вой. Он громкий. Он страшный. Он забивает всё. А я научилась его не слышать. Слушать только то, что под ним. Тихое. Своё.

Она посмотрела на меня поверх очков.

— У тебя, Максим, в голове вой, — сказала она. — Я по глазам вижу. Шумит что-то всё время. Ростов твой, женщины, деньги, этот город. А под воем — тихое. Своё. Ты его не слышишь. Ты вой слушаешь.

Я не знал, что ответить.

Про Маршала она рассказала в другой вечер.

Кот появился у неё в девяносто шестом. Котёнком, на помойке за домом. Его бросили в мусорный бак в коробке из-под обуви, вместе с тремя братьями. Братья умерли. Он — нет. Клавдия Ивановна услышала писк, когда выносила мусор. Достала. Выходила пипеткой.

— Назвала Маршалом, — сказала она, — потому что он с первого дня командовал. Требовал есть, требовал спать на подушке, требовал, чтобы я с ним разговаривала. Как Жуков. Тот тоже требовал.

Глаз Маршал потерял в девяносто девятом. В драке с соседским котом, огромным рыжим бандитом по кличке Бандит, который держал в страхе весь двор. Бандит напал на кошку из второго подъезда, у которой были котята. Маршал вступился. Драка была такая, что вышли все соседи. Маршал победил. Бандит ушёл со двора и больше не возвращался. А Маршал вернулся домой с разодранной мордой и без левого глаза.

— Ветеринар сказал — усыпить, — сказала Клавдия Ивановна. — Я сказала — только попробуй. Выходила опять. Теперь он у меня инвалид войны. Как я.

Она засмеялась. Тихо, по-стариковски.

— Он за чужих котят глаз отдал, — сказала она. — Не за своих. За чужих. Вот это мужчина. А люди за своих детей не всегда могут.

Тогда, в апреле две тысячи первого, я не понял, зачем она это сказала. Я подумал — просто старушечья мудрость.

Я понял через три года. Когда этот самый кот сидел у меня на коленях в поезде на Адлер.

Яна пришла ко мне в мае.

Поздно вечером, в одиннадцать, когда Клавдия Ивановна уже спала, а мы с Маршалом сидели на кухне в темноте. Звонок в дверь. Я открыл.

На пороге стояла Яна. В лёгком платье, хотя на улице было прохладно. С растрёпанными кудрями. С бутылкой «Мартини» в руке. Глаза блестели.

— Привет, — сказала она. — Я сбежала. Девочки спят. Ирма в Милане. Можно?

Я стоял в дверях. Три секунды.

Она была пьяная. Немного — для храбрости. Она дрожала — не от холода. Она смотрела на меня так, как смотрят люди, которые прыгают с тарзанки: зажмурившись, отчаянно, без всякой надежды на то, что верёвка выдержит.

Я мог её впустить. Это было бы легко. Так легко, как всё всегда было легко. Ирма в Милане. Никто не узнает. Яна хотела этого больше всего на свете. И я — я тоже хотел. Не буду врать.

Но я смотрел на неё и видел не девушку в лёгком платье. Я видел мячик, который слишком сильно подбросили. Который летит, крутится и боится упасть.

Если я его поймаю сегодня — завтра я его уроню. Я знал это точно. Как знал, что Самовар не простит тележку. Как знал, что не приду на второй путь.

Я всегда роняю.

— Яна, — сказал я. — Иди домой.

Она смотрела на меня. Сначала не поняла. Потом поняла. Лицо у неё дрогнуло, как у ребёнка, у которого отобрали конфету.

— Ты что, — сказала она. — Ты меня не хочешь?

— Хочу, — сказал я. — Поэтому и говорю: иди домой.

— Это из-за Ирмы? Из-за правила?

— Нет. Из-за меня.

— Что с тобой не так?

Я подумал. Как объяснить девятнадцатилетней девочке из Шахт, что со мной не так? Что я разбудил одну женщину и бросил её на перроне. Что другая женщина не открыла мне дверь, потому что я не научился оставаться. Что я сам себя боюсь больше, чем Арсена.

— Я тебя уроню, — сказал я. — Не сразу. Через месяц, через два. Ты влюбишься, а я уйду. Я всегда ухожу. Ты будешь плакать, толстеть, срывать контракты. Ирма тебя отправит обратно в Шахты. А твой отец так и будет сидеть у окна без немецкой коляски.

Яна смотрела на меня. Губы у неё дрожали.

— Ты что, ясновидящий? — сказала она.

— Нет. Я просто это уже делал.

Она постояла ещё секунду. Потом сунула мне в руки бутылку «Мартини».

— Выпей сам, — сказала Яна. — За своё благородство. Козёл.

И побежала вниз по лестнице. Каблуки стучали по ступенькам, как выстрелы. Хлопнула дверь подъезда.

Я стоял в дверях с бутылкой «Мартини». Сзади скрипнула половица.

Клавдия Ивановна стояла в коридоре в ночной рубашке и шерстяных носках, держа на руках Маршала. Она всё слышала.

— Вот, — сказала она. — Первый раз за год правильно поступил.

— Я у вас два месяца живу.

— Я не про здесь, — сказала Клавдия Ивановна. — Я по лицу вижу. У тебя лицо человека, который за последний год много неправильного наделал. А сейчас — правильно. Я в радистках была, я по голосу слышу, когда человек правду говорит.

Она посмотрела на бутылку в моих руках.

— Это что?

— «Мартини».

— Иностранная гадость, — сказала Клавдия Ивановна. — Давай сюда. Я на нём наливку сделаю. На вишне. К Новому году будет.

Она забрала бутылку и ушла к себе. Маршал смотрел на меня через её плечо единственным глазом. Мне показалось — с уважением.

Ирма вернулась из Милана через неделю. В первый же день вызвала меня в кабинет.

— Яна, — сказала она, не поднимая глаз от бумаг.

Я похолодел.

— Девочки рассказали, — сказала Ирма. — Ночью сбежала. Вернулась через час. Ревела до утра. На следующий день пошла на кастинг «Л'Ореаль» и взяла его. Сказала стилисту, что ей теперь всё равно, и это было видно в камеру. Им понравилось. «Злая рыжая». Контракт на год.

Она подняла глаза.

— Ты её выгнал.

— Отправил домой.

Ирма смотрела на меня долго. Прозрачными глазами.

— Девять лет, — сказала она. — Девять лет у меня работают мужчины. Водители, фотографы, букеры, стилисты. Девять лет каждый из них рано или поздно нарушал правило. Каждый. Я выгоняла. Набирала новых. Они опять нарушали.

Она потушила сигарету.

— Ты первый, — сказала Ирма. — Первый, кто отправил домой.

Я молчал.

— Почему? — спросила она.

— Потому что я бы её уронил, — сказал я.

Ирма кивнула медленно, как кивают, когда слышат то, что сами давно знали.

— Хорошо, что ты это знаешь про себя, — сказала она. — Плохо, что ты это знаешь про себя.

— Почему плохо?

— Потому что люди, которые знают, что уронят, — сказала Ирма, — никогда не учатся ловить. Они просто перестают брать в руки.

Она вернулась к бумагам.

— Иди, — сказала она. — В два кастинг в «Метелице». И скажи Яне, что если она ещё раз сбежит ночью, я её отправлю в Шахты. Сама.

Я вышел. В приёмной на диване сидела Яна. С папкой на коленях. Рыжая, злая, красивая. Посмотрела на меня, как на пустое место.

И я подумал, что это, наверное, первый раз в моей жизни, когда женщина смотрит на меня как на пустое место — и я этому рад.

Глава 4. Восьмое купе

В конце первой книги я обещал рассказать, что было в восьмом купе. Обещания надо выполнять. Хотя бы иногда.

Ничего не было.

То есть было — но не то, что вы подумали. И не то, о чём я сам думал, когда шёл по раскачивающемуся коридору поезда номер шесть с бешено колотящимся сердцем, мимо закрытых дверей, за которыми храпели, смеялись, ругались и пили.

Восьмое купе было двухместным. СВ. Ирма сидела у окна, в том же сером брючном костюме, только без пиджака. На столике — бутылка армянского коньяка, два стакана в подстаканниках, лимон, нарезанный кружочками, плитка шоколада «Вдохновение». За окном неслась ночь.

Она посмотрела на меня. Кивнула на диван напротив.

— Садись, беглец.

Я сел.

Она налила. Мы выпили. Коньяк был такой, какого я никогда не пил. Даже у Арсена на даче. Он не обжигал — он разливался внутри, как тёплый свет.

— «Ахтамар», — сказала Ирма. — Двадцатилетний. Мне подарил один армянин в Ростове. Хотел, чтобы я взяла его дочь в агентство. Дочь была красивая, но глупая. Я не взяла. Коньяк оставила. Это нечестно, наверное.

— Честно, — сказал я. — Он вам коньяк, вы ему правду. Это хороший обмен.

Ирма посмотрела на меня с интересом.

— Рынок? — спросила она.

— Четыре года.

— Видно. Ты всё меряешь обменом.

— А вы?

— А я всё меряю контрактом, — сказала Ирма. — Это одно и то же. Только с печатью.

Мы проговорили до Воронежа.

Не о себе. Это было странно, но правильно. Мы оба понимали, что если начнём о себе — придётся врать. Или говорить правду. Ни то, ни другое не годилось для двух незнакомых людей в ночном поезде.

Мы говорили о людях.

Она показывала на пассажиров в коридоре — через приоткрытую дверь купе — и спрашивала: «Этот?» А я говорил. Мужик в тренировочных штанах — едет к любовнице, жене сказал, что в командировку, боится, что она позвонит в контору. Бабушка с курицей в корзине — едет к сыну, которого не видела пять лет, везёт курицу, потому что сын в детстве любил куриный суп, а сын давно вегетарианец, но бабушке не скажет. Девушка в наушниках — сбежала из дома, отец пьёт, у неё в кармане шестьсот рублей и адрес подруги, которой, скорее всего, по этому адресу нет.

Ирма слушала. Иногда кивала. Иногда поправляла.

— Не к любовнице, — сказала она про мужика. — К сыну. От первого брака. Втайне от второй жены. Видишь, как он держит пакет? Там игрушка. Машинка. Любовнице машинки не возят.

Я посмотрел. Она была права.

Мне стало холодно. Впервые в жизни кто-то читал людей лучше меня.

— Где вы научились? — спросил я около двух ночи, когда бутылка опустела наполовину.

Ирма долго смотрела в окно. В стекле отражалось её лицо — бледное, с красной помадой, с платиновыми волосами.

— В Ростове, — сказала она. — Как и ты. Только не на рынке. В другом месте.

— Где?

— Это я тебе расскажу когда-нибудь, — сказала Ирма. — Или не расскажу. Это зависит от тебя.

— От меня?

— От того, задержишься ли ты, — сказала она. — Люди, которые умеют читать других, не задерживаются нигде. Ни в городах, ни у людей. Им становится скучно. Они всё видят наперёд. Они уходят раньше, чем станет больно. Ты такой. Я такая.

Она налила ещё.

— Поэтому я тебе предлагаю не работу, — сказала Ирма. — Я тебе предлагаю договор. Двух беглецов. Ты мне нужен, потому что я одна не вижу всего. Я тебе нужна, потому что ты не знаешь Москвы. Мы друг другу полезны. Никаких чувств. Никаких обязательств. Никакой постели.

— Никакой постели?

— Особенно постели, — сказала Ирма спокойно. — Ты красивый. Мне сорок. Я могла бы. Но потом мне пришлось бы тебя уволить. А ты мне нужен больше, чем одна ночь.

Она подняла стакан.

— За договор.

Я поднял свой. Мы чокнулись.

А потом она легла на свою полку, отвернулась к стене и уснула. Сразу, как выключили. Как засыпают люди, которые очень устали и давно никому не доверяют, но сейчас решили рискнуть.

Я сидел до утра. Смотрел на её спину. На платиновый затылок. На руку, свесившуюся с полки, — длинные пальцы, коротко остриженные ногти без лака.

И думал, что первый раз в жизни женщина сказала мне «нет» до того, как я успел спросить. И что это было почти как облегчение.

Вот и всё восьмое купе. Не то, что вы ждали. Простите.

В мае Ирма начала учить меня Москве.

Не специально. Не уроками. Просто брала с собой туда, куда никогда не взяла бы водителя. На ужин с заказчиками в «Пушкин». На показ в Гостином дворе. На вечеринку журнала «Офисьель» в особняке на Остоженке. И по дороге, в машине, говорила.

— Никогда не входи в комнату первым, — говорила Ирма. — Входи вторым. Первого рассматривают. Второго — замечают.

— В ресторане садись спиной к стене. Лицом к двери. Как бандиты. Это не паранойя. Это обзор.

— Не улыбайся сразу. Ты улыбаешься, как продавец на рынке. Это видно. В Москве улыбаются через три минуты. Когда уже заслужили.

— Пей одну рюмку весь вечер. Держи в руке. Подливай воду. Пьяный в Москве — мёртвый.

— Никогда не говори, сколько стоит. Ничего. Если спрашивают, сколько стоит твой пиджак, — улыбнись и скажи «подарок». Пусть думают.

— Молчи. Ты много говоришь. Ростовские все много говорят. В Москве молчание — это власть. Кто молчит, тот знает больше.

Я слушал. Запоминал. Пробовал.

На вечеринке «Офисьеля» я вошёл в зал вторым — за Ирмой. Сел спиной к стене. Не улыбался три минуты. Весь вечер держал в руке один бокал шампанского. Молчал.

Ко мне подошли семь человек. Трое спрашивали, кто я. Двое — откуда у меня пиджак. Один — не хочу ли я сниматься для их журнала. Одна женщина, жена владельца сети ювелирных магазинов, сунула мне в карман визитку и шепнула: «Позвоните. Мне нужен совет по… интерьеру».

— Видишь, — сказала Ирма в машине. — Ты весь вечер молчал. И стал самым интересным человеком в зале.

— Почему?

— Потому что Москва не верит словам, — сказала Ирма. — Москва верит паузам. Все вокруг говорят. Все продают себя. Кто молчит — тот не продаёт. Значит, у него и так всё есть. Значит, он дороже.

Она достала из моего кармана визитку жены ювелира. Прочитала. Порвала на четыре части и выбросила в окно.

— А это — не звони, — сказала она. — Её муж держит охрану из бывших спецназовцев. Они не разговаривают. Они ломают руки.

В июне она отвезла меня в бутик «Ле Монти» на Тверской. Сказала продавцу:

— Два костюма. Тёмно-серый и тёмно-синий. Белые рубашки. Три. Галстуки не надо, он их не умеет носить. Ботинки — оксфорды, чёрные. Ремень.

Продавец посмотрел на меня. На мой Тамарин пиджак.

— А этот? — спросил он. — Хорошая работа. Ручная. Кто шил?

— Один мастер из Ростова, — сказал я. — Точнее, два.

Ирма посмотрела на меня. Потом на пиджак.

— Этот оставь, — сказала она. — Этот не носи на работу. Носи для себя.

— Почему?

— Потому что в нём ты выглядишь как человек, которого кто-то любил, — сказала Ирма. — На работе так нельзя. Заказчики почувствуют. Начнут жалеть. А жалость в Москве — это скидка.

Костюмы стоили две тысячи долларов. Ирма заплатила со своей карточки. Сказала: «Вычту из зарплаты. По сто в месяц. Двадцать месяцев. Значит, будешь работать у меня минимум двадцать месяцев».

Я подумал, что это лучший контракт, который я когда-либо подписывал.

Вечером, когда я вёз её на Патриаршие, она вдруг сказала:

— Знаешь, почему я тебе тогда дала визитку? В тамбуре?

— Потому что я умею читать людей.

— Нет, — сказала Ирма. — Людей читать умеют многие. Цыганки на вокзале. Следователи. Продавцы на рынке. Это не редкость.

— Тогда почему?

Она посмотрела на меня.

— Ты морщил нос, — сказала она. — Когда смотрел на своё отражение в окне. Я видела. Человек, который морщит нос, глядя на себя, — врёт сам себе. И знает об этом. И ему стыдно.

Она отвернулась к окну.

— Я двадцать лет в Москве, — сказала Ирма. — Я встречала тысячи людей, которые умеют читать других. Ни одного, кому было бы стыдно. Ты первый. Стыд — это последнее, что отличает человека от хорошего продавца. Береги его. В этом городе его очень быстро теряют.