Москва не верит

Александр Доброяров

Москва не верит

Часть первая. Орбита

Глава 1. Звонок до двенадцати

Первую ночь в Москве я провёл в комнате, где спали одиннадцать таджиков, один молдаванин и я.

Если вы думаете, что это начало грустной истории, вы ошибаетесь. Это была одна из самых спокойных ночей в моей жизни. Таджики храпели слаженно, как хор. Молдаванин бормотал во сне по-румынски что-то ласковое, наверное, жене. Под потолком гудела лампа дневного света, которую никто не умел выключить. А я лежал на верхнем ярусе железной кровати, смотрел в потолок с жёлтыми разводами и думал, что в этом городе меня никто не знает.

Ни Арсен. Ни рынок. Ни женщины. Никто.

Это было странно и хорошо. Как будто ты всю жизнь носил на спине мешок с картошкой, а потом снял и не знаешь, куда девать руки.

Как я туда попал — отдельная история, и она короткая.

С Курского вокзала я вышел в полдень второго марта. Доел тарань тёти Гали на ступеньках у колонны. Пошёл куда глаза глядят. Глаза глядели на Садовое кольцо, по которому неслось столько машин, сколько в Ростове не было во всём городе. Я шёл по кольцу два часа, пока не понял, что иду по кругу. Буквально. Это же кольцо.

Потом я спустился в метро. Купил жетон. Час катался по кольцевой линии, потому что не знал, где выходить, и боялся признаться в этом даже себе. Читал названия станций и не понимал, что они значат. «Краснопресненская». «Новослободская». «Комсомольская» — снова. Опять кольцо. Москва, похоже, вся состояла из колец, и все они возвращали тебя туда, откуда ты начал.

В четыре часа на «Павелецкой» меня остановил милиционер.

— Документы.

Я дал паспорт. Ростовская прописка. Он посмотрел на неё так, как смотрят на просроченный йогурт.

— Регистрация есть?

— Я только сегодня приехал.

— Значит, нет. Штраф пятьсот рублей. Или пройдём.

Я посмотрел на него. Три секунды. Молодой, лет двадцать пять, лопоухий, с прыщом на подбородке. Хочет денег — это понятно. Боится — сержанта, который стоит у турникетов и смотрит на него. Не хватает ему — я пригляделся — нормальных ботинок. Его казённые были разбиты в хлам, подошва отходила.

— Командир, — сказал я тихо. — Пятьсот у меня нет. А вот это есть.

И достал из рюкзака газетный свёрток. Последнюю тарань тёти Гали. Огромную, жирную, золотую, донскую.

Милиционер посмотрел на тарань. Потом на сержанта. Потом снова на тарань.

— Ростовская? — спросил он, понизив голос.

— Из рыбного ряда Центрального рынка, — сказал я. — Тётя Галя солила. Лучшая в городе.

Он взял тарань. Понюхал. Закрыл глаза.

— Я сам с Азова, — сказал он. — Из Кагальника. Три года такой не ел.

Он сунул тарань за пазуху. Отдал мне паспорт. Наклонился и сказал, уже совсем другим голосом:

— На «Текстильщиках» общага есть. Строительная. Там койку на ночь сдают по сто рублей. Спросишь Рустама, скажешь — от Серёги с «Павелецкой». Регистрацию сделай. Тут без неё сожрут.

Так тётя Галя спасла меня второй раз. Уже из Ростова.

Рустам оказался прорабом лет пятидесяти, с седыми усами и золотыми зубами. Он взял с меня сто рублей, выдал простыню и показал на верхнюю койку у окна.

— Окно не открывай, — сказал он. — Дует. Документы держи в трусах. Деньги — в носке. Носки не снимай.

— Здесь воруют?

Рустам посмотрел на меня с жалостью.

— Здесь Москва, — сказал он. — Здесь все воруют. Даже голуби.

Вечером таджики позвали меня ужинать. Плов в огромном казане на электроплитке, лепёшки, зелёный чай из пиал. Сидели на полу, на расстеленных газетах. Говорили на своём, иногда переходили на русский для меня. Старший из них, Фаррух, бывший учитель физики из Худжанда, спросил, зачем я приехал в Москву.

— Не знаю, — сказал я честно.

Фаррух кивнул, как будто это был самый правильный ответ.

— Все так, — сказал он. — Сначала не знают. Потом знают. Потом жалеют. Потом опять не знают.

Я подумал, что в Москве, видимо, полно бывших учителей, как на ростовском рынке. Что вся страна в двухтысячном первом году — это бывшие учителя, торгующие курагой и кладущие плитку.

Перед сном я положил визитку Ирмы под подушку. Чёрную, с серебряными буквами. «Ирма Вольская. Модельное агентство „Орбита“. Тверская, 18». И телефон.

«Завтра. До двенадцати. Потом номер не работает».

Утром я проснулся в шесть, когда таджики уходили на стройку. В семь вышел на улицу. Купил в ларьке кофе «три в одном» в пластиковом стаканчике и пирожок неизвестного происхождения. Сел на скамейку у метро.

И начал думать.

У меня было двести девяносто долларов. На эти деньги в Москве две тысячи первого года можно было прожить месяц. Если не есть мяса, не ездить на такси и спать с таджиками.

Я мог найти работу сам. Грузчиком. Продавцом. На рынке — в Москве же тоже есть рынки. Черкизовский, говорили, размером с Ростов. Я умел торговать. Я умел таскать. Я умел договариваться с милицией.

Или я мог позвонить женщине, которая прочитала меня в тамбуре поезда за три секунды. Которая налила мне армянского коньяку в восьмом купе. О которой я знал только то, что она беглянка, у неё платиновые волосы и прозрачные глаза. И что она умеет читать людей не хуже меня.

Это было самое страшное. Не Москва. Не таджики. Не милиция. А то, что где-то в этом городе есть человек, который видит меня так же, как я вижу других.

Рядом с таким человеком нельзя прятаться. А я всю жизнь только и делал, что прятался.

В одиннадцать сорок я пошёл к телефону-автомату. Купил карточку. Встал у будки.

В одиннадцать пятьдесят я всё ещё стоял.

В одиннадцать пятьдесят шесть я снял трубку.

В одиннадцать пятьдесят восемь набрал номер.

Трубку сняли после первого гудка. Как будто ждали.

— Вольская.

Голос низкий, хриплый, с московским «аканьем». Тот самый.

— Это Макс, — сказал я. — Из поезда.

Пауза. Я слышал, как на том конце щёлкнула зажигалка.

— Одиннадцать пятьдесят восемь, — сказала Ирма. — Ты всегда до последнего?

— Всегда.

— Плохая привычка. Тверская, восемнадцать, третий этаж. Через час. Опоздаешь на минуту — можешь не подниматься.

И повесила трубку.

Я стоял у автомата и смотрел на трубку в руке. Потом посмотрел на часы. Потом спросил у бабушки с сумкой на колёсах, как доехать до Тверской.

Бабушка посмотрела на меня, на рюкзак, на пиджак за пятьсот долларов.

— На метро, сынок, — сказала она. — На «Пушкинскую». А там пешком. Только ты там не ходи с таким лицом. Там с таким лицом обворуют.

— С каким?

— С таким, как будто ты всё понимаешь, — сказала бабушка. — В Москве так нельзя. Тут все делают вид, что ничего не понимают. Так безопаснее.

Тверская, восемнадцать, оказалась старым домом с колоннами, зажатым между казино «Корона» и магазином «Benetton». На первом этаже — кафе с итальянским названием, на втором — какая-то юридическая фирма, на третьем — латунная табличка: «Орбита. Model Management».

Я поднялся пешком. Лифт был, но я не знал, как в Москве принято — ездить или ходить. Решил идти.

Дверь агентства была стеклянной, матовой, с серебряным логотипом — планета с кольцом, как Сатурн. За дверью — приёмная. Белые стены. Чёрные кожаные диваны. На стенах — огромные чёрно-белые фотографии девушек, таких красивых, что на них было больно смотреть. За стойкой — секретарша лет двадцати, с идеальным маникюром и скучающим лицом.

На диванах сидели девушки. Пять или шесть. Все высокие, худые, в джинсах и свитерах, без косметики, с одинаковыми папками на коленях. Они посмотрели на меня, как смотрят на мебель. И снова уткнулись в свои папки.

— Вы к кому? — спросила секретарша, не поднимая глаз от ногтей.

— К Ирме Вольской.

— Кастинг для мужчин в четверг.

— Я не на кастинг.

Она подняла глаза. Посмотрела на мой пиджак. На рюкзак. На лицо.

— А зачем?

— Она сказала — через час. Сейчас без двух минут.

Секретарша смотрела на меня ещё секунду. Потом нажала кнопку на телефоне.

— Ирма Генриховна, тут молодой человек. Говорит, вы…

— Пусть заходит, — сказал голос из динамика. — Он опоздал на тридцать секунд.

Я посмотрел на часы. Ровно час. Минута в минуту.

— Не опоздал, — сказал я секретарше.

— У Ирмы Генриховны часы спешат на минуту, — сказала секретарша. — Специально. Чтобы все опаздывали. Привыкайте.

Кабинет Ирмы был большим, светлым и почти пустым. Стеклянный стол. Два кресла. Окно во всю стену — на Тверскую, на поток машин, на рекламу «Пепси» на доме напротив. На стене — одна фотография. Чёрно-белая, старая. Девушка лет восемнадцати, худая, с длинной косой, в ситцевом платье, стоит на перроне с картонным чемоданом. Лица почти не видно — она смотрит в сторону.

Ирма сидела за столом. В чёрном брючном костюме, с сигаретой. Платиновые волосы, красная помада, прозрачные глаза. Перед ней лежали папки, фотографии, контракты.

Она не встала. Не поздоровалась. Посмотрела на меня. Три секунды.

— Ночевал где? — спросила она.

— В общаге на Текстильщиках. С таджиками.

— Вшей не набрал?

— Не успел.

Она чуть заметно улыбнулась уголком рта. Как Тамара. Я подумал, что женщины, которые умеют улыбаться уголком рта, — самые опасные на свете. Они улыбаются только тогда, когда им действительно смешно, и поэтому каждая их улыбка — как подарок.

— Садись, — сказала Ирма.

Я сел.

— Объясню один раз, — сказала Ирма. — Повторять не буду. «Орбита» — модельное агентство. Двадцать три девочки в основном составе, сорок в базе. Работаем с рекламой, каталогами, показами. Москва, Милан, Париж, Токио. Девочки — из провинции. Все. Москвичек не беру, они ленивые.

Она выпустила дым.

— Мне нужен человек. Водитель — это первое. Я вожу сама, но устала. Второе — уши. Мне нужно знать, что происходит в агентстве, когда меня нет. Кто ворует, кто с кем спит, кто врёт про вес, кто на наркотиках. Третье — глаза. Ты будешь ездить со мной на кастинги. Смотреть на девочек. Говорить мне, что видишь. Не про внешность — внешность я сама вижу. Про другое.

— Про что?

— Про то, что у них внутри, — сказала Ирма. — Красивых девочек в России — миллион. Тех, кто выдержит Милан, — десять. Мне нужно найти десять из миллиона. Ты умеешь видеть, кто выдержит. Я видела в поезде.

Она потушила сигарету.

— Зарплата — триста долларов. Для начала. Регистрацию сделаю. Жильё — сам. Испытательный срок — месяц.

— А правила?

Ирма посмотрела на меня.

— Правило одно, — сказала она. — Не спать с моделями. Ни с одной. Никогда. Нарушишь — вылетишь в тот же день. Без разговоров.

— Почему?

— Потому что модели — это товар, — сказала Ирма спокойно. — Звучит цинично, но это правда. Товар нельзя портить. Девочка, которая влюбилась в водителя, перестаёт работать. Она плачет, толстеет, срывает контракты. Я видела это сто раз. Ты хорошенький. Ты умеешь нравиться. Это опасно. Для них и для меня.

Я хотел сказать, что я не такой. Что я приехал в Москву начинать с нуля. Что у меня в кармане записка от женщины, которая сказала мне не врать.

Но Ирма смотрела на меня прозрачными глазами, и я понял, что любые мои слова она прочитает ещё до того, как я их скажу.

— Понял, — сказал я.

— Не понял, — сказала Ирма. — Но поймёшь. Ключи.

Она бросила мне через стол связку ключей. На брелоке был логотип.

Я посмотрел на логотип. И засмеялся. Громко, неприлично, до слёз. Ирма подняла бровь.

— Что смешного?

— Ничего, — сказал я, вытирая глаза. — Просто у вас «Вольво».

— Тёмно-синяя. Девяносто восьмой год. Шведская. Надёжная.

— Она глохнет? — спросил я.

Ирма посмотрела на меня с удивлением.

— Иногда, — сказала она. — На холостых. В сервисе не могут понять почему.

— Датчик температуры, — сказал я. — Он врёт. Показывает, что мотор холодный, когда он горячий.

Ирма смотрела на меня долго. Потом сказала:

— Ты странный, Ростов.

— Меня зовут Макс.

— Здесь тебя будут звать Ростов, — сказала она. — Пока не заслужишь имя. Иди. Люся покажет, где машина. В три у нас кастинг в «Национале».

Я вышел из кабинета. Девушки на диванах подняли на меня глаза — уже не как на мебель. Секретарша Люся смотрела на меня с новым интересом.

— Ну? — спросила она.

— Водитель, — сказал я и показал ключи.

— А, — сказала Люся и потеряла интерес. — Машина во дворе, справа от мусорки. Только осторожно — она глохнет.

Я спустился во двор. Справа от мусорки стояла тёмно-синяя «Вольво». Почти такая же, как у Арсена. Только номер другой, московский.

Я подошёл. Положил руку на холодный капот. И мне показалось, что машина узнала меня. Глупо, конечно. Машины не узнают людей.

Но я стоял во дворе на Тверской, держал руку на капоте тёмно-синей «Вольво» и думал, что жизнь — это тоже кольцо. Как Садовое. Как кольцевая линия метро. Ты едешь, едешь, думаешь, что уехал далеко. А потом поднимаешь голову и видишь ту же станцию.

Только ты уже другой.

Или нет.

Этого я тогда ещё не знал.

Глава 2. Ирма

Кастинг в «Национале» проходил в банкетном зале на втором этаже, где когда-то, по словам Ирмы, обедал Ленин, а теперь обедали люди, которые зарабатывали больше, чем всё Политбюро вместе взятое.

Заказчиком был немецкий автоконцерн. Им нужны были три девушки для рекламы нового седана: «славянская красота, но европейская сдержанность», как было написано в брифе. Бриф Ирма прочитала вслух в машине, пока я пытался не врезаться в троллейбус на Манежной, и в конце сказала одно слово, которое я не буду повторять.

— Славянская красота, но европейская сдержанность, — повторила она. — Значит — блондинка, которая не улыбается. Они все хотят блондинку, которая не улыбается. Им кажется, что это Европа.

На кастинг пришло сорок девушек. Не только из «Орбиты» — из шести агентств Москвы. Они сидели вдоль стен банкетного зала на позолоченных стульях, как на балу у Золушки, только без принца. Все высокие, все худые, все красивые. И все одинаковые — в своём старании не быть одинаковыми.

Немцы сидели за столом: трое мужчин в серых костюмах и женщина в очках. Ирма села рядом с ними. Меня посадила у двери. Сказала:

— Смотри на каждую. Когда выходит — и когда уходит. Особенно когда уходит. Потом скажешь.

Девушки выходили по одной. Становились в центр зала. Поворачивались. Шли до окна и обратно. Улыбались, когда просили улыбнуться. Не улыбались, когда просили не улыбаться. Немцы что-то писали. Ирма молчала.

А я смотрел.

Сначала я смотрел, как смотрел бы на рынке. Кто чего хочет, кто чего боится. Это было легко: все хотели контракт, все боялись, что не возьмут. Скучно.

Потом я начал смотреть по-другому. Не что они хотят. А что они делают, когда думают, что никто не видит.

Вот выходит рыжая, из «Ред Старс». Прекрасная. Идеальная. Двадцать лет. Прошла до окна, развернулась, вернулась. А когда пошла к двери — на секунду, когда немцы уже опустили головы к бумагам, — оглянулась на соперниц. Быстро. Зло. Как кошка на других кошек.

Вот выходит маленькая брюнетка, из нашей «Орбиты», Лера, из Саратова. Прошла плохо, споткнулась на повороте. Покраснела. А когда уходила — выпрямилась. Сама себе, никому. Как Балерина из носочного ряда. Спину держала.

Вот выходит блондинка, высокая, холодная — та самая, «славянская красота, европейская сдержанность», живой бриф. Немцы оживились. А я смотрел на её руки. Пальцы всё время что-то теребили — ремешок сумки, край юбки, браслет. И ногти. Обкусанные под лаком.

Я смотрел на них два часа. Сорок девушек. Сорок историй. Каждая — за три секунды. И когда последняя вышла и дверь закрылась, у меня кружилась голова, как после бутылки «Анапы».

В машине Ирма закурила и сказала:

— Ну?

— Рыжая, — сказал я. — Из «Ред Старс». Она не выдержит. Не в смысле работы — работу выдержит. Она других сожрёт. В Милане на третий день подерётся с кем-нибудь в гримёрке. Будет скандал.

Ирма выпустила дым. Ничего не сказала.

— Блондинка, которая им понравилась. Она на чём-то. Не знаю на чём. Руки трясутся. Ногти грызёт. Глаза — как у Самов… как у одного человека, которого я знал. Который два месяца сидел в подвале. Она сорвётся. Не на съёмке — после. Через месяц.

Ирма посмотрела на меня.

— А кого бы взял ты?

— Леру. Из Саратова. Она споткнулась. Но когда уходила — выпрямилась. Для себя. Она будет работать, когда никто не смотрит. Это главное.

Ирма молчала долго. Мы стояли в пробке на Тверской. Сзади сигналили. Впереди мигал светофор.

— Рыжую взяли «Пума» в прошлом году в Милан, — сказала Ирма. — На третий день она порезала платье другой модели ножницами. Скандал на всю неделю моды. Её больше никуда не берут. Мне рассказывали, а я не верила.

Она потушила сигарету.

— Блондинка — Катя Соломина. Агентство «Пойнт». Её мать мне на прошлой неделе звонила. Плакала. Говорит, дочь на таблетках для похудения. Американских. На которых сердце останавливается. Я думала — мать паникует.

Она повернулась ко мне.

— А Лера — моя. Я её взяла полгода назад. Никто, кроме меня, в неё не верил. Даже она сама.

Светофор переключился. Мы поехали.

— Немцы выбрали рыжую и Катю, — сказала Ирма. — И одну из «Модус». Лера не прошла.

— Жалко.

— Не жалко, — сказала Ирма. — Я им сейчас позвоню. И объясню. Про ножницы. Про таблетки. Они немцы. Они не любят скандалы. Через час Лера будет в контракте.

Она достала мобильный. Огромный, серебряный, «Нокиа».

— Ростов, — сказала она, набирая номер. — Ты мне сейчас заработал три тысячи долларов комиссионных. За два часа. Не зазнавайся.

Первую неделю я узнавал «Орбиту».

Это было похоже на рынок. Только вместо помидоров — девушки. Вместо Ашота — бухгалтер Римма Львовна, шестидесятилетняя, в очках на цепочке, с калькулятором «Электроника» и глазами, которые видели три денежные реформы и одну деноминацию. Вместо тёти Гали — фотограф Гера, бывший фотокорреспондент «Огонька», который снимал Брежнева, Горбачёва и Ельцина, а теперь снимал девушек для портфолио и пил коньяк из кофейной чашки, чтобы Ирма не заметила. Ирма замечала. И молчала. Потому что Гера был гением.

Вместо Самовара был Стас.

Стас был букером. Это человек, который ведёт расписание девушек: кому куда, когда, за сколько. Тридцать лет, кашемировое пальто, часы «Ролекс», мобильный в чехле из крокодиловой кожи. Улыбка, от которой у меня с первого дня чесалась спина.

На третий день я заметил, что Стас звонит заказчикам не из офиса, а из коридора. На пятый — что девушки, которые возвращаются с его «спецзаказов», не смотрят в глаза. На седьмой я задержался вечером в агентстве — Ирма уехала, Люся ушла, Римма Львовна заперла сейф — и сел за компьютер Стаса.

Я плохо знал компьютеры. На ростовском рынке их не было. Но Стас не ставил пароль. Он был уверен, что в агентстве никто, кроме него, не умеет включать компьютер.

Через два часа я знал всё.

Схема была простая, как у Гоши с «Шанелью». Только подлая.

Стас брал заказы мимо агентства. Клиент звонил в «Орбиту», хотел девушку для съёмки. Стас говорил клиенту: «Через агентство — тысяча долларов. Через меня — шестьсот». Клиент платил Стасу наличными. Стас платил девушке двести. Четыреста — себе. Ирма не знала ничего.

Это было ещё полбеды.

Полная беда была в папке «Спец». Там был список клиентов. С пометками. «Любит блондинок». «Только до 19». «Ужин + продолжение». И цены. Совсем другие цены.

Стас продавал не съёмки. Стас продавал девушек.

Я сидел перед мерцающим монитором в пустом агентстве и чувствовал, как у меня холодеют руки. Я видел на рынке много грязи. Но это было другое. Это были девочки из Саратова, из Шахт, из Тамбова. Которые приехали в Москву с картонными чемоданами. Как Тамара к Фире в восьмидесятом. Как Ирма на старой фотографии.

Я распечатал всё. Двадцать три листа. И положил их Ирме на стол.

Ирма пришла в восемь утра. Прочитала. Медленно, лист за листом, не меняясь в лице. Потом сняла трубку и сказала Люсе:

— Стаса ко мне. Как только придёт.

Стас пришёл в десять. В кашемировом пальто. С улыбкой. Зашёл в кабинет. Дверь закрылась.

Я сидел в приёмной на кожаном диване. Рядом сидели девушки с папками. Люся красила ногти. Римма Львовна щёлкала калькулятором.

Из кабинета не доносилось ни звука. Ни крика. Ни ругани. Двадцать минут тишины.

Потом дверь открылась. Вышел Стас. Без улыбки. Лицо серое. Он прошёл через приёмную к выходу, не глядя ни на кого. У двери остановился. Обернулся. Посмотрел на меня.

Он понял. Он всё понял.

— Ростов, — сказал он тихо. — Ты не знаешь, с кем связался.

— Знаю, — сказал я. — На рынке таких называли «крысами». Их не били. С ними просто переставали разговаривать. Навсегда. Это хуже.

Стас смотрел на меня ещё секунду. Потом вышел. Стеклянная дверь с Сатурном закрылась за ним.

Ирма стояла в дверях кабинета. Слышала всё.

— Люся, — сказала она. — Девочек из папки — ко мне. По одной. Сегодня. Римма Львовна — посчитайте, сколько он увёл за год. Гера — если ещё раз увижу коньяк в кофейной чашке, налью вам сама, но в стакан. Ростов…

Она посмотрела на меня.

— Зайди.

В кабинете она стояла у окна. Смотрела на Тверскую. Курила.

— Девять лет, — сказала она, не оборачиваясь. — Девять лет я строила это агентство. С нуля. С одной комнаты на Масловке и двух девочек из Пензы. И девять лет я думала, что вижу всё. Что у меня глаз-алмаз. Что меня никто не обманет.

Она повернулась.

— А пришёл пацан из Ростова, с рынка. И за неделю нашёл крысу, которая жила у меня под столом три года.

— Вы были заняты, — сказал я. — Вы смотрели на девушек. А я смотрел на всех.

— Не надо меня утешать, — сказала Ирма. — Я не нуждаюсь в утешении. Я нуждаюсь в правде. Ты сделал за неделю то, чего я не смогла за три года. Значит, мне нужно было, чтобы кто-то это сделал. Значит, я одна не справляюсь. Это неприятно знать. Но лучше знать.

Она потушила сигарету. Подошла к столу. Достала из ящика конверт.

— Это не зарплата, — сказала она. — Зарплата в конце месяца. Это за Стаса.

В конверте было пятьсот долларов.

— И ещё одно, — сказала Ирма.

— Что?

— Испытательный срок окончен. Можешь больше не быть Ростовом.

Она протянула мне руку. Через стеклянный стол. Сухую, прохладную, с длинными пальцами и коротко остриженными ногтями без лака.

— Макс, — сказала она.

Я пожал её руку.

— Ирма Генриховна.

— Ирма, — сказала она. — Просто Ирма. Генриховну оставь для Люси.

Вечером я вёз её домой. Она жила на Патриарших, в старом доме с эркерами. Всю дорогу молчала. Смотрела в окно на огни Садового.

У подъезда я остановился. Она не выходила. Сидела, курила, смотрела на тёмные окна своей квартиры на четвёртом этаже.