Москва не верит

Я хотел ответить. Но мы уже подъехали к её дому. Она вышла, не прощаясь, как всегда. Пошла к подъезду, прямая, в чёрном пальто.

Я сидел в «Вольво» и смотрел на своё отражение в зеркале заднего вида.

Нос не морщил. Пока.

Глава 5. Свидетель

В июле я первый раз в жизни летел на самолёте.

Ирма дала мне неделю отпуска и билет до Еревана — сказала, что это подарок за Стаса, а на самом деле, я думаю, ей просто было интересно, вернусь ли я. Я сидел у иллюминатора в старом Ту-154 «Армавиа», вцепившись в подлокотники, и смотрел, как Москва уходит вниз, становится игрушечной, потом исчезает под облаками.

Рядом сидела армянская бабушка в чёрном платке. Увидела, как я побелел на взлёте, достала из сумки персик и сунула мне в руку.

— Кушай, — сказала она. — Когда кушаешь, не страшно. Самолёт падает только на голодных.

Я съел персик. Самолёт не упал.

Ереван встретил меня жарой, которой я не знал даже в Ростове. Сорок два градуса. Воздух дрожал над бетоном аэропорта «Звартноц», и сквозь это дрожание, на горизонте, висела огромная белая гора с двумя вершинами. Арарат. Он был так близко, что казалось — можно дойти пешком. И так далеко — за границей, в Турции, — что до него не дойдёт никто.

У выхода меня ждал Гоша.

Я его не сразу узнал.

Гоша похудел на десять килограммов. Загорел до цвета армянского коньяка. Отпустил усы — тонкие, как у Чарли Чаплина. На нём был белый льняной костюм, явно сшитый на заказ, и золотая цепочка на шее. Он стоял у выхода с табличкой, на которой было написано по-русски и по-армянски: «МАКС — СВИДЕТЕЛЬ — ЛУЧШИЙ ДРУГ — БРАТ».

Увидел меня — и бросил табличку. И побежал. Через весь зал прилёта, сбивая с ног пассажиров, носильщиков, таксистов. И повис у меня на шее, как в детстве.

— Макс! — кричал он мне в ухо. — Макс! Ты приехал! Ты приехал!

— Гоша, ты меня задушишь.

— Задушу! От счастья! Мне можно, я жених!

Он отстранился. Посмотрел на меня. На мой новый костюм из «Ле Монти». На стрижку. На часы.

— Ты другой, — сказал Гоша, и лицо у него на секунду стало серьёзным. — Московский.

— А ты армянский.

— Я армянский, — гордо сказал Гоша. — Я теперь Геворг. Меня тут все так зовут. Тёща сказала: «Гоша — это собачья кличка. Будешь Геворг». Я согласился. Ей нельзя не соглашаться. Она как Арсен, только в юбке.

Армянская свадьба длится три дня. Это я узнал на собственной печени.

Первый день — у невесты. Огромный дом на окраине Еревана, в районе Норк, с виноградником во дворе, с абрикосовыми деревьями, с длинными столами под навесом из виноградных листьев. Двести человек родственников. Тётя Сирануш в чёрном, которая смотрела на Гошу, как на свой последний неудачный эксперимент. Дядья, тётки, двоюродные, троюродные, крёстные, соседи, соседи соседей.

По традиции жених должен выкупить невесту. Гоша выкупал её четыре часа. Братья Анаит придумывали испытания: спеть песню на армянском (Гоша спел «Владимирский централ», заменив «централ» на «Ереван»), станцевать кочари (Гоша станцевал так, что один из дядей упал со стула от смеха), выпить рог вина за один раз (Гоша выпил два).

Потом братья спрятали туфлю невесты. По традиции свидетель должен её найти и выкупить. Свидетелем был я.

Я посмотрел на братьев. Три секунды. Самый младший, Вардан, лет шестнадцати, всё время косился на абрикосовое дерево у забора.

Я подошёл к дереву. Туфля висела на верхней ветке, завёрнутая в лаваш.

Свадьба взорвалась аплодисментами. Братья смотрели на меня с ужасом.

— Как? — спросил старший, Ашот.

— Рынок, — сказал я.

Вечером первого дня, когда гости уже пели хором под абрикосовыми деревьями, ко мне подошла бабушка Анаит. Маленькая, сухая, девяностолетняя, в чёрном платке, с палкой из виноградной лозы. Её все звали Мец-мама — большая мама. Она сидела весь вечер во главе стола и ничего не ела, только смотрела.

Она взяла меня за руку. Сухими, горячими пальцами. Посмотрела на шрам на ладони. Потом мне в лицо.

И что-то сказала по-армянски. Длинно, тихо, качая головой.

Я растерялся. Рядом оказался Вардан, младший брат Анаит, тот самый, который выдал туфлю взглядом на абрикос.

— Она говорит, — перевёл Вардан, смущаясь, — что у тебя рука человека, который держал чужую беду. А глаза — человека, который боится держать свою.

Мец-мама кивнула, как будто поняла, что он перевёл правильно. Сказала ещё что-то.

— Она говорит, — перевёл Вардан, — что в её деревне под Карсом, в пятнадцатом году, когда пришли турки, её отец вынес на руках шестерых чужих детей. Через горы. А своих двоих не успел. Он потом жил ещё шестьдесят лет. И каждый день говорил, что чужих спасти легко. Своих — страшно. Потому что если своих уронишь — себе не простишь.

Старуха отпустила мою руку. Погладила по щеке. Как ребёнка.

И сказала по-русски, с трудом, медленно, единственную фразу, которую, наверное, знала:

— Не бойся своих.

И ушла, стуча виноградной палкой по каменным плитам двора.

Позже, за полночь, когда Гоша спал за столом, положив голову на блюдо с долмой, а Анаит гладила его по волосам, я вышел за ворота. На улицу. Посидеть.

На лавочке у ворот сидел Рафик. В тёмных очках. Курил.

Я сел рядом. Он протянул мне сигарету. Я взял.

Мы сидели молча. Над Ереваном висела огромная луна. Где-то далеко, за городом, белел Арарат. Пахло абрикосами и дымом.

— Хорошая свадьба, — сказал я.

Рафик кивнул.

— У твоей сестры тоже такая была? — спросил я. — В Ростове? В платье Тамары?

Рафик долго молчал. Потом снял очки. Посмотрел на луну.

— Лучше, — сказал он. Своим высоким голосом. — Там все плакали. Здесь все смеются. Когда плачут — лучше. Значит, есть о чём.

Он надел очки.

Это была его третья фраза с той ночи на Ворошиловском мосту, когда он рассказал мне про брата. Я их считал. Как крестики на календаре.

Второй день — церковь. Древний храм из розового туфа, построенный, кажется, ещё до Рождества Христова. Внутри — полумрак, свечи, запах ладана, хор, от которого по спине бежали мурашки.

Анаит была в белом. Платье, которое — я узнал потом — шили в Краснодаре. В ателье «Фира и Тома». Тамара прислала его в подарок, вместе с запиской, которую Анаит мне показала: «Анаит-джан. Ты меня тогда в гостинице не выдала. Это моя благодарность. Будь счастлива. Т.».

Я стоял рядом с Гошей у алтаря и смотрел на это платье. На кружево, которое Фира вышивала своими старыми руками. По Тамариным выкройкам, нарисованным обожжёнными пальцами. И думал, что даже здесь, за тысячу километров от Ростова, в древнем армянском храме, меня догоняет то, что я оставил.

Священник накинул на руки жениха и невесты белую ленту. Что-то говорил на древнеармянском. Гоша не понимал ни слова, но кивал на каждую фразу с таким видом, будто сам это написал.

Потом Гоша посмотрел на Анаит. И я увидел, как у него дрогнули усы.

И подумал, что вот так выглядит человек, который умеет оставаться.

Арсен был посажёным отцом. Он стоял в первом ряду, в чёрном костюме, руки за спиной. Похудевший. Поседевший. Старше, чем полгода назад, на десять лет.

Мы встретились глазами в церкви. Он едва заметно кивнул. Я кивнул в ответ.

Рядом с ним стоял Рафик. В тёмных очках. Даже в церкви.

Тамары рядом не было.

Третий день — банкет. Ресторан на берегу Раздана, четыреста гостей, оркестр с дудуком, столы ломятся от еды: хоровац, долма, толма, лаваш, сыры, зелень, гранаты, абрикосы, коньяк. Тосты по армянской традиции — длинные, философские, со сложными метафорами. Тамада говорил каждый тост по десять минут и в конце каждого плакал.

Мой тост был седьмым. Я встал, подождал, пока стихнет шум. Подержал паузу — как учила Ирма. Три минуты. Не улыбаясь.

И сказал:

— У меня никогда не было брата. Мать ушла, отец сидел. Я думал, что я один. А потом в девять лет в соседний барак переехал толстый мальчик с маминым пирожком в газете «Комсомольская правда». Он отдал мне пирожок. Просто так. И с тех пор отдаёт мне всё. Куртку. Время. Свою кровь, когда надо. Он сел со мной в машину, в которой было опасно. Он позвонил в Ейск, когда меня убивали на мосту. У него на плече написано моё имя. А у меня — его.

Я закатал рукав. Показал всем «ГОША». По залу прошёл шёпот.

— Анаит, — сказал я. — Ты выходишь замуж за самого лучшего человека, которого я знаю. Он не умеет зарабатывать деньги. Не умеет танцевать. Не умеет врать. Зато он умеет любить. Так, как я никогда не научусь. Береги его. Он у меня один.

Я поднял рюмку.

В зале было тихо. Тётя Сирануш смотрела на меня. Потом на Гошу. Потом — впервые за три дня — улыбнулась. Маленькой, строгой, армянской улыбкой.

Гоша рыдал, уткнувшись в плечо Анаит. Анаит гладила его по голове и смотрела на меня мокрыми глазами.

Арсен в углу не пил. Смотрел на меня. Долго.

На рассвете четвёртого дня, когда гости разъехались, а Гоша с Анаит уехали в свадебное путешествие в Цахкадзор, Рафик отвёз нас с Арсеном на Севан.

Озеро лежало между гор, огромное, синее, неподвижное, как кусок упавшего неба. Над ним поднимался туман. На полуострове стоял древний монастырь из чёрного камня. Было холодно — две тысячи метров над морем. После сорокаградусной жары в Ереване это было как глоток ледяной воды.

Мы сидели на камне у воды. Арсен курил. Я смотрел на туман.

— Тома ушла в апреле, — сказал он. — Я отпустил. Как обещал.

— Я знаю. Фира писала Гоше.

— Она счастлива, — сказал Арсен. — Рафик ездил в Краснодар. Видел. Говорит — поёт. Ателье маленькое, на окраине. Клиенток много. Фира шьёт, она командует. По вечерам сидят вдвоём на крыльце, пьют чай.

Он помолчал.

— Двадцать лет я думал, что она без меня пропадёт, — сказал Арсен. — Что я её держу. Что я — её стены. А я был её тюрьмой. Надо было, чтобы пришёл пацан с рынка, чтобы я это понял.

Я молчал.

— Ты как в Москве? — спросил он.

— Хорошо. Работаю в модельном агентстве. Водителем. Скаутом немного.

— Каком агентстве?

— «Орбита». На Тверской.

Арсен затянулся. Выпустил дым.

— Чьё?

— Ирмы Вольской.

И Арсен замер.

Я видел много раз, как замирает Арсен. На льду, когда я смотрел ему в глаза. На мосту, когда приехал КамАЗ Самовара. В больничном коридоре.

Но так — никогда.

Он замер, как замирает человек, которого ударили в спину. Сигарета застыла на полпути ко рту. Глаза за тонкими очками стали другими — не холодными, не умными, не страшными. Растерянными. Как у мальчишки.

Он долго молчал. Туман над Севаном поднимался медленно, как занавес.

— Вольская, — сказал он наконец. Тихо. Как будто пробовал слово на вкус. — Значит, Вольская.

— Вы её знаете?

Арсен не ответил. Он смотрел на озеро. На монастырь из чёрного камня. На туман.

— Как она? — спросил он.

— Хорошо, — сказал я осторожно. — Агентство большое. Она… сильная. Одна. Курит много.

— Курит, — повторил Арсен. И что-то странное мелькнуло у него на лице. Почти улыбка. — Она в семнадцать лет начала. За гаражами. Я её поймал. Отобрал пачку. Она мне в лицо плюнула.

Он выбросил сигарету в озеро.

— Она тебе рассказывала про фотографию? — спросил он. — На перроне?

Сердце у меня остановилось.

— Рассказывала, — сказал я.

Арсен кивнул медленно.

— «Всё равно вернёшься», — сказал он. — Я написал. На обороте. Двадцать лет назад. Мне было двадцать шесть. Я был дурак. Думал, что если держать крепко — не убежит.

Он встал. Отряхнул брюки. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Передай ей… — начал он. И остановился.

Туман над Севаном разошёлся. Показалось солнце. Монастырь из чёрного камня вспыхнул розовым.

— Нет, — сказал Арсен. — Ничего не передавай. Она не вернулась. Правильно сделала.

Он пошёл к машине. Рафик открыл ему дверь.

На полпути Арсен остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Макс. Ты понимаешь, что ты сделал?

— Что?

— Ты сбежал от меня к ней, — сказал Арсен. — Как она двадцать лет назад. Тем же поездом. Тем же путём.

Он сел в машину. Дверь закрылась.

Я остался сидеть на камне у озера. Смотрел, как туман уходит в горы. И думал, что жизнь — это действительно кольцо. Как Садовое. Как кольцевая метро.

Только я ещё не знал, насколько.

Глава 6. Скаут

Про Арсена и фотографию я Ирме не сказал.

Я вернулся из Еревана, загорелый, с тремя бутылками коньяка от тёти Сирануш и с этим знанием, которое жгло меня, как раскалённая монета в кармане. Каждый раз, когда я заходил к ней в кабинет и видел на стене девочку с картонным чемоданом на втором пути, монета жгла сильнее.

Но Арсен сказал — ничего не передавай. А Ирма сказала — расскажу когда-нибудь, или не расскажу, это зависит от тебя.

Я решил, что это не моя история. Что у двух людей, которые двадцать лет не видели друг друга, есть право на свою тишину.

Это было, наверное, первое по-настоящему взрослое решение в моей жизни. И, как многие взрослые решения, оно потом обернулось против меня.

В августе Ирма сказала:

— Хватит возить. Начинай искать.

Шоферить взяли нового — Петровича, отставного военного водителя, который ездил по Москве, как по полигону, и называл Ирму «товарищ директор». А мне Ирма дала задание.

— Мне нужны новые лица, — сказала она. — Не те, что приходят по объявлению. Те — все одинаковые. Насмотрелись журналов, знают, как стоять, как улыбаться. Мне нужны те, кто не знает. Кто даже не думает, что может. Они где-то здесь. В метро. На рынках. В кафе. В очередях в сберкассу. Найди.

— Как?

— Так же, как нашёл Стаса, — сказала Ирма. — Смотри. Только не на то, что они скрывают. А на то, чего они сами в себе не видят.

Первую неделю я провёл в метро.

Катался по кольцевой с утра до вечера. Как в первый день в Москве, только теперь не потому, что заблудился, а потому, что искал. Смотрел на лица. Тысячи лиц. Студентки, продавщицы, школьницы, медсёстры, официантки. Красивых было много. Очень много. Москва вообще полна красивых девушек. Но красивые — это не то.

Ирма объяснила мне разницу ещё в первый месяц.

— Красивая — это когда на неё приятно смотреть, — говорила она. — Модель — это когда невозможно не смотреть. Это не про лицо. Это про то, что под лицом. Про то, как она держит голову, когда устала. Как смотрит, когда думает, что никто не видит. Про то, что камера ловит, а глаз пропускает.

За неделю я подошёл к шести девушкам. Трое испугались и убежали. Одна вызвала милицию. Одна оказалась замужем за ревнивым сантехником, который сломал мне палец на правой руке — к счастью, мизинец. Одна взяла визитку, пришла в агентство, Ирма посмотрела на неё три секунды и сказала: «Нет. Красивая. Не модель».

— Плохо, — сказала она мне вечером. — Ты ищешь глазами. Ищи по-другому.

— Как?

— Ищи так, как ищешь тех, кто врёт, — сказала Ирма. — Ты же их не видишь глазами. Ты их чувствуешь.

Дашу я нашёл на Черкизовском рынке.

Черкизон в двухтысячном первом году был не рынком. Это было государство. Двести гектаров контейнеров, лотков, палаток и складов, в которых торговали всем, что можно продать, и многим, что продавать нельзя. Вьетнамцы, китайцы, турки, азербайджанцы, таджики, украинцы, молдаване, русские. Своя милиция, своя валюта, свои законы. Когда я первый раз прошёл через его ворота, у меня защемило сердце. Это был мой мир. Только размером с город.

Я пошёл туда не за моделями. Пошёл просто так. Потому что соскучился по рынку. Купил чебурек у азербайджанца. Поторговался с вьетнамцем за джинсы — не потому что нужны были, а чтобы вспомнить. Поговорил с бабкой, торговавшей мёдом, — она оказалась из Ростовской области, из Миллерово, и мы полчаса вспоминали, где на Центральном рынке лучшая тарань.

А потом я увидел Дашу.

Она торговала платками. Павловопосадскими, с розами и цветами, в контейнере номер четыре тысячи двести одиннадцать, в ряду, где торговали в основном тульские и ивановские. Рядом сидела её тётка — толстая, громкая, в мохеровой кофте, которая торговалась с покупательницами так, что те уходили в слезах, но с платком.

Даше было восемнадцать. Она сидела на перевёрнутом ящике в углу контейнера, в старой куртке, без косметики, с волосами, собранными в небрежный хвост. И читала книгу. «Мастера и Маргариту». Затрёпанную, библиотечную.

Она была некрасивая.

Это первое, что я подумал. Худая до угловатости, с острыми скулами, с большим ртом, с бровями, которые срослись на переносице. Высокая — даже сидя было видно. Длинные руки. Длинная шея. Если бы она шла мне навстречу по улице, я бы не обернулся.

Но она читала. И когда дочитала страницу и подняла голову — посмотреть на покупательницу, которую тётка доводила до слёз, — у неё было такое лицо, что я забыл, как дышать.

Это было лицо человека, который только что был где-то очень далеко. В Иерусалиме, в Москве тридцатых, на балу у Воланда. И вернулся. И ему жалко, что вернулся. И он смотрит на этот контейнер, на эти платки, на эту тётку — с такой тоской, с такой нежностью, с таким пониманием, что у меня перехватило горло.

Это длилось две секунды. Потом она снова уткнулась в книгу.

Но я успел.

— Платок нужен? — спросила тётка, увидев, что я стою у контейнера.

— Нужен, — сказал я. — Самый красивый. Вон тот, с бордовыми розами.

Тётка развернула платок. Назвала цену в три раза выше нормальной. Я не торговался. Тётка посмотрела на меня с подозрением — на Черкизоне никто не платил, не торгуясь.

— Подарок? — спросила она.

— Не совсем, — сказал я. И повернулся к Даше. — Можно вас попросить?

Даша подняла голову. Посмотрела на меня. Без интереса. Как на очередного покупателя.

— Что?

— Накиньте его. На плечи. Я хочу посмотреть, как он смотрится.

Даша посмотрела на тётку. Тётка пожала плечами — покупатель всегда прав. Даша встала. Она действительно была высокая — метр восемьдесят, не меньше. Взяла платок. Накинула на плечи. Небрежно, не глядя.

И я увидел.

Угловатая, некрасивая девочка с Черкизона превратилась в боярыню с картины Сурикова. В царевну из сказки. В женщину, которой поклоняются. Она стояла в грязном контейнере, в старой куртке, с платком на плечах — и от неё невозможно было отвести глаз.

Она сама этого не видела. Не знала. Не подозревала.

— Ну? — сказала она нетерпеливо. — Берёте?

— Беру, — сказал я. — И платок. И вас.

Тётка схватила со стола ножницы для ткани.

Убедить тётку было труднее, чем Самовара. Труднее, чем Арсена на льду. Тётку звали Зинаида Фёдоровна, она торговала на Черкизоне восемь лет, видела всех сутенёров, вербовщиков и «агентов» Москвы и была уверена, что я — один из них.

Я дал ей визитку «Орбиты». Она порвала. Я дал вторую. Она порвала. Я сказал, что могу позвонить хозяйке агентства. Она сказала, что знает, какие у таких, как я, «хозяйки».

Тогда я сделал то, что сделал бы на ростовском рынке. Купил у неё ещё десять платков. По полной цене. Без торга.

Зинаида Фёдоровна замолчала. Посмотрела на деньги. На меня.

— Ты кто такой? — спросила она.

— Я с Центрального рынка в Ростове, — сказал я. — Четыре года тележку катал. Тётю Галю из рыбного ряда знаете? Нет? Жалко. Она бы за меня поручилась.

Тётка смотрела на меня долго. Потом спросила:

— Почём там тарань?

— Сорок рублей за кило. Если у тёти Гали — тридцать пять, она своим скидывает.

Зинаида Фёдоровна медленно положила ножницы на стол.

— Поедем вместе, — сказала она. — Я посмотрю на твою хозяйку. Если она мне не понравится — я её этими ножницами.

Ирма Зинаиде Фёдоровне понравилась.

Не сразу. Сначала они двадцать минут смотрели друг на друга через стеклянный стол, как два боксёра перед боем. Ирма курила. Зинаида Фёдоровна сидела с сумкой на коленях, в которой — я знал — лежали ножницы. Даша стояла у окна и смотрела на Тверскую, как на балу у Воланда.

Потом Ирма встала. Подошла к Даше. Посмотрела на неё. Три секунды. Пять. Десять.

Потом развязала ей хвост. Волосы упали на плечи — тёмные, тяжёлые, прямые.

Потом повернулась ко мне.

— Где ты её взял? — спросила она тихо.

— На Черкизоне. Контейнер четыре тысячи двести одиннадцать.

Ирма смотрела на меня. И я впервые увидел в её прозрачных глазах удивление.

— Я двадцать лет в этом бизнесе, — сказала она. — Я видела, может быть, пять таких. Пять. За двадцать лет. Она — шестая.

Она повернулась к Зинаиде Фёдоровне.

— Квартира агентства на Соколе. Проверка лично мной раз в неделю. Никаких «встреч» с клиентами. Никакой ночной жизни. Учёба — английский и итальянский, за мой счёт. Вы — можете приходить когда угодно и проверять. С ножницами.

Зинаида Фёдоровна посмотрела на Ирму. На Дашу. На меня.

— А платки? — спросила она.

— Какие платки?

— Он у меня одиннадцать платков купил, — сказала тётка. — По полной цене. Куда он их денет?

Ирма посмотрела на меня. Я пожал плечами.

— Раздам, — сказал я. — Девочкам из агентства. Клавдии Ивановне. Маршалу на подстилку.

Ирма засмеялась. Хрипло, коротко. Второй раз за полгода.

Через четыре месяца Даша открыла показ «Прада» в Милане.

Я не был в Милане. Я смотрел по телевизору, в квартире Клавдии Ивановны, на кухне, по Fashion TV, который она называла «каналом для худых». Даша вышла на подиум первой — в чёрном пальто, с распущенными тёмными волосами, со сросшимися бровями, с большим ртом. Некрасивая. Невозможная. Шла так, будто только что вернулась с бала у Воланда и ей жалко, что вернулась.

В зале было тихо. Потом кто-то из первого ряда — я узнал потом, главный редактор итальянского «Вога» — встал.

Клавдия Ивановна смотрела на экран поверх очков. Маршал на подоконнике смотрел единственным глазом.

— Это твоя? — спросила Клавдия Ивановна.

— Моя, — сказал я. — С Черкизона. Платками торговала.

Клавдия Ивановна долго смотрела. Потом сказала:

— Похожа на мою сестру. Таню. Она погибла под Ржевом в сорок втором. Санинструктором была. Тоже некрасивая. Тоже не отвести глаз.

Она сняла очки и вытерла их краем фартука.

— Хорошее у тебя ремесло, Максим, — сказала она. — Ты видишь в людях то, чего они сами не видят. Это редкость. Только смотри — не начни видеть в них только товар. У нас в разведке тоже были такие. Хорошие специалисты. Видели всё. А потом переставали видеть людей.

Я кивнул.

Между Черкизоном и Миланом были четыре месяца. И эти четыре месяца я помню лучше, чем сам Милан.

Дашу надо было научить ходить.

Это звучит смешно. Восемнадцатилетняя девушка, которая всю жизнь ходила — по тульским улицам, по Черкизону, по контейнерным рядам. Но ходить по подиуму — это другое. Ирма сказала это в первый же день, когда Даша прошла по коридору агентства от двери до окна.

— Ты ходишь, как будто несёшь мешок с картошкой, — сказала Ирма. — Плечи вперёд. Голова вниз. Шаг короткий. Так ходят люди, которые всё время ждут, что их ударят.