
Полная версия:
Последние письма
— Не наклоняй так, — сказала она.
Я выровняла. Вода дрожала у края.
— Я устроилась ещё в одно место.
— Куда?
— На кухню.
— Ты же убираешь.
— Убираю утром. Это вечером.
Она выпила и отдала стакан.
— Поставь ближе.
Я поставила. Потом подвинула ещё немного.
Обратно я ехала, прижимая к себе куртку. От неё пахло палёным жиром. В тот день на кухне опрокинули противень, и масло затекло под плиту. Мы оттирали его после закрытия. Хозяин стоял рядом и объяснял, что время — деньги. Нам это было особенно полезно знать, потому что за уборку после закрытия он не платил.
Утром я мыла лестницы и туалеты в конторском здании. Вечером — посуду в ресторане. Днём спала, покупала самое дешёвое и звонила в хоспис.
Мне нравилось слово «смена». У него были начало и конец. У всего остального тогда не было.
На первой работе мне выдали связку ключей и сказали не трогать бумаги на столах. На второй — фартук с прожжённым карманом и сказали не есть то, что вернули посетители. К концу недели я знала, на каком этаже расходуют больше туалетной бумаги и кто из официантов соскребает салат прямо в мойку.
Счёт я разложила на кухонном столе. Рядом положила деньги. Потом ещё раз прочла счёт, словно цифры могли устать и немного уменьшиться.
Не уменьшились.
Я взяла дополнительные часы.
По телефону меня спрашивали, кем я прихожусь Агнес.
— Дочь.
— Сейчас уточню.
Пока уточняли, я рассматривала свои руки. Кожа между пальцами потрескалась. В трещинах оставалась грязь, которую не брало мыло, хотя весь день я только и делала, что мыла. Перед визитами к матери я чистила ногти старой зубной щёткой.
— Сегодня состояние без существенных изменений.
— Она ела?
— Немного.
— Ей больно?
— Она получает обезболивание.
Я не знала, что спросить дальше. Казалось, существует правильный вопрос, после которого мне наконец объяснят, сколько у меня времени. Но я всегда спрашивала про еду.
В следующий раз я принесла крем. Мать когда-то пользовалась таким, и я решила, что это будет полезнее груш.
Тюбик она узнала.
— Дорогой.
— Была скидка.
Скидки не было. Я уже освоила семейную бухгалтерию: всё стоило меньше, чем стоило, а зарабатывала я больше, чем зарабатывала.
— Намазать руки?
Она положила ладонь на одеяло.
Я выдавила слишком много. Белая полоса легла от костяшек до запястья. Пришлось размазывать долго, придерживая каждый палец. На среднем ещё оставался след от ручки, хотя писать она почти перестала.
— Сильно?
— Нет.
Я растирала крем осторожнее. Тогда я ещё не умела касаться больных людей. Всё время ждала, что под рукой что-нибудь повредится.
— Здесь жарко, — сказала мать.
— Открыть окно?
— Потом забудешь закрыть.
Я убрала руку с рамы.
У неё смялась рубашка под плечом. Я заметила красную полоску на коже и потянула ткань вниз.
— Подожди. Я поправлю.
Мать приподнялась, сколько смогла. Я просунула ладонь ей под спину. Она оказалась горячее, чем я ожидала, и легче. Я разгладила рубашку, поправила подушку. Мать легла и некоторое время дышала с закрытым ртом.
— Так лучше?
Она кивнула.
Я сидела рядом, пока крем впитывался. На работу надо было выходить через двадцать минут. Потом через пятнадцать.
— Мне пора, — сказала я.
Мать открыла глаза.
— Уже?
— Автобус. Если этот пропущу…
Я не закончила. Она знала, что бывает, если пропустить автобус.
— Хорошо, — сказала она.
У двери я обернулась.
— В четверг приду.
— Возьми пакет. Не оставляй тут.
Я забрала пустой пакет из-под крема.
В четверг заболела женщина, с которой мы убирали этажи. Меня спросили, могу ли я выйти за неё. Я спросила, заплатят ли отдельно. Сказали да.
В перерыв я позвонила матери. Телефон ей принесли не сразу.
— Я сегодня не успеваю.
Она молчала. Я слышала, как кто-то возле неё передвинул стул.
— Завтра постараюсь.
— Не надо стараться, — сказала мать. — Скажи, когда придёшь.
— В субботу.
— Хорошо.
— Тебе что-нибудь нужно?
— Нет.
Я подождала.
— Крем не потеряли?
— Здесь.
— Ладно. Тогда в субботу.
После разговора я съела бутерброд над ведром. На хлебе остался круг от мокрого стакана. Я не помнила, когда поставила его сверху.
В субботу я проснулась в одежде. Было темно.
Сначала я подумала, что ещё утро. Потом увидела время на плите. Часы там спешили на семь минут, но это уже ничего не меняло.
Я села. На щеке отпечатался шов рукава. Во рту было кисло. В прихожей стояли ботинки, которые я сняла, не развязывая шнурков.
Можно было позвонить. Можно было одеться и поехать. Я даже встала, дошла до ванной, пустила воду.
Пока она текла, я сидела на краю ванны.
Потом выключила кран и вернулась в постель.
Наутро я сказала по телефону, что не смогла вырваться с работы. Сказала быстро. В это легко было поверить: в остальные дни я действительно не могла вырваться.
— Передайте, что я приду.
— Когда передать, что придёте?
Я назвала день.
До этого дня мать не дожила.
Мне позвонили в ресторан. Телефон висел возле двери в подсобку, над ящиком с чистыми полотенцами. Я вытерла руки о фартук. Полотенце брать было нельзя: чистые предназначались для посетителей.
Спросили, Ингрид ли я.
Я сразу сказала:
— Да. Что?
Голос на другом конце стал медленнее. Мне сообщили, что Агнес умерла. Назвали время.
Я посмотрела на часы над дверью. Прошло сорок минут. Сорок минут я смывала сливочный соус с тарелок. Одну разбила. За разбитое вычитали из заработка, и я ещё не успела решить, сказать сейчас или дождаться конца смены.
— Вы сможете приехать?
— Она одна была?
Мне ответили, что рядом был сотрудник.
— А она…
Я замолчала.
— Приезжайте, когда сможете.
Я положила трубку, но рука не сразу разжалась. Пришлось снять её с телефона другой рукой.
Хозяин спросил, что случилось. Я сказала. Он посмотрел в сторону зала.
— Сейчас самый поток.
Потом, должно быть, услышал себя.
— Конечно, иди.
Я развязала фартук. Узел затянулся, я ковыряла его ногтем. Хозяин стоял рядом. Не помогал, не уходил. Наконец я стянула фартук через голову и оставила на ящике с полотенцами.
В автобусе было свободное место. Я села, поставила сумку на колени и проверила, взяла ли деньги на обратную дорогу.
В хосписе попросили немного подождать.
На столике у входа лежали журналы. В одном женщина в белых брюках держала миску салата. Я читала заголовок над её головой снова и снова. Он обещал, что несколько простых перемен помогут вернуть радость жизни.
Потом меня позвали.
Мать лежала ровно. Слишком ровно для человека, который всё время съезжал с подушки и тянул простыню к подбородку. Волосы ей пригладили. Я заметила, что пробор сделали не там.
Рядом стоял стул.
— Можно посидеть, — сказали мне.
Я села.
Мне хотелось поправить ей волосы. Я протянула руку, остановилась, потом всё-таки провела пальцами по виску. Там уже было прохладно.
— Я с работы, — сказала я.
Это прозвучало как объяснение опоздания. Я больше ничего не придумала.
На тумбочке стоял крем. Я взяла его и стала закручивать крышку. Она и так была закручена. Тогда я отвернула её и закрыла снова, ровно, чтобы резьба не перекосилась.
Вещи отдали в пакете. Серую рубашку, расчёску, тапочки. Одной груши не было. Вторая сморщилась возле черенка.
Я спросила, нужно ли ещё что-нибудь оплатить.
Мне сказали, где уточнить.
Следующие дни я занималась тем, что мне велели. Приходила, подписывала, показывала документ. Если спрашивали, какой вариант выбрать, выбирала тот, на который хватало денег. Люди при этом старались смотреть мне в лицо. Особенно когда называли цену.
На работу я вышла почти сразу. Там было удобно. Полная мойка означала, что надо мыть. Пустая — что можно идти за следующей тележкой.
Конверт пришёл через неделю после смерти матери.
Он лежал в почтовом ящике между рекламой продуктов и уведомлением о платеже. Белый, обычный. Моё имя и адрес. Обратного адреса не было. Никакой подписи снаружи тоже.
Я поднялась к себе и сперва убрала молоко в холодильник. Оно успело согреться по дороге. Потом сняла куртку. Потом открыла конверт кухонным ножом, потому что ноготь на большом пальце был сломан.
Внутри лежал один сложенный лист. К нему прилагалась узкая записка: письмо записано со слов Агнес по её просьбе.
Я положила записку рядом с ножом.
«Ингрид.
Я хочу сказать тебе то, о чём раньше не говорила. Сейчас нет смысла откладывать.
Я никогда не хотела ребёнка.
Когда ты родилась, я делала всё необходимое. Ты была накормлена, одета, у тебя был дом. Мне было трудно, но я справлялась. Я не считаю, что могла дать больше, чем дала.
Ты всё время ждала от меня чего-то ещё. Теперь ждать не нужно.
Я понимаю, что у тебя работа и своя жизнь. Ты можешь не объяснять, почему не приходишь. Я не прошу тебя приезжать.
После моей смерти распоряжайся вещами как считаешь нужным. Ничего хранить ради меня не надо».
Я дочитала до конца и перевернула лист. С другой стороны ничего не было.
Тогда я снова прочла начало. Проверила своё имя. Проверила имя матери в маленькой записке.
На плите стояла кастрюля с водой. Я собиралась сварить макароны и забыла включить конфорку. Опустила палец в воду, зачем-то убедилась, что холодная.
«Я никогда не хотела ребёнка».
В девятнадцать лет слово «ребёнок» уже не должно было относиться ко мне. Я работала, платила по счетам, могла сама купить лекарство и разобраться с похоронами. Но на листе это слово означало меня. Ни должность, ни количество отработанных часов ничего не меняли.
Я села.
Через какое-то время встала и принесла из сахарницы квитанции. Разложила возле письма. Вот сумма. Вот дата. Здесь я заплатила раньше срока. Здесь внесла сразу за две недели.
Я подвинула бумаги так, чтобы всё было видно.
Потом убрала обратно.
Я не позвонила в хоспис. Не спросила, кто сидел рядом, когда мать говорила, сколько времени это заняло и велела ли она перечитать. Тогда мне даже не пришло в голову искать человека, который держал ручку. Мне было достаточно имени Агнес на маленькой записке.
Я сложила лист по прежним сгибам. Нижний край не совпал, пришлось расправить и начать заново.
Макароны в ту ночь я так и не сварила.
Холодильник снова замолчал.
Я стояла на своей нынешней кухне с пустым стаканом. От края стола до раковины было два шага. Я сделала их, сполоснула стакан и поставила сушиться.
В девятнадцать лет у меня были две работы. У меня были счета за её уход, аренда, проезд. Если я не выходила в смену, денег становилось меньше. Если выходила, могла заплатить. Очень понятная система. Даже в девятнадцать лет я в ней разобралась.
Лотте была взрослая. Сын Акселя тоже. У всех этих людей хватало времени сменить номер, переехать, купить новую куртку, съездить куда-нибудь, где их сфотографируют возле воды. На мать времени не оставалось. Мать, к сожалению, нельзя было перенести в календаре на следующую неделю одним движением пальца. Приходилось просто ждать, пока вопрос закроется сам.
— У меня была причина, — сказала я.
На кухне это прозвучало громко.
Я посмотрела на часы. До будильника оставалось меньше двух часов. Утром Элизе надо будет помочь умыться. Она любит, чтобы вода была тёплой, но проверяет её сначала пальцами, будто я могу нарочно принести холодную. Надо не забыть маленькое полотенце для шеи. Большое ей тяжело.
— А у них нет, — сказала я тише.
Нижний ящик стола немного заедал. Я потянула за ручку, потом приподняла. Внутри стояла коробка с конвертами. Сверху лежали те, на которых адреса написала я. Под ними — материнский, пожелтевший по краю.
Я знала, где он. Не нужно было перебирать.
Я прижала пальцем выступающий угол, чтобы он не попал под крышку. Сам лист остался внутри. Я его не перечитывала.
Закрыла коробку. Задвинула ящик.
Глава 5. Маргит
К утру я решила, что спала достаточно. Решение было принято без участия организма: он ещё лежал где-то в ночи, а я уже застёгивала форму и искала второй носок.
На улице снег стал серым. Его не убрали, только утоптали в кашу, чтобы никто не мог обвинить зиму в бездействии. У входа стояла машина санитарной службы с работающим двигателем. Водитель сидел внутри, уткнувшись в телефон. Я подумала, что в его положении можно было хотя бы сделать вид, будто он занят чем-то важным.
В сестринской Хедда раскладывала чашки. На столе остывал кофе и лежал лист с расписанием. Кто-то оставил рядом ложку, к которой прилипла полоска овсянки.
— Ты поздно, — сказала Хедда.
Я посмотрела на часы.
— На две минуты.
— Я не про часы.
Она подвинула ко мне чашку. Кофе был крепкий и уже холодный. Хедда умела заботиться так, чтобы человек не мог отказаться, не показавшись неблагодарным.
— Сегодня привозят Маргит, — сказала она. — После девяти.
Я сняла пальто.
— Куда?
— В седьмую палату. Твою.
— Я не знала, что палаты распределяют по личной симпатии.
— Не распределяют. Но старые сотрудники попросили, чтобы ей досталась ты.
— Почему?
— Не знаю. Может, думают, что вы поладите.
Хедда произнесла это с видом человека, который уже успел пожалеть о чужой надежде.
— А ты что думаешь?
— Я думаю, что сегодня мне надо заменить бельё в пятой и позвонить на кухню насчёт супа. А что вы там будете делать, вы решите сами.
Она взяла ложку со стола и соскребла овсянку ногтем. Ложку положила в мойку.
— Она давно здесь работала? — спросила я.
— Тридцать лет.
— Тогда, наверное, знает, где лежат чистые простыни.
— Наверное.
Хедда улыбнулась. Ей нравилось, когда люди были резкими. Это давало ей повод считать, что под резкостью у них что-то хорошее. Удобная вера. Её можно было носить годами, не стирая.
В коридоре кто-то остановился, и сестринская сразу наполнилась голосами.
— Вот и приехала, — сказала одна из медсестёр.
— Не надо толпой, — отозвался мужчина. — Она ещё не умерла.
— Ты всегда умел поддержать.
Я вышла посмотреть. У входа санитар стоял с тележкой, на которой лежал сложенный плед и небольшая сумка. Рядом медсестра придерживала дверь. На пороге сидела пожилая женщина в куртке, застёгнутой не на ту пуговицу. Шарф был намотан вокруг шеи туго, будто она сама себе запретила дышать слишком глубоко.
— Я могу сама, — сказала она.
— Конечно, — ответила медсестра и всё равно подала руку.
Женщина посмотрела на её ладонь.
— Я сказала: могу сама.
Она поднялась, опираясь на трость. На первом шаге её повело в сторону. Медсестра подхватила её под локоть. Женщина не поблагодарила, но и руку не отняла.
Её лицо казалось сухим и собранным. Седые волосы были коротко подстрижены. Под пальто виднелась тёмная кофта с ровно застёгнутыми пуговицами. На запястье, поверх рукава, блестели часы с узким ремешком.
В коридоре собрались сотрудники. Кто-то улыбался слишком широко. Кто-то держался у стены и смотрел, как на экзамене, к которому не готовился, но теперь всё равно придётся сдавать.
— Маргит, — сказала старшая медсестра, — рада, что ты у нас.
— Не начинай. Я не на собеседовании.
— Мы тебя ждали.
— Это многое объясняет.
Кто-то засмеялся. Кто-то нет.
Санитар потянул тележку к палате. Маргит пошла следом, не торопясь и не позволяя никому обогнать её. На повороте она остановилась, оглядела коридор.
— Здесь ничего не поменяли.
— Поменяли пол, — сказала Хедда.
Маргит посмотрела вниз.
— Это не считается. Всё равно скользко.
— Мы посыпаем.
— Тогда посыпайте равномерно. У стены сухо, у двери каток.
Она поехала дальше. Санитар посмотрел на пол. Молодая медсестра, которая открывала ей дверь, тоже посмотрела.
Я вернулась к посту. В нижнем ящике лежала тетрадь для черновиков и стопка конвертов. На столе сверху остался лист с моими пометками. Я переложила его в тетрадь и закрыла ящик.
В палате Элизы было тепло. Она лежала на боку, руки под щекой. Фотография Лотте стояла на тумбочке, чуть развёрнутая к кровати. Я поправила край одеяла и проверила воду в стакане.
— Доброе утро, — сказала я.
— Уже утро?
— Похоже на то.
— Я думала, ещё ночь.
— Ночь закончилась. Никто не предупредил, так что она может вернуться.
Элиза улыбнулась и закрыла глаза.
— Хорошо бы.
Я поменяла стакан, долила воды, проверила подушку. Она не спросила про письмо. Я тоже не спросила. Её настоящие слова оставались в тетради. Мои уже лежали в блокноте, в кармане халата: несколько строк, которые я набросала ночью.
Потом я пошла в седьмую палату.
Маргит уже сидела на краю кровати. Пальто висело на спинке стула, сумка стояла у тумбочки. Молодая медсестра держала в руках упаковку с бельём и ждала указаний.
— Простыня не та, — сказала Маргит.
— Это чистая простыня.
— Я вижу. Но не та.
— У нас одинаковые.
— Тогда почему эта короткая?
Медсестра посмотрела на простыню, потом на меня. Я подошла и взяла край. Простыня действительно была на пару сантиметров короче. Не настолько, чтобы это имело значение. Настолько, чтобы Маргит могла быть права.
— Возьмите другую, — сказала я.
Медсестра поставила упаковку на стул и вышла за новой.
— Она молодая, — сказала Маргит, когда дверь закрылась.
— У всех это бывает.
— Я знаю. Я тоже была молодой.
— Вам повезло, что вы пережили этот период.
— Мне помогали хорошие люди.
— Тогда отделение было лучше?
— Нет. Просто люди были моложе, и от этого им казалось, что они всё успеют исправить.
Она говорила спокойно, без попытки понравиться. Голос был тихий, но не слабый. Каждое слово ставилось на место, как чашка на полку.
Медсестра вернулась с другой простынёй. Маргит проверила её на ощупь.
— Эта подойдёт.
— Спасибо, — сказала медсестра.
— Не мне. Себе. Ты теперь не будешь застилать заново.
Девушка опустила глаза, но улыбнулась. Видимо, решила, что это похвала. Вполне возможно, что так и было.
Я помогла Маргит снять куртку. Она позволила мне поддержать её за локоть, пока пересаживалась на кровать. На руке под рукавом обнаружились старые синяки, желтоватые по краям. Я не стала спрашивать откуда. У пожилых людей достаточно способов набрать синяков, не выходя из комнаты.
— Больно? — спросила я.
— Нет.
— Если станет, скажите.
— Если станет, я сама скажу.
— Хорошо.
Я поправила подушку и подтянула одеяло. Маргит следила за моими руками.
— Вы обычно так разговариваете с пациентами? — спросила она.
— Как?
— Будто выдаёте им инструкции к собственному телу.
— Это экономит время.
— На что вы его экономите?
Я проверила тормоза на кровати. Они были включены.
— На следующий раз.
— Разумно.
Она отвернулась к окну. За стеклом дворник сгребал снег от входа к бордюру. На дорожке оставалась узкая полоса, по которой можно было пройти, если не торопиться и не верить обуви.
На тумбочке стояла чашка. Маргит потянулась к ней, но не достала. Я придвинула ближе.
— Сахар не нужен, — сказала она.
— Я не спрашивала.
— Вы держите пакетик в руке.
Я положила его обратно на поднос.
— Хорошее зрение.
— Пока ещё не списали.
Она отпила. Поморщилась.
— Остыло.
— Я только что принесла.
— Значит, принесли холодным.
— Могу заменить.
— Не надо. Я не собираюсь начинать день с переговоров о чае.
— Тогда начните с чего-нибудь другого.
— Например?
— С распаковки сумки.
Маргит посмотрела на меня поверх чашки.
— Вы всегда так помогаете людям устроиться?
— Только тем, кто просит.
— Я не просила.
— Тогда вы уже устроились.
Она поставила чашку на тумбочку. Не туда, где она стояла раньше, а ровно посередине, чтобы ручка смотрела к кровати.
— Кто-нибудь приносил сюда нормальный чай? — спросила она.
— Нет.
— Хорошо. Значит, мне не с чем сравнивать.
Я собрала пустую упаковку, сложила её пополам и убрала в корзину. Я достала из кармана халата блокнот, чтобы проверить, не забыла ли записать просьбу Элизы о тёплой воде. Обложка была приоткрыта. Внутри виднелась страница с черновиком письма. Несколько строк, адрес и зачёркнутая фраза. Я закрыла блокнот, но Маргит успела посмотреть.
— Тоже записываете? Я раньше тоже, когда просили.
Я придержала блокнот ладонью.
— Сейчас я записываю только то, что нельзя забыть.
— Хороший способ забыть остальное.
— Если забыть, оно обычно само напоминает.
Она посмотрела на меня. В её лице не было улыбки, но уголок рта чуть сдвинулся.
— Откройте окно.
Я повернулась к стеклу.
— Вам холодно?
— Душно.
— Сквозняк будет.
— Я не просила открыть дверь.
Я подошла к окну. Рама была старой, ручка тугой. Я повернула её и приоткрыла створку. Холодный воздух вошёл в комнату, пахнул мокрым снегом и выхлопом. Снаружи дворник бросил лопату на край дорожки.
— Достаточно? — спросила я.
— Нет.
Я открыла шире.
— Теперь достаточно.
— У вас всегда такие сложные отношения с окнами?
— Только когда их открывают без причины.
— У меня есть причина.
— Душно.
— Именно.
Я не стала отвечать. Закрыла дверь в палату до щелчка, чтобы воздух не тянул в коридор.
Маргит положила руки поверх одеяла. Пальцы были длинные, суставы крупные. Она сцепила их и сразу разъединила, будто передумала.
— Здесь по-прежнему холодно в коридоре, — сказала она.
— Зимой бывает.
— Раньше дверь в конце не закрывалась.
— Теперь закрывается.
— Значит, что-то всё-таки поменяли.
Я посмотрела на ручку двери.
— Это не считается.
— Вы быстро учитесь.
Мне не понравилось, что она сказала это почти ласково. Я поправила поднос, хотя он стоял ровно.
— Позвать кого-нибудь? — спросила я.
— Зачем?
— Чтобы помочь с сумкой.
— Я справлюсь.
— Вы только что не достали чашку.
— Чашка стояла далеко.
— Сумка тоже.
— Она легче.
Маргит потянулась к сумке и подтянула её к себе. Одно движение вышло неловким. Она остановилась, переждала, потом взялась снова. Я не помогла. Когда сумка оказалась на кровати, она открыла застёжку.
Внутри лежали расчёска, две пары носков, полотенце, бутылочка с лосьоном и сложенный кардиган. Всё упаковано так, словно вещи должны были пройти проверку. Маргит достала кардиган и положила на спинку стула.
— В шкафу есть плечики, — сказала я.
— Я знаю, где бывают плечики.
— Разумеется.
— Вы так говорите, будто надеетесь меня раздражать.
— Я не надеюсь. Надежда здесь ни при чём.
Она хмыкнула. Это могло означать смех, если не требовать от него слишком многого.
Я взяла пустую чашку и пошла к двери.
— Вы кто? — спросила Маргит.
— Ингрид.
— Я знаю, кто вы. Я спрашиваю, вы здесь давно?
— Достаточно.
— Удобный ответ.
— На неудобные вопросы он подходит лучше.
Маргит посмотрела на меня так, будто проверяла размер ответа и находила его подходящим.
— Вы из тех, кто считает, что короткая фраза заменяет разговор?
— Если разговор длинный, обычно да.
— Тогда здесь будет скучно.
— Мне пока хватает работы.
— Работа есть всегда. Это не то же самое, что интерес.
Я поставила чашку на поднос и вышла. В коридоре на тележке лежали чистые полотенца. Я отнесла их в кладовую, проверила запас перчаток и помогла санитару развернуть матрас в соседней палате. Когда вернулась, окно в седьмой было закрыто.
Маргит лежала на боку, лицом к стене. Стул стоял ближе к кровати. На нём аккуратно висел кардиган.
— Закрыли? — спросила я.
— Само закрылось.
— Окна редко делают это сами.
— Тогда кто-то сделал.
— Кто-то из вас?
— Вы спрашиваете так, будто собираетесь составить протокол.
— Мне надо знать, оставлять ли открытым.
— Не надо.
Я подошла к окну. Ручка была повёрнута вниз. Закрыто плотно. Я не открывала его снова.
— Вам принести воды?
— Нет.
— Обезболивающее?
— Нет.
— Что-нибудь ещё?
Маргит перевернулась на спину.
— Вы всегда ждёте, пока человек сам попросит?
— Да.
— Даже если он не попросит?
— Особенно тогда.
Она ненадолго замолчала.
— Это удобно.
— Кому?
— Вам.
Я проверила стакан на тумбочке. Воды оставалось достаточно.
— Если что-нибудь понадобится, нажмите кнопку.

