
Полная версия:
Последние письма
Читал он долго. Я следила, чтобы руки не начали дрожать: тогда ему пришлось бы читать мою усталость вместе со своей жизнью.
— У тебя почерк хороший, — сказал он.
— Профессиональный обман. В назначениях пишу хуже.
Он не засмеялся, только выдохнул носом.
— А переписать надо? Здесь зачёркнуто.
— Перепишу начисто.
— Можно не сегодня.
— Сегодня.
Он кивнул и откинул голову. Я сняла очки, сложила дужки.
— Адрес где?
— В верхнем ящике. Под коробкой.
Там лежали запасные батарейки для слухового аппарата, которым он почти не пользовался, и сложенный вчетверо листок. Адрес был написан печатными буквами. Я перенесла его на конверт и показала Акселю.
Он проверил номер дома. Потом индекс. Имя сына проверял дольше всего.
— Всё правильно.
— Отправлю.
— Спасибо, Ингрид.
Он сказал это так тихо, что я скорее увидела движение губ.
Я убрала тетрадь и конверт в карман. Потом мы поменяли рубашку. Сначала освободили одну руку, потом другую. Аксель извинялся за пот. Я сказала, что для сухих и благоухающих у нас пока нет отделения.
Чистая рубашка застряла на локте. Я расправила рукав, не потянув за кожу. Укрыла его, оставила кисти поверх одеяла. Он попросил выключить верхний свет.
— Кнопка здесь, — сказала я, положив её под левую руку. — Я ещё загляну перед уходом.
— Хорошо.
Перед уходом он спал. Рот был приоткрыт, губы сухие. Я смочила их, проверила, не съехала ли подушка, и вышла, не включая света.
Дома я сначала поставила чайник, потом сняла ботинки. В носке возле большого пальца была дыра. Палец вышел наружу и некоторое время участвовал в моей домашней жизни самостоятельно.
На кухне пахло хлебом из пакета. Я включила свет над плитой. Верхний был слишком яркий. После смены мне хватало того, что я и без него видела собственное лицо в тёмном окне.
Пока закипал чайник, я вымыла кружку. На дне осталось вчерашнее чайное кольцо. Оно сошло под губкой не сразу. Руки щипало от горячей воды. Кожа возле ногтей потрескалась, и я старалась не задеть её жёсткой стороной.
Тетрадь положила на сухой край стола. Рядом — конверт с адресом Йохана.
Я достала чистый лист.
Чай заваривался, пакетик медленно опускался на дно. Я села и прочла письмо Акселя ещё раз. Местами нажимала слишком сильно: на обратной стороне бумаги проступили бороздки. Особенно там, где он сказал, что понимает.
Чистовой вариант я всегда писала от руки. Печатные письма из хосписа похожи на извещения о задолженности. Получатель сначала ищет сумму. Рукописное приходится читать.
Я написала:
«Йохан».
Без «дорогой». Достаточно имени. Взрослый мужчина переживёт отсутствие прилагательного. Возможно, это будет его первое серьёзное испытание за неделю.
Я пригубила чай. Горячий, но уже можно было пить.
На листе Акселя было: «Я давно собирался тебе написать». Я перенесла эту фразу. Она годилась.
Потом написала:
«Теперь времени осталось немного, и я хочу, чтобы ты знал: я ждал тебя».
Ручка оставила кляксу на точке. Я промокнула её уголком салфетки. Почти не видно.
Он ведь ждал. Слушал телефон. Проверял адрес, как будто от правильно написанного индекса зависело, найдёт ли сын дорогу обратно. Говорить об этом вслух ему было неловко. Попросить воды проще. Воду принесут, и никто не станет объяснять, что у неё своя жизнь.
Я написала следующую строчку без остановки:
«Я прощаю тебя, хоть ты меня предал».
Посмотрела, ровно ли идёт строка. Последнее слово чуть поднялось. Я повернула лист и продолжила:
«Надеюсь, тебе с этим хорошо живётся».
На лестнице хлопнула дверь. Я подняла кружку, прислушалась к шагам. Сосед прошёл этажом выше. В трубе у стены щёлкнуло.
Я поставила кружку обратно, подальше от бумаги.
Нельзя давать им диктовать в конверт всё, что они говорят у кровати. У кровати они измучены. Рады, что им поднесли воду, что не больно лежать, что никто не сердится из-за простыни. Скажи такому человеку, что сын устал, — он и за сына начнёт просить прощения. Я слышала это каждый день.
А потом сыну доставят письмо. Он прочтёт про понимание, про хороших людей рядом, про варежки. Покажет кому-нибудь. Скажет: «Отец до конца оставался собой». И спокойно доест ужин.
Умирающие слишком добры. У них на злость часто просто нет дыхания. Я могла посидеть ещё десять минут и сделать за Акселя то, на что его уже не хватало.
Я перечитала свой лист. Обращение. Четыре фразы. Никаких варежек.
Про хорошего человека рядом тоже не понадобилось. Йохан наверняка уже нашёл кого-нибудь, кто гладит его по голове и говорит, что он никому ничего не должен. Таких много. Я встречала их в коридоре. Обычно они держали партнёра под локоть, словно это ему предстояло умереть до выходных.
Внизу я написала: «Папа».
Так Аксель и продиктовал.
Я дала чернилам высохнуть и достала из хлебного пакета кусок хлеба. Есть не хотелось. Хотелось что-нибудь пожевать, не разговаривая и не стоя на ногах. Хлеб оказался сухим по краям. Я съела середину, корку оставила на тарелке.
Потом снова проверила адрес на конверте. Номер дома. Индекс. Имя. Здесь ошибаться было нельзя.
Лист сложила втрое, провела ногтем по сгибам. Он вошёл в конверт легко. Я заклеила клапан и прижала его кружкой, подложив сухую салфетку.
На столе осталась тетрадь.
Я осторожно вырвала страницу с письмом Акселя, придерживая соседнюю. Бумага всё равно надорвалась у верхнего края. На обороте ничего не было. Хорошо. Иногда приходилось переписывать ещё и список покупок.
В раковине лежала ложка. Я убрала её, вытерла стальное дно, открыла кран и снова закрыла: вода сейчас была не нужна. Зажигалка лежала в ящике возле плиты, среди резинок и прищепок для пакетов.
Я держала лист за верхний угол, поднеся огонь снизу. Сначала почернел край. Потом пламя поднялось к словам «Дорогой Йохан», и я опустила бумагу в раковину.
Она горела неровно. Свернулась, приподнялась над дном. Я отступила от дыма. На вытяжке зажужжал жирный фильтр.
Посередине уцелела полоска. Я узнала свой почерк: «но я думал о тебе».
Пришлось зажечь ещё раз.
Когда огонь погас, я раздавила чёрные хлопья дном стакана. Под ними обнаружился светлый кусочек с двумя буквами. Я подожгла и его. После этого пустила воду и смыла всё в слив. Пальцем убрала с края раковины серый след.
Чай остыл. Я допила его стоя.
Клапан конверта приклеился ровно. Я провела по нему пальцем, взяла конверт и открыла нижний ящик кухонного стола.
Там лежали ещё несколько таких же.
Я положила письмо Йохану сверху и задвинула ящик.
Отправляла я их после. Живой человек может передумать, дозвониться, дождаться. Всё испортить.
Глава 3. Почерк как в прописях
В сестринской кто-то приклеил к холодильнику записку: «Чужое не брать». Под ней стояла тарелка с половиной яйца. Яйцо было серым по краю и вполне могло защитить себя само.
Я села на стул возле батареи. Правая штанина намокла у колена: пока я мыла пациентку, шланг душа решил поработать самостоятельно. Ткань уже остыла. Я оттянула её от кожи.
Хедда разрезала булку маленьким ножом для фруктов. Булка крошилась, нож гнулся. На столе лежал пакет с яблоками, между яблоками — её варежки.
— Мой зять купил прибор, — сказала она.
— Соболезную.
— Для воздуха.
— Он до этого обходился без воздуха?
— Прибор показывает, когда открывать окно. Загорается красным.
Она провела ножом по маслу. Масло было твёрдое и вывернулось из коробки целиком.
— Вчера сидели у них, он каждые пять минут вставал. Говорит: опять красный. Открывал окно, закрывал окно. У меня спина до сих пор ледяная.
— Зато он знает почему.
— Я сказала: если душно, можно и без прибора заметить. Он обиделся. Дорогая вещь.
На столе передо мной стояла кружка с кофе. Сверху плавала тонкая плёнка. Я подула, плёнка собралась у края и приклеилась к стенке.
За дверью прокатили тележку. Одно колесо стучало при каждом обороте. Его собирались заменить с осени. Пока колесо могло вращаться, у администрации не было оснований для паники. С людьми мы придерживались примерно той же политики.
Хедда наконец отрезала масло и прижала его к булке большим пальцем.
— Не смотри так. Руки мыла.
— Я смотрю на нож. Ему тяжело.
Она положила нож поперёк коробки.
— Большой пропал. После праздников. Вместе с хорошей открывалкой.
— Родственники унесли на память.
— Очень смешно.
На праздники родственники привозили печенье. Круглые жестяные коробки, ленточки, бумажные салфетки со звёздами. Ставили на пост и говорили: это вам, вы такие замечательные. Иногда успевали произнести это, даже не сняв перчаток. Неплохая сделка. Коробка печенья вместо трёх часов рядом с отцом. Ещё и жестянку потом можно было использовать.
Я откусила хлеб с сыром. Сыр согнулся, но не оторвался. Пришлось придержать его пальцем.
— Ты опять только бутерброд? — спросила Хедда.
— Ещё кофе.
— Это я вижу.
— Значит, рацион разнообразный.
Хедда вытащила варежку из пакета, вытряхнула из неё яблочную наклейку и положила на подоконник.
— Я пирог принесла бы, но середина не пропеклась. Края хорошие, середина мокрая. Всё по рецепту делала.
— Прибор нужен.
— Тебе смешно, а я четыре яйца извела.
Она объяснила, сколько надо масла. Потом оказалось, что масла надо меньше, потому что яблоки теперь водянистые. Сахара тоже меньше. Я спросила, что остаётся от рецепта, если из него всё вычесть.
— Корица, — сказала Хедда. — Но её зять не любит. Говорит, пахнет свечкой.
Я допила половину кофе. В сестринской было жарко. Над батареей сушилась тряпка, от неё пахло пылью и хлоркой. Под потолком гудела лампа. Одну трубку недавно заменили, вторая мигала, чтобы не чувствовать себя забытой.
— Раньше тут духовка была, — сказала Хедда. — В старой кухне. Можно было подогреть по-человечески. А теперь эта коробка. Снаружи обжигает, внутри лёд.
Она кивнула на микроволновку.
— Раньше и посуды было больше. Чашки нормальные. С блюдцами. Мы потом блюдца под цветы ставили, когда чашки перебили. Маргит вечно с больными сидела, всё за ними записывала — письма, кому что отдать, рецепты какие-то. Почерк у неё был как в прописях. А у меня и тогда руки под конец смены тряслись. Слушай, у нас мука в шкафу ещё есть? Я бы тебе показала, какая нужна. Пакет с мельницей.
— Там крахмал и сахар.
— Крахмал зачем?
— Ты приносила.
— Для соуса. Точно. Они же тогда такую воду к рыбе давали, стыдно было нести.
Она встала, открыла шкаф и полезла за банку с растворимым кофе. Из шкафа выпала пластиковая крышка. Хедда поймала её животом.
— Всё надо подписывать, — сказала она. — Иначе никто ничего не знает.
— Яйцо подписали.
Она обернулась к холодильнику.
— Это не к яйцу. Там вчера торт стоял.
— Значит, записка не помогла.
— Торт забрали. Женщина из бухгалтерии. У неё сын экзамен сдал.
— Надеюсь, не на повара.
Хедда засмеялась с полным ртом, закашлялась и замахала рукой, когда я подвинула воду. Потом всё-таки выпила.
На стене висел график отпусков. Летние месяцы были исписаны густо, ноябрь оставался почти чистым. Никто не хотел отдыхать, когда за окном темно и мокро. Пациенты такого выбора не имели. Им ноябрь выдавали по наличию мест.
— Ты когда берёшь? — спросила Хедда.
— Не знаю.
— Потом опять останется самое плохое.
— Значит, буду здесь скучать по самому плохому.
Она стряхнула крошки с колен в ладонь. Вставать к мусорному ведру ей не хотелось. Я пододвинула его ногой.
— У тебя всё в шутку, — сказала она.
— У меня ещё мокрые брюки.
Хедда посмотрела на колено.
— В сушильном шкафу запасные есть.
— Сейчас высохнут.
— Тогда хоть от батареи отодвинься. След останется.
Я отодвинулась. На влажной ткани уже отпечаталась узкая тёмная полоса.
Телефон на посту зазвонил, замолчал и зазвонил снова. Я посмотрела на часы. До конца перерыва оставалось три минуты. Хедда подняла палец, продолжая жевать: сиди.
Она вышла с булкой в руке. Через приоткрытую дверь я слышала, как она сказала название хосписа, потом дважды повторила, что по телефону такие сведения не дают.
Я съела остаток сыра отдельно от хлеба. Вытерла стол, сполоснула кружку. Когда вышла, Хедда всё ещё слушала. Булку она держала на уровне плеча, как вещдок.
К обеду снег за окнами стал серым. Со двора его сгребли к забору, оставив посередине ровную дорожку шириной с похоронную тележку. Для продуктовой тоже подходило.
Элиза почти не притронулась к обеду. Картофельное пюре сохранило следы ложки, которой его положили. На подбородке у неё засохла капля соуса.
— Не идёт? — спросила я.
— Я немного съела.
— Вижу. Рыба успела испугаться.
Элиза улыбнулась и тут же посмотрела на тарелку, словно рыбу следовало утешить.
Я смочила салфетку тёплой водой.
— Можно?
Она приподняла подбородок. Я убрала соус, промокнула кожу сухим краем. На столике лежала раскрытая бумажная салфетка с двумя крошками. Элиза всегда старалась оставить после себя как можно меньше работы. Даже здесь. Даже сейчас, когда половину работы составляло удерживать её в удобном положении.
— Чуть приподнимем вас? Сползли.
— Я тяжёлая.
— Придётся как-нибудь справиться.
Я опустила изголовье, помогла ей согнуть ноги. Мы передвинулись выше. Она задержала дыхание от усилия, потом долго выдыхала сквозь губы. Я подождала, прежде чем снова поднять кровать.
— Так?
— Да. Спасибо. Ты ела?
— Ела.
— А то всё бегаешь.
Я подложила маленькую подушку под её левый локоть. Пальцы Элизы лежали на одеяле, слегка подогнутые. Кольцо свободно поворачивалось на пальце. Я поправила его камнем вверх, чтобы не давило.
— Может, йогурт попозже?
— Попозже можно.
Она посмотрела на подоконник. Там стояла фотография Лотте. Телефон лежал на тумбочке, экраном вверх.
— Ингрид, а ты могла бы мне написать?
— Конечно. Что-нибудь нужно?
— Письмо. Лотте.
Я убрала поднос с поворотного столика.
— Сейчас принесу тетрадь.
— Если некогда, не надо сейчас.
— Сейчас можно.
В нижнем ящике поста тетрадь лежала под упаковкой конвертов. Я проверила ручку на последней странице: черта получилась бледная, вторая нормальная. Взяла другую на всякий случай.
Элиза ждала, положив обе руки поверх одеяла. Когда я вошла, она убрала одну под одеяло, потом вернула. На стуле рядом с кроватью лежала кофта. Я повесила её на спинку и села.
— Дату ставить?
— Наверное. Как положено.
Я написала дату.
— Телефон разрядился? — спросила я.
— Нет. Там почти полный.
— Хотите, сначала наберём?
— Не надо. Она может быть занята.
Элиза посмотрела на часы над дверью.
— На работе сейчас.
— Она звонила на этой неделе?
— Нет ещё.
Месяц. Взрослая женщина месяц не могла найти телефон. Вероятно, устройство провалилось между работой и собственной жизнью. Туда же обычно девались выходные, отпуска и способность отвечать на сообщения.
— У неё работа, — сказала Элиза. — У неё своя жизнь.
Я разгладила страницу ладонью.
— Как начнём?
— «Дорогая моя Лотте».
Я записала.
Элиза следила за ручкой. Волосы у виска выбились из заколки. Я убрала прядь за ухо, потом вернула руку к тетради.
— «Решила тебе написать, потому что давно не слышала твоего голоса». Нет.
Я подняла глаза.
— Убрать?
— Она подумает, что я жалуюсь.
— Как хотите.
— Просто: «Решила тебе написать». А потом… «Здесь всё хорошо».
Слово «хорошо» заняло почти весь остаток строки. За стеной кто-то звал сестру. Из коридора пахло разогретой капустой. Элиза лежала на подкладной пелёнке и просила написать, что всё хорошо. У дочери, должно быть, была тонкая душевная организация. Не стоило пачкать её подробностями.
— «За мной ухаживают. Все очень добрые».
— Записала.
— Ты не думай, я не потому, что ты здесь.
— Я знаю.
— Правда добрые.
Она пошевелила рукой, пытаясь достать стакан. Я поднесла его к губам и наклонила ровно настолько, чтобы вода коснулась рта. Элиза сделала два маленьких глотка.
— Ещё?
Она покачала головой. Я поставила стакан обратно.
— Можно передохнуть.
— Я пока помню.
— Тогда говорите.
Она посмотрела на фотографию.
— «Я знаю, что у тебя много дел. Пожалуйста, не тревожься обо мне».
Ручка зацепилась за бумагу. Я повернула её и дописала последнюю букву.
— «И не вини себя, если не получается приехать».
Я оставила между словами достаточно места. Переписывать тесные строчки неудобно.
— Она всегда всё принимает близко, — сказала Элиза. — Потом будет себя мучить.
— Это тоже записать?
— Нет. Это я тебе.
Лотте на фотографии стояла вполоборота. Солнце попало в лицо, она щурилась. Уголок снимка выскользнул из крепления и немного загнулся. Элиза заметила, куда я смотрю.
— Поправишь?
Я сняла рамку, отогнула крепления на обороте и выровняла фотографию. Под стеклом застряла пылинка. Я смахнула её сухой салфеткой.
— Вот.
— Спасибо. Всё собиралась попросить.
Я поставила рамку на тумбочку, рядом с телефоном, так, чтобы Элиза могла её видеть, не поворачивая головы.
— Что дальше?
— «Помнишь, как мы ездили к морю и ты набрала камней? Они лежали в прихожей, и я всё время ударялась об этот пакет».
Элиза улыбнулась.
— Тяжёлый был. Она тащила его сама. Не давала мне. А дома бросила возле двери.
— Это написать?
— Напиши, что я на днях вспомнила. И что камни, кажется, до сих пор в шкафу. Я их убрала в коробку из-под сапог.
Я записывала. Элиза замолчала, собирая воздух для следующей фразы. Я подождала. В коридоре открыли дверь шкафа с бельём, потом закрыли с таким грохотом, словно бельё сопротивлялось.
— «Можешь выбросить, если найдёшь», — сказала она.
Я остановила ручку.
— Нет, про это не надо. Она подумает, что я велю разбирать вещи.
— Зачёркиваю?
— Да. Только про море оставь.
Я провела по фразе одну линию.
Родственникам у нас полагалось облегчать каждое слово. Убирать острые углы, подкладывать мягкое. Лотте ещё не открыла конверт, а мать уже успела позаботиться, чтобы та нигде не ушиблась.
— «Мне приятно об этом вспоминать», — продиктовала Элиза. — Так лучше?
— Хорошо получается.
Она расслабила плечи.
— Я не хочу грустное письмо.
— Понимаю.
— Чтобы она открыла и… Ну, чтобы ей было приятно.
— Что ещё ей скажем?
Элиза долго смотрела на свои руки. Я видела, как она перебирает фразы, ещё не произнеся их. Иногда шевелила губами и отказывалась от слов раньше, чем я могла их услышать.
— «Я тебя очень люблю».
Я записала.
— «Можешь позвонить, когда будет время. Даже ненадолго».
Она помолчала.
— У неё бывает поздно. Вы уже свет выключаете.
— Можно и поздно. Мы поможем ответить.
— Тогда так и напиши. Нет, не про вас. «Я буду рада услышать тебя в любое время».
Телефон лежал возле рамки. На чёрном стекле отражалась полоска окна. Я могла бы сейчас поднять его, набрать номер и посмотреть, сколько гудков понадобится дочери, чтобы вспомнить, откуда она взялась. Но Элиза уже следила за моей рукой.
— Всё, — сказала она. — Больше не надо.
— Подпись?
— «Обнимаю. Мама».
Я поставила точку.
Элиза попросила прочесть. Я читала медленно. На словах про заботу она кивнула. Когда дошла до камней, улыбнулась снова. Потом сказала:
— Убери «даже ненадолго».
— Убрать совсем?
— Да. Как будто я торгуюсь.
Я зачеркнула три слова. Прочла оставшиеся две фразы вместе.
— Так хорошо, — сказала она.
Я поднесла тетрадь ближе. Элиза попыталась приподняться, и я остановила её ладонью у плеча.
— Не надо. Я подержу.
Она читала, беззвучно повторяя некоторые слова. На середине страницы попросила чуть повернуть тетрадь: отсвечивало. Я повернула.
— Тут столько исправлений.
— Перепишу на чистый лист.
— Я тебя совсем замучила.
— Вы ещё не видели, как я сама списки составляю.
— У тебя времени нет.
— На это есть.
Она осторожно провела пальцем по нижнему краю страницы, не касаясь букв.
— Адрес я знаю. Можно продиктовать.
Я перевернула лист и записала адрес. Элиза назвала номер дома, остановилась, повторила. Потом индекс. Я прочла всё обратно. Она подтвердила.
— Не потеряется?
— Адрес записан правильно.
— Я про письмо.
— Не потеряется.
Она закрыла глаза. Я положила тетрадь на колени и поправила одеяло у её ног. Правая стопа упиралась в туго заправленный край. Я освободила её, расправила ткань, проверила пятку.
— Йогурт принести?
— Не сейчас. Можно я полежу?
— Конечно.
Я убрала столик в сторону. Телефон оставила рядом с кнопкой вызова, чтобы не пришлось тянуться. Элиза открыла глаза, когда я поднялась.
— Ингрид.
— Да?
— Ты только не пиши, что я ждала. Она и так знает, что я всегда рада.
— Я записала всё, как вы сказали.
— Спасибо.
Я ещё раз подала ей воды. Придержала затылок, пока она пила, и вытерла каплю с подбородка. Потом опустила изголовье немного ниже. Элиза устроила щёку на подушке, уставшая от письма, в котором ни от кого ничего не требовалось.
Тетрадь я закрыла, придерживая страницу пальцем.
«Я ждала тебя каждый день, и ты это знала».
Эту строчку я уже не собиралась зачёркивать.
Глава 4. Конверт без подписи
В три часа ночи холодильник перестал гудеть. Я лежала и ждала, когда он начнёт снова.
Днём я могу уснуть сидя, пока на посту загружается компьютер. Достаточно положить ладонь под щёку. Ночью мне мешает холодильник. Потом его отсутствие. Потом шов на наволочке, который до этого тридцать восемь лет вёл себя прилично.
Я перевернула подушку.
Перед глазами была Элиза. Не вся. Её подбородок, когда я подносила стакан, и тонкая кожа под нижней губой. Я вытерла воду, а она сказала спасибо так, будто я заехала ради неё из другого города.
Лотте могла бы прислать матери открытку. На открытках уже напечатан вид моря, половина работы сделана. Оставалось вспомнить собственное имя.
Холодильник включился. Я встала.
На кухне было холодно у пола. Я надела носки, снятые вечером и оставленные под стулом. В одном нашлась крошка. Вытряхнула её в ладонь, донесла до ведра. На такие вещи ночью хватает сил. Днём можно неделю переступать через пакет у двери.
Чайник я не включила. Налила воды из-под крана и выпила, стоя возле стола.
В девятнадцать лет я пила так же. Из толстого стакана с мутным дном. Садиться было опасно: если садилась, могла не встать до утра. А до утра ещё требовалось выстирать рубашку, найти мелочь на автобус и понять, куда делась квитанция.
Квитанции я тогда хранила в сахарнице. Сахара не было, место освобождалось само.
Мать лежала в этом же хосписе.
У входа ещё не было навеса. Когда шёл дождь, посетители мокли, пока искали кнопку звонка. Я нашла её не сразу и сперва постучала. Потом ещё раз. Мне казалось, в такое место нельзя просто позвонить. Надо как-нибудь потише.
Дверь открыли. Попросили вытереть ноги.
В руках у меня был пакет с ночной рубашкой, расчёской и двумя грушами. Всё, что я сообразила принести человеку, который больше не вернётся домой. Груши оказались твёрдыми. Я выбрала красивые.
Мать лежала у окна. На соседней кровати никого не было, но одеяло уже заправили, и на тумбочке стоял пустой стакан. Я посмотрела на него раньше, чем на неё.
— Ты без куртки? — спросила мать.
— Внизу оставила.
— Украдут.
Я вернулась за курткой.
Когда пришла снова, она держала край простыни между двумя пальцами. На запястье был синяк. Я положила пакет на стул и стала доставать вещи по одной, чтобы не стоять просто так.
— Рубашку постирала.
— Здесь дают.
— Но это твоя.
Она посмотрела на серую ткань с мелкими цветами.
— Убери в шкаф.
Я убрала. Груши поставила на тумбочку.
— Вымыть?
— Потом.
— Одну можно порезать.
— Ингрид, я не хочу грушу.
Я села, держа пакет на коленях. Он шуршал при каждом движении. Наконец я сложила его в маленький квадрат и сунула в карман.
Мать смотрела в окно. Я смотрела на неё и старалась не разглядывать. Это трудно совместить. Щёки у неё изменились, нос остался прежним. На носу всё лицо и держалось.
— Что сказали насчёт денег? — спросила она.
Я назвала сумму поменьше.
Она повернулась.
— За что?
— За уход. Ещё там несколько пунктов.
— Какие?
— Я разобралась.
Она протянула руку к стакану. Стакан стоял слишком далеко. Я подала его, придерживая снизу, хотя она ещё могла держать сама.

