Читать книгу Последние письма (Алекс Норвел) онлайн бесплатно на Bookz
Последние письма
Последние письма
Оценить:

4

Полная версия:

Последние письма

Алекс Норвел

Последние письма

Последние письма

Глава 1. Утренний обход

В семь утра у нас закончились маленькие перчатки. Люди пока не закончились.

Я натянула средние. На концах пальцев осталось по полсантиметра пустоты. Можно было по очереди щипать себя за резиновые ногти, пока ночная медсестра сдавала смену.

— Третья почти не спала. В пятой дважды меняли бельё. Аксель пил понемногу. Элиза спрашивала, сегодня воскресенье или нет.

— А сегодня?

Она посмотрела на меня.

— Не начинай.

На посту пахло кофе, нагретым пластиком и кремом для кожи. Из-за закрытой двери тянуло другим. Ночная сестра подвинула ко мне журнал. На манжете у неё засохло детское яблочное пюре. Здесь его ели люди с пенсиями, вставными челюстями и взрослыми детьми, которые звонили уточнить, хорошо ли папа кушает.

— Родственники из пятой просили перезвонить.

— Что-нибудь случилось?

— Хотят знать, что врач сказал вчера.

— Вчера они с ним говорили.

— Хотят ещё раз.

Она закрыла ручку, не попав колпачком с первого раза. Я забрала журнал.

— Иди.

— Ты до скольких?

— До вечера.

— Сочувствую.

В коридоре Хедда везла тележку с чистым бельём. Переднее колесо дёргалось поперёк движения. Хедда при каждом толчке приподнимала тележку за ручку, словно та была непослушной собакой.

— Опять колесо? — спросила я.

— Ему обещали замену.

— Когда?

— Оно не доживёт.

Хедда засмеялась и сразу прикрыла рот ладонью. Не из уважения к тишине. У неё треснула губа.

За окнами лежал снег. В свете уличного фонаря он был жёлтым, дальше — синим. Снегоуборщик уже прошёл по дороге и завалил выезд со стоянки. К девяти туда приедет кухонный фургон. Водитель будет ругаться, Хедда принесёт лопату, оба вспотеют. Каждую зиму город удивлялся снегу с той же искренностью.

Я взяла с тележки простыню, подкладную пелёнку и два полотенца.

В третьей женщина лежала с открытыми глазами. На одеяле была собрана складка, которую она всю ночь тянула к подбородку. Теперь держала обеими руками, не в силах отпустить.

— Доброе утро. Это Ингрид.

— Знаю.

— Отлично. А то я пока не вполне уверена.

Она посмотрела на мои руки.

— Опять мыть?

— Боюсь, да.

— Вчера мыла.

— Я тоже. Никакого толку.

Я закрыла дверь и подошла к окну. Между рамой и подоконником лежало свёрнутое полотенце. Оттуда всё равно дуло. Подтянула штору, чтобы не касалась батареи, поставила таз на стул.

— Сначала лицо. Вода тёплая. Попробуете?

Я поднесла салфетку к её ладони. Она потрогала мокрый край и кивнула.

На мытьё лица ушло минуты три. Поднять голову. Подождать. Убрать прилипший к виску волос. Дать отдышаться. Когда я добралась до шеи, она закрыла глаза.

— Холодно?

— Стыдно.

— Тогда начну с ног. Там вы меня не видите.

— Дура ты.

— Это в характеристике есть.

Она разжала одну руку. Я убрала складку одеяла, а ладонь накрыла сухим полотенцем.

Под одеялом было тепло и тяжело пахло мочой. Я оставила грудь и живот закрытыми, отогнула только край. Кожа на голенях блестела, на пятке темнело пятно, которое мы фотографировали и описывали уже третий день. Я устроила ногу так, чтобы пятка не касалась матраса.

— На бок сейчас сможете?

— Нет.

— Тогда вместе. Вы держитесь за меня. Только не за шею, она у меня казённая.

Позвала Хедду. Мы повернули женщину на бок. Она резко втянула воздух.

— Стоп, — сказала я.

Мы остановились. Хедда держала её за плечо и бедро. Я подождала, пока пальцы на моём рукаве ослабнут.

— Уже лучше?

— Делайте.

— Не торопимся.

— Вам хорошо говорить.

— Да.

На это у меня не было шутки.

Мы сменили пелёнку, скатали мокрую простыню к спине, подсунули чистую. Хедда вытащила из-под подушки платок с затвердевшим уголком и незаметно бросила в мешок. Женщина всё видела.

— Не выбрасывайте.

— Постираем, — сказала Хедда.

И переложила платок в карман фартука.

Когда закончили, я смазала женщине губы и поднесла воду. Она сделала два глотка. Третий не захотела.

— Красавица, — сказала Хедда, поправляя наволочку.

— Врёшь.

— По должности положено.

Я оставила кнопку вызова у правой руки. Прежде чем выйти, попросила нажать. Над дверью загорелась лампочка.

— Работает, — сказала женщина с недовольством.

— К сожалению. Будем приходить.

В коридоре Хедда сунула мне под мышку пачку чистых салфеток.

— У тебя в карман не влезет.

— Влезет.

— У тебя там склад.

В кармане были ножницы, две ручки, тюбик крема, пластырь, сложенный лист назначений и печенье в упаковке, которая уже не гарантировала целостность продукта. Печенье я выбросила. Жалко стало только после.

Телефон зазвонил, когда я мыла руки.

Он звонил долго. У нас вообще всё происходило долго, кроме того, к чему следовало успеть.

Я вытерла ладони, взяла трубку.

— Хоспис.

Мужской голос спросил про женщину из пятой. Назвал фамилию, потом уточнил, что он сын. Мы с ним разговаривали позавчера. И до этого. Голос я узнавала лучше, чем лицо: лицо он принёс сюда один раз, почти месяц назад.

— Ночь была беспокойная, — сказала я. — Сейчас отдыхает.

— Но в целом как дела?

Я посмотрела на доску с назначениями.

В целом у вашей матери не было никаких дел. Её переворачивали, поили, давали обезболивающее. Иногда ей удавалось заснуть. Из будущего у неё оставался обед, и тот под вопросом.

— Состояние тяжёлое, — сказала я.

Он помолчал.

— Она спрашивала обо мне?

— Ночью я не работала.

— Ну, если что, у вас мой номер.

— Вы собираетесь приехать?

На другом конце что-то щёлкнуло. Поворотник или ручка. Я слышала эти щелчки почти в каждом разговоре, где требовалось простое «да».

— Постараюсь на неделе. Сейчас с дорогой… Вы же видите погоду.

Я видела. Мы все каким-то образом добрались. Хедда приехала на автобусе, а от остановки шла боком, потому что прямо её сдувало.

— Позвоните перед приездом, — сказала я.

— А вы ей передайте, что я звонил.

Я записала время звонка. Рядом поставила пометку: «обещал на неделе». Третья такая пометка за месяц. Я вела им счёт, как другие ведут счёт калориям: без надежды на результат, из чистой злости. Ручка продавила бумагу до следующего листа.

В пятой женщина спала. Рот был открыт. На тумбочке стояла коробка конфет с нетронутой лентой, а под ней лежала записка: «Скоро будем».

Я проверила, удобно ли лежит рука, и вышла.

У Элизы телевизор показывал рекламу средства для чистки духовок. Звук был выключен. Женщина на экране улыбалась так широко, будто грязная духовка много лет мешала ей любить мужа.

— Выключить? — спросила я.

— Пусть. Там потом будут дома.

Элиза любила передачу, где людям показывали дома, которые они не могли себе позволить. Сегодня она сидела выше обычного, опираясь на три подушки. Ночью одну опять сложили пополам, и край упирался ей в шею.

— Сейчас поправим.

— Я сама всё время сползаю.

— Это кровать. У неё с вами личное.

Я подняла изголовье, расправила подушку. Элиза придерживала ворот ночной рубашки, пока я меняла влажное полотенце на груди.

— Мне бы волосы, — сказала она.

— Расчесать?

— Если некогда, то не надо.

— Уже поздно. Я услышала.

Расчёска лежала в верхнем ящике, в футляре от очков. Я достала её и встала за кроватью. На затылке волосы свалялись. Пришлось придерживать пряди у корней и разбирать понемногу.

— Тяну?

— Нет.

Через секунду она сморщилась.

— Элиза.

— Чуть-чуть.

На подоконнике стояла фотография Лотте. Я повернула её к кровати: Хедда протирала пыль и оставила рамку боком.

— Позвонить дочери? — спросила я.

— Не сейчас. У неё работа.

— Я могу позже.

— У неё своя жизнь, Ингрид.

Она сказала это быстро. Заранее приготовленная фраза, без единой складки. Я провела расчёской ещё раз и собрала волосы у неё на шее.

— Заколоть?

— Только не туго.

Заколка плохо держала. Пришлось вынуть и сделать заново. Элиза терпеливо смотрела на дома без звука.

— Красиво? — спросила она.

Я подала маленькое зеркало.

Она подняла его, посмотрела и сразу опустила.

— Хорошо. Спасибо.

Я забрала зеркало, прежде чем оно выскользнуло. На её ладони осталась розовая полоска от ручки.

— Вам кашу или йогурт?

— Что проще.

— Мне проще уйти в отпуск. Выбирайте.

Элиза улыбнулась.

— Йогурт.

Я открыла баночку и осталась, пока она ела. На каждую ложку приходилось ждать. За дверью проехала тележка, потом обратно: Хедда что-то забыла. Телефон снова зазвонил.

— Там вас, — сказала Элиза.

— Найдут.

Она съела меньше половины и попросила убрать.

Я поставила воду ближе, проверила кнопку и убрала с одеяла волос. Он прилип к перчатке. В коридоре я долго не могла его стряхнуть.

У Брама пахло вчерашним чаем. Он не давал унести кружку, пока на дне оставалось хоть что-нибудь, и накрывал её открыткой. На открытке был маяк.

— Ноги, — сказала я.

— На месте.

— Покажите.

— Сама смотри.

Он отвернул одеяло ровно настолько, чтобы я могла добраться до ступней. Носки оставили глубокие следы. Я осторожно стянула один, потом второй.

— Эти тесные. Принесу другие.

— Эти нормальные.

— Вы в них собираетесь груз перевозить? Тогда оставим.

Брам посмотрел на резинку, потом на меня и убрал ноги под простыню.

На тумбочке лежал телефон с крупными кнопками. Под ним — листок с номером Нильса, написанным такими цифрами, будто читать предстояло с другого берега.

— Внуку набрать? — спросила я.

— Нет.

— Хорошо.

— И чай не трогай.

— Его уже можно резать.

— Вот и поем.

Я принесла носки без тугой резинки. Пока надевала, Брам держал край простыни, чтобы не мешал. Ногти на руках у него были толстые, желтоватые. Одним он зацепил ткань и долго высвобождал, сердясь вполголоса.

Я подождала. Помощь он принимал строго по утверждённому списку. Ноги — можно. Простыню — сам.

У дверей он спросил:

— На улице скользко?

— Да.

Брам кивнул и снова накрыл кружку маяком.

К девяти у меня вспотела спина. В коридоре было жарко, в палатах у окон тянуло холодом. Я сняла кофту, повесила на спинку стула и обнаружила на рукаве белёсый мазок крема.

Хедда стояла у раковины и ела половину бутерброда. Вторую держала над салфеткой.

— Будешь?

— Ты где его взяла?

— Дома.

— Тогда буду.

Она отдала мне половину. Хлеб размок от огурца.

— В третьей уснула, — сказала Хедда.

Я кивнула с полным ртом.

— И платок её я замочила. Не дай вылить.

На столе между упаковками салфеток стоял пластиковый стакан с серой водой. В воде плавал платок. Я передвинула стакан подальше от чайника.

В дверь поста постучал мужчина в расстёгнутом пальто. На плече таял снег. Он держал прозрачную папку и не заходил дальше порога.

— Мне сказали, здесь подписать бумаги.

Я проглотила хлеб.

— Администратор будет через полчаса.

— А раньше никак? Я ненадолго вырвался.

Хедда заворачивала остаток бутерброда. Очень тщательно. Ей хотелось что-нибудь сказать, я видела по губам.

— Вы к кому? — спросила я.

Он назвал женщину из комнаты в конце коридора.

— Можете пока посидеть с ней.

— Она спит?

— Зайдите, посмотрите.

— Не хотелось бы будить.

Какое бережное у нас население. Спящего человека боятся потревожить даже собственным присутствием. Его мать умирала в конце коридора третью неделю. Он приехал впервые — подписать, кто будет платить за похороны. Видимо, чтобы не тревожить её и потом.

Я показала ему дверь. Он посмотрел на часы, потом туда, куда я показывала.

— Бумаги у администратора?

— Да.

Он остался ждать у окна. Пальто не снял. Через стекло было видно, как водитель фургона разглядывает снежный вал.

Хедда вздохнула, сунула бутерброд в холодильник и пошла за лопатой.

Я взяла поднос для ухода за полостью рта и сверилась с назначениями Акселя.

Из его палаты было слышно тихое покашливание. Он сидел, опустив голову, и держал на коленях полотенце. На полотенце лежала зубная щётка. Возле раковины стояла ходилка, до которой он сегодня не добрался.

— Вы собрались без меня?

— Подумал, успею.

Он поднял голову и улыбнулся с таким неудобством, будто я застала его за кражей казённого мыла.

— Куда спешили?

— Умыться.

— Это можно.

Я поставила поднос. У него были тяжёлые руки. Когда я брала ладонь, чтобы поправить рукав, он старался помочь и делал её ещё тяжелее.

— Отдайте мне. Просто отдайте.

— Она и так твоя.

— Тогда не отбирайте обратно.

Он перестал напрягаться. Я подложила полотенце ему под подбородок, подала щётку. Несколько движений он сделал сам. Потом рука опустилась.

— Продолжим?

— Минуту.

Мы подождали. Вода в стакане тихо стукалась о край, пока я не поставила его на тумбочку.

За окном человек в пальто помогал водителю откидывать снег. Лопата у них была одна. Второй работал широкой доской. Я смотрела недолго.

Аксель протянул мне щётку.

— Давай ты.

Я помогла ему почистить зубы, подставила лоток, вытерла рот. На щетине осталась вода. Он попытался убрать её полотенцем, но промахнулся и потёр ухо.

— Почти, — сказала я.

— Раньше лучше получалось.

— Ухо у вас чистое. Уже результат.

Он коротко засмеялся и закашлялся. Я придержала его за плечи. Под тонкой рубашкой чувствовались лопатки. Пока он кашлял, я ждала, держа салфетку наготове. Потом убрала мокрую, дала чистую.

— Болит сейчас?

— Терпимо.

— Это не цифра.

Он прикрыл глаза.

— Четыре. Когда кашляю — больше.

Я посмотрела на часы и отметила, что нужно сделать. Он следил за ручкой.

— Всё записываете.

— Иначе к обеду забуду, как меня зовут.

— Ингрид.

— Вот. Пока вы помните, я в безопасности.

На тумбочке стоял стакан с водой. Рядом лежала авторучка, слишком тонкая для его пальцев. Колпачок был снят. Я надела его, пока паста не попала на простыню.

Пациенты иногда просили записать письмо. После обеда, ночью, между глотком воды и просьбой подвинуть подушку. Ручку держать тяжело, телефон не слушается, голосового сообщения стесняются. Приходилось садиться и писать.

Обычно звали меня. Я соглашалась охотнее остальных. Мне нравилось, что хоть в одной работе можно сидеть. У меня была своя тетрадь для черновиков и запас конвертов в нижнем ящике поста. Другие сёстры радовались: ещё одна просьба, с которой не надо разбираться им.

Я положила ручку подальше от края.

— Так. Теперь чуть повернёмся.

Аксель посмотрел на дверь.

— Ещё кто-нибудь нужен?

— Хедда придёт. Вдвоём удобнее.

— Я могу сам подтянуться.

— Знаю. Поможете нам на счёт три.

Я позвала Хедду. Она вошла с красными от мороза руками, уже вымытыми, и потянулась за перчатками.

— Раскопались? — спросила я.

— До весны хватит.

Аксель попытался убрать ноги, чтобы ей было удобнее подойти. Хедда мягко придержала его колено.

— Оставьте. Мы обойдём.

Мы подняли его выше на скользящей простыне, поправили рубашку под спиной. Я проверила кожу, расправила всё, что могло давить, устроила подушку между коленями. Аксель сжал зубы, пока мы поворачивали его, но не издал ни звука.

— Дышите, — сказала я. — Нас ругать тоже можно.

— За что?

— Придумаете.

Когда он устроился, Хедда собрала мокрые полотенца и вышла. Я осталась поправить столик. Стакан поставила справа, ближе к ладони. Кнопку положила поверх одеяла, провод высвободила из-под локтя.

Аксель смотрел, как я прикрепляю зажим к краю наволочки.

— Не будет тянуть?

— Попробуйте.

Он чуть пошевелил рукой.

— Нет.

Я поднесла воду. Он выпил и отвернулся от стакана. На нижней губе осталась капля. Я промокнула её уголком салфетки.

В коридоре снова звонил телефон. Хедда ответила, сказала кому-то подождать. Я подняла поднос.

— Отдыхайте. Скоро зайду.

— Ингрид.

Я остановилась у двери. Он подтянул ладонь к лежавшей на тумбочке ручке, но не взял её.

— Зайди вечером. Хочу написать сыну.

Глава 2. Аксель

К вечеру Аксель успел передумать насчёт ужина, положения кровати и носков. Насчёт письма не передумал.

— Я думал, ты забудешь, — сказал он.

— Тогда зря берегли силы. Могли съесть пудинг.

— Он ещё здесь.

Пудинг стоял на столике. На поверхности образовалась плотная кожа. Под ложкой можно было бы обнаружить второй пудинг, помоложе.

Я убрала поднос, вытерла липкий круг и поставила стакан на чистое место. Аксель следил за мной, придерживая левой рукой правую. Так пациенты иногда держат больную конечность: вроде своя, а доверия уже нет.

— Сначала устроимся, — сказала я.

— Мне хорошо.

Подушка съехала ему под лопатку. Голова висела над ней, подбородок упирался в грудь.

— А можно ещё лучше.

Я подняла изголовье, расправила наволочку, помогла ему откинуться. Он пах кислым молоком и кремом. У воротника засохла капля пудинга. Я намочила салфетку и сняла её, придерживая ткань, чтобы не тереть шею.

— Рубашку поменяем?

— После.

— Договорились.

В коридоре гремели тарелки. Кто-то из вечерних сестёр пытался закрыть переполненный мешок с бельём. Колёса тележки скрипели через равные промежутки. Одно колесо у нас лечили уже третий месяц. Переживёт всех.

Я придвинула стул, достала тетрадь и ручку.

— Свет не мешает?

— Нет. Тебе видно?

— Видно.

Он посмотрел на страницу.

— Только у меня плохо получается.

— Вы говорите. Я пишу.

— Я не про это.

Я сняла колпачок и подождала.

Аксель разгладил одеяло. Средний палец не разгибался до конца, и он провёл по складке костяшкой. Потом ещё раз. Я уже знала, что он делает так, когда собирается попросить что-нибудь неудобное. Дополнительную подушку. Открыть окно на минуту. Помочь с мочеприёмником. Теперь — письмо сыну.

— Йохан, — сказал он.

Я написала имя.

— Дорогой? Или не надо?

— Как хотите.

— Наверное, надо.

Я оставила перед именем место и вписала «Дорогой».

— Можно потом зачеркнуть?

— Можно всё.

Он кивнул. На эту минуту я могла предложить ему довольно много. Чистый лист, другую ручку, любое обращение. В остальном выбор был между положением на боку и положением на спине.

— Дорогой Йохан. Я давно собирался тебе написать.

Я записала.

Он молчал так долго, что за дверью успели провезти тележку обратно.

— Не получается, — сказал он.

— Это уже начало.

— Давно собирался. Как будто был занят.

Я подняла ручку.

— Убрать?

Он подумал.

— Нет. Собирался же.

Я поставила точку.

Сын у него ни разу не был. В карте лежал номер телефона. В шкафу — две рубашки, привезённые вместе с ним, и брюки, которые теперь были ему велики на два размера. На тумбочке не было ни фруктов, ни цветов, ни одной из тех чудовищных открыток, где пожелание скорейшего выздоровления напечатано золотом для удобства безнадёжного больного.

Зато сын где-то существовал. Ел. Покупал туалетную бумагу. Раздражался, когда перед ним долго считали мелочь. Сорок с лишним лет человеку, наверняка научился самостоятельно находить двери. Нашу никак не мог.

— Напиши: «У меня всё…»

Аксель остановился.

Я не стала писать дальше.

— Не хорошо, — сказал он. — Просто напиши, что за мной здесь смотрят.

— «За мной здесь хорошо смотрят»?

— Да. Ты только не подумай, что я специально.

— Поздно. Уже рассчитываю на премию.

Он улыбнулся. Улыбка отняла у него немного воздуха. Я положила ручку и подала воду.

— Маленький глоток.

Он выпил, подержал воду во рту и проглотил. Я осталась со стаканом возле его губ, пока он не покачал головой.

— Ещё напиши, что ночью тоже.

— Хорошо.

Это я записала слово в слово: «И ночью тоже».

Человек прощался с сыном и заботился, чтобы ночная смена получила свою долю благодарности. Ночная смена, если честно, больше обрадовалась бы исправному подъёмнику. Но Акселю я этого не сказала.

— Теперь… — Он потёр большим пальцем край одеяла. — Я был не лучшим отцом.

Ручка заскребла по бумаге.

— Но я думал о тебе.

Я дописала и посмотрела на него.

— Дальше?

— Сейчас.

Он смотрел на свои руки. Тяжёлые, широкие, с плоскими ногтями. Когда я мыла ему ладони, приходилось по одному раскрывать пальцы. В складках оставались волокна полотенец. Этими руками можно было бы держать что-нибудь настоящее. Доску, руль, чужую сумку. Теперь на них лежало одеяло, и даже его он иногда просил снять.

— «Не знаю, веришь ли ты мне». Нет. Этого не надо.

Я не успела опустить ручку.

— Не пишешь?

— Нет.

— Хорошо. Напиши: «Особенно в последнее время. Вспоминаю всякое».

Я записала.

— Он маленький был, — сказал Аксель. — Вечно снимал варежки. Скажешь надеть — наденет. Отвернёшься — уже нет.

Он посмотрел на страницу.

— Это не пиши.

— Не пишу.

— Хотя… Можно. Только короче. «Помню, как ты прятал варежки в карманы, а потом говорил, что потерял».

Я успела до того, как он снова засомневался.

Аксель попросил прочесть. Я прочла от начала до варежек, медленно, не придавая словам выражения. Некоторые любят, когда им читают с чувством. Тогда нужно смотреть на лицо и угадывать, в каком месте будет достаточно. С Акселем я читала просто. Он слушал, слегка шевеля губами.

— Получается, я его ругаю, — сказал он.

— Хотите убрать про варежки?

— Добавь, что мы их всегда находили.

Я добавила.

— В карманах?

— Да.

Мы оба посмотрели на написанное.

— Он поймёт, — сказал Аксель.

— Конечно.

В коридоре зазвонил телефон. Я услышала, как сестра назвала хоспис, потом сказала: «Минутку, посмотрю». Родственники любили звонить во время ужина. Можно одновременно жевать и проявлять участие. У некоторых даже дыхание в трубке было заботливое. Приехать они не могли. Видимо, забота занимала весь вечер.

Аксель прислушался.

— Вы ждёте звонка? — спросила я.

— Нет.

Я подвинула стакан, чтобы он не задевал его локтем.

— Продолжим?

Он кивнул.

— «Если захочешь приехать, приезжай. Если не можешь, я понимаю».

Я написала обе фразы. Ровно так, как он сказал.

Вот это «понимаю» у нас встречалось чаще пролежней. Его говорили люди, которым требовалась помощь, чтобы повернуть голову на подушке. Всё они понимали. Работу. Пробки. Детские кружки. Усталость здорового человека к пятнице. Лежали и понимали, пока родственники берегли себя от неприятных впечатлений.

— Не надо, чтобы он думал, будто я требую, — сказал Аксель.

— Можно оставить как есть.

— Да. Пусть будет.

Он поднял правую руку и потянулся к тумбочке. Я подала салфетку раньше, чем он попросил. Он вытер нос, потом аккуратно сложил её, пряча мокрое внутрь.

— Устали?

— Немного.

— Можем закончить завтра.

Он посмотрел на меня.

— Сегодня бы.

— Тогда не торопимся.

Я забрала салфетку. Поправила одеяло, на этот раз сама расправила складку, которую он всё гладил. Подержала его ладонь, пока он устраивал локоть. Кожа на тыльной стороне руки была холодная, ладонь влажная.

Он отдышался.

— «Я хотел бы знать, как ты живёшь. Надеюсь, у тебя есть кто-нибудь хороший рядом».

Я записала.

— Не женщина обязательно, — пояснил он. — Кто-нибудь.

— Так и написано.

— Да.

Он закрыл глаза. Я сидела, держа ручку над страницей. Сосед за стеной дважды нажал кнопку вызова. Послышались шаги, потом короткий смешок сестры. Здесь ещё работали люди. Можно было остаться с Акселем и не представлять каждую минуту, кто в это время лежит мокрый.

— Прочитай с того места, где про отца, — попросил он.

Я прочла.

На словах «но я думал о тебе» он нахмурился.

— Что-то изменить?

— Нет. Я думал.

— Хорошо.

— Только это мало толку.

Я подождала, собирается ли он диктовать. Он больше ничего не добавил.

Последнюю строчку он произнёс, глядя мимо меня:

— «Обнимаю тебя. Папа».

Я закончила и положила ручку.

— Прочесть целиком?

— Давай.

Когда я дошла до конца, он попросил поднести лист. Очки лежали в футляре за стаканом. Я протёрла их краем чистой салфетки и надела ему. Потом держала тетрадь перед ним, чуть наклонив к свету.

bannerbanner