Читать книгу Ноль (Алекс Норвел) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Ноль
Ноль
Оценить:

3

Полная версия:

Ноль

— Когда вернёшься?

— До обеда.

— Продукты у двери. Убери хотя бы молоко.

Она уходит. Я убираю молоко, сыр, яйца. На пакете с хлебом стоит дата. У меня ещё остаётся время позавтракать, но я надеваю куртку.

В девять в малом зале никого нет.

Гроб светлый, без цветов. На кафедре лежит лист. Сотрудник возле двери спрашивает:

— Вы на это прощание?

Я называю фамилию.

— Да. Проходите.

— Ещё будут?

— Пока никого.

Я сажусь во втором ряду. На первом нет табличек, мест для родственников, ничего. Просто четыре стула.

Сотрудник ждёт ещё три минуты. Смотрит на дверь, потом на часы.

— Можно начинать?

Он спрашивает у меня.

— Да.

Музыка сегодня другая. Тоже без слов. Сотрудник читает короткий текст. Женщина родилась, работала, умерла. Между этими действиями семьдесят девять лет. На листе остаётся много белого.

Ручка двери не двигается.

В кармане вибрирует телефон. Я прижимаю его ладонью. Сотрудник делает паузу, будто даёт мне возможность ответить.

— Простите, — говорю я.

Он продолжает.

В конце он предлагает подойти. Я поднимаюсь, но остаюсь возле стула. Не знаю, что нужно сделать у закрытого гроба женщины, которая однажды уберегла мой костыль от щели в полу.

Сотрудник ждёт. Потом сам подходит и несколько секунд стоит с опущенной головой.

Никто не плачет.

В холле я задерживаюсь ещё на четверть часа. Мало ли. Опоздавший родственник. Перепутанный автобус. Человек, которому пришлось искать парковку.

Сотрудница спрашивает, не вызвать ли мне такси.

Я говорю, что уже вызвал, хотя приложение ещё закрыто.

На последней строке записи вывожу: «0».

Три раза из трёх.

Я кладу блокнот на колени. Мягкая обложка намокла с одного угла. Пока я сидел, с куртки стекала вода.

Открываю первую страницу. Эльстер. Единица.

Вечером Сельма работает за кухонным столом. Перед ней раскрытая книга на двух сложенных полотенцах. Рядом кисточка, кусочки тонкой бумаги, стакан с водой. Я оставляю ключи на тумбе в прихожей.

— Молоко убрал? — спрашивает она.

— Да.

— Поешь. В духовке.

Я не снимаю куртку. Стою перед большим зеркалом.

За моим плечом отражается край кухни. Сельма наклоняется над книгой. Двенадцать. Потом отодвигает стул, и я вижу только её локоть.

Надо мной ноль.

Я вынимаю блокнот. Нахожу три записи. Подсчёт присутствовавших, поправки, время начала. Почерк становится мельче от страницы к странице.

— Арвид, у тебя вода на полу.

Возле правого ботинка растёт лужица. Я отставляю костыль, чтобы наконечник не стоял в ней.

— Сейчас.

Сельма возвращается к работе. Шуршит бумага. Щёлкает выключатель настольной лампы.

Я стою ещё. Правая нога начинает пульсировать, и приходится перенести вес на левую. Зеркало вмещает меня целиком, вместе с костылями и мокрыми следами.

В блокноте есть чистая строка.

Я пишу своё имя. Рядом ставлю ноль.

Ручка продавливает бумагу до следующей страницы.

Глава 4. Полный зал

Сообщение о похоронах Томаша приходит с рабочего адреса.

Тема: «Организационная информация».

Ниже — дата, время, большой зал крематория. Просьба к сотрудникам по возможности присутствовать. Последняя строчка сообщает, что парковка у северного входа закрыта из-за ремонта покрытия.

Смерть одного рабочего. Недоступность четырнадцати парковочных мест. Всё, что нужно знать до выезда.

Я перечитываю письмо. Проверяю дату. Сегодня.

Последние дни я открывал рабочую почту только тогда, когда на значке скапливалось больше двадцати сообщений. Вчера было девятнадцать. Томаш не прошёл мой порог срочности.

До начала два часа сорок минут.

Я ставлю телефон на зарядку и достаю из шкафа тёмные брюки. Правую штанину приходится собирать гармошкой. Колено ещё не любит, когда его сгибают. Я надеваю носок, сидя на краю кровати, и отдыхаю так, будто уже куда-то сходил.

На стуле лежит кофта из больницы. Та самая, в которой я вернулся домой. На манжете засохло маленькое пятно. Кофе или лекарство. Я выбираю рубашку.

В почте есть приложение. Схема проезда.

Фотографии Томаша нет.

Я пытаюсь вспомнить лицо и снова получаю темноту. Ещё — участок собственного рукава, который удалось нащупать левой рукой. Томаш находился дальше. Между нами лежало достаточно материала, чтобы в обычных обстоятельствах предъявить его к оплате.

«Обо мне никто не заплачет».

Я застёгиваю рубашку не на ту пуговицу. Замечаю внизу. Расстёгиваю всё обратно.

Если я приеду, там будет хотя бы один человек, который слышал его в тот день.

Этого мало. Но другого человека у меня нет.

На кухне я выпиваю полстакана воды. Потом ещё полстакана. Смотрю на часы. До выезда сорок минут. Можно поесть, но после еды обычно хочется остаться там, где сидишь.

Я нахожу в ящике бумажные платки. Упаковка открыта, осталось три. Кладу в карман, потом перекладываю ближе, чтобы не пришлось искать.

Раньше я не готовился плакать. Всё происходило без инвентаризации. Теперь проверяю карманы: телефон, ключи, платки. Блокнот оставляю на столе. Возвращаюсь за ним уже в куртке.

В машине пахнет влажной тканью и мятной жвачкой. Водитель спрашивает, к какому входу подъехать.

— К северному нельзя, — говорю я.

— Там уже месяц нельзя.

Он сворачивает, не дожидаясь дальнейших указаний.

За окном грузовик поливает дорогу. Дождь идёт с утра. На щётках под грузовиком висит серая пена. Люди умеют продолжать работу при полном отсутствии потребности в результате. Это должно немного успокаивать.

Я достаю телефон. Открываю письмо ещё раз.

Большой зал.

Наверное, малый занят. Время удобное, середина дня. У крематория тоже есть график.

Водитель тормозит перед переходом. Мужчина везёт пустую детскую коляску, рядом идёт ребёнок и обеими руками держит огромный мокрый лист. На секунду они оказываются совсем близко к стеклу. Над мужчиной серое число. Над ребёнком тоже. Лист без номера.

Я убираю телефон.

У входа стоят люди в одинаковых рабочих куртках. Светоотражающие полосы на рукавах потемнели от воды. Один курит, прикрывая сигарету ладонью. Другой держит букет вниз головками. Между ботинками у него уже лежат два белых лепестка.

Машина останавливается чуть дальше навеса.

— Здесь нормально?

— Да.

Водитель видит костыли, выходит и открывает багажник, хотя я держу их на коленях. Мы несколько секунд смотрим друг на друга через раскрытую дверь. Потом он закрывает багажник и помогает мне выбраться.

Когда машина уезжает, один из мужчин гасит сигарету.

— Вы Арвид?

Я киваю.

Он берёт меня за локоть. Не спрашивает, нужно ли. Держит крепко, пока я переставляю костыль на сухую плитку.

— Осторожно. Тут скользит.

У него над головой шесть. Сам он широкий, с коротко остриженными волосами и кожей, которую трудно отмыть возле ногтей. Я не помню его со стройки. Он меня помнит.

— Из офиса ещё кто-нибудь приедет? — спрашивает мужчина с букетом.

— Не знаю.

— Мы цветы общие принесли. Если что, от всех.

Он поднимает букет. Из прозрачной упаковки вытекает вода.

— Хорошо, — говорю я.

Мне не нужно ничего покупать. Мою часть уже включили.

Широкий мужчина отпускает локоть только у двери. Сам остаётся снаружи, поворачивается к стоянке. Ждёт остальных.

Внутри жарко. Стёкла запотели по краям. Возле гардероба очередь, и я сначала думаю, что здесь несколько прощаний сразу. На крючках висят мокрые пальто, спортивные куртки, детская шапка с длинными завязками. Женщина пытается затолкнуть в карман складной зонт. Он не складывается. Она прижимает его к себе обеими руками.

Сотрудница за стойкой показывает мне направо.

— Большой зал. Можете пройти, там уже открыто.

— Это всё к Томашу?

Она смотрит на очередь.

— Да.

Из зала выходит мальчик лет пятнадцати. В руках у него стакан воды. Он идёт быстро, смотрит в стакан, чтобы не расплескать, и всё равно расплёскивает на пальцы. У дальней стены останавливается перед женщиной. Та берёт воду, но не пьёт.

Мальчик вытирает руку о брюки.

Я пропускаю пожилую пару. Потом ещё двух женщин. Каждая держит одну гвоздику. У одной в пакете видны картофель и рулон мусорных мешков. Она замечает мой взгляд и поворачивает пакет другой стороной.

— Мы из соседнего дома, — говорит она. — До магазина успели, а домой уже нет.

Я киваю, будто ей необходимо моё разрешение.

У двери зала стоит мужчина в спортивной куртке с эмблемой детской команды. На молнии висит маленький свисток. Настоящий, металлический. Возможно, он всегда его носит. Возможно, утром забыл снять.

Перед ним три подростка. У одного развязался шнурок.

— Здесь завяжи, — говорит мужчина. — Потом будут проходить, наступят.

Подросток садится на корточки. У второго дрожат губы. Он втягивает их в рот, отчего лицо становится старше и глупее.

— Можно мы вместе сядем?

— Конечно. Я же сказал.

— А впереди обязательно?

— Нет. Давайте с краю.

Они заходят. Мужчина придерживает дверь и для меня.

— Вам удобнее у прохода.

Я благодарю его. Он смотрит на костыли, потом на лицо.

— Вы были там?

— Да.

Он открывает рот, но подросток из зала зовёт его. Мужчина коротко кивает мне и идёт к ним.

Я остаюсь у входа.

В большом зале шесть рядов по двенадцать мест. Семьдесят два стула. Вдоль стены уже стоят люди. Ещё несколько стульев сотрудник приносит из боковой двери. Он несёт по два, спинками к себе, и ставит так осторожно, будто здесь запрещено всё, что звенит.

Гроб впереди. Закрытый. Вокруг него цветы, столько цветов, что ножек подставки почти не видно. На фотографии Томаш стоит на улице в расстёгнутой куртке. Улыбается, щурит один глаз. Нижний край фотографии приходится на грудь. Рук нет.

Я смотрю на его лицо.

Всё равно не помню.

Зато теперь знаю, что у него были густые брови. И что улыбка получалась неровной. Мне хочется найти на фотографии хоть что-нибудь, что я узнал бы сам, без подписи. Не нахожу.

У прохода поднимается мужчина и показывает на свой стул.

— Садитесь.

— Я могу там.

Свободных мест там нет.

— Садитесь, — повторяет он и забирает со спинки пальто.

Я сажусь в четвёртом ряду. Костыли не помещаются под стулом. Мужчина помогает уложить их вдоль прохода, потом решает, что кто-нибудь споткнётся, и ставит у стены. До стены три шага.

— Достанем, когда нужно будет, — говорит он.

Я остаюсь без костылей. Теперь придётся дождаться конца.

Спереди кто-то снимает с ребёнка куртку. Рука застревает в рукаве. Ребёнок дёргается, женщина придерживает его за плечо. Наконец рука освобождается, и маленькая ладонь сразу тянется к её щеке.

Это жена.

Я понимаю не по месту в первом ряду. Мальчик со стаканом садится с другой стороны и наклоняется к ней тем же движением, каким ребёнок тянется рукой. С двух сторон проверяют, на месте ли она.

Женщина гладит младшего по затылку. На ней тёмное платье. На спине, возле шва, прилипла белая нитка. Отсюда я вижу нитку лучше, чем лицо.

В зал входят рабочие. Букет оставляют возле гроба. Мужчина, который помог мне у навеса, снимает куртку и складывает её на коленях. Под курткой светлая рубашка. Верхняя пуговица застёгнута. Он несколько раз просовывает палец между воротником и шеей.

Рядом две женщины шёпотом выясняют, кому передать ключи от квартиры Томаша. Одна достаёт связку, другая накрывает её ладонью.

— После. Сейчас не надо.

Ключи исчезают в кармане.

Дверь остаётся открытой. Люди всё идут. Я считаю занятые места, потом стоящих. На восемьдесят первом сбиваюсь: возле стены двое меняются местами, за ними кто-то сидит на низком подоконнике.

Блокнот давит на бедро.

Я не достаю его.

Сотрудник подходит к двери, оглядывает коридор. Впускает ещё одну женщину. Та снимает очки уже на ходу. Под ними красные мокрые полосы. Он закрывает дверь.

Становится слышно вентиляцию.

Раньше, когда начиналась музыка, я смотрел на лица и ждал. Сейчас ждать нечего. Женщина в первом ряду плачет, склонив голову к младшему ребёнку. Старший держит стакан между коленями. Вода дрожит у края. Он делает глоток и не может проглотить. Прикрывает рот кулаком.

Ребёнок спрашивает что-то у матери. Она отвечает ему в волосы. Он начинает плакать громче, сердито, как плачут, когда взрослые отказываются исправлять очевидную ошибку.

Я вынимаю из кармана платки. Разрыв на упаковке слишком узкий. Тяну сильнее, и один платок падает на пол.

Наклониться за ним не получается. Правое бедро упирается в край стула. Я прижимаю оставшиеся два к ладони.

Сотрудник говорит о Томаше. Возраст, семья, работа. Я слышу начало, потом кашель за спиной закрывает несколько слов.

Плачущий человек кашляет иначе. Коротко, без толку. Рядом с ним начинают шуршать бумажной упаковкой.

Сотрудник отходит от кафедры. Вместо него поднимается широкий мужчина со стройки. Рубашка вылезла из брюк с одной стороны. Он замечает это, заправляет на ходу.

Перед кафедрой останавливается. Смотрит на жену Томаша.

— Мы собрали, — говорит он.

Молчит.

— Потом передадим. Там всё…

Он поворачивается к своим. Один кивает. Мужчина держит ладонь на краю кафедры, большим пальцем трёт гладкую поверхность.

— Я другое хотел сказать.

Из кармана он достаёт сложенный лист. Не разворачивает.

— У него всегда были запасные перчатки. Кто бы ни забыл. У всех, конечно, случайно забывались.

В зале кто-то коротко выдыхает. Почти смех.

— Я ему говорил: перестань таскать. Пускай свои покупают.

Он смотрит на лист.

— Ну вот.

Губы у него раздвигаются, но дальше ничего не выходит. Слёзы бегут по щекам прямо к воротнику. Он вытирает лицо сложенным листом, понимает, что делает, и опускает руку.

Один из рабочих встаёт, подходит к нему. Они несколько секунд стоят рядом. Потом возвращаются вдвоём.

Четыре человека в рабочих рубашках. Четыре мокрых лица. У пятого ладони прижаты к глазам.

Я сжимаю платки. Бумага становится тёплой.

К кафедре выходит тренер. Свисток он снял. Держит в кулаке, цепочка свисает между пальцами.

— Томаш возил наших на выездные игры, — говорит он. — Даже когда его смена заканчивалась утром. Я иногда узнавал уже на месте, что он не спал.

Один из подростков смотрит в пол. Второй закрывает лицо рукавом. Третий вытирает нос тыльной стороной ладони.

— Мы в прошлую субботу…

Тренер останавливается. Кладёт свисток в карман.

— Простите.

Он стоит, низко опустив голову. Сотрудник подаётся к нему, но тренер поднимает ладонь: не надо. Пытается ещё раз вдохнуть, чтобы договорить. Не договаривает.

Женщина позади меня шепчет соседке:

— Он и лампочку мне менял. Я сама могла. Просто боялась на стремянку.

Соседка берёт её за руку. Обе плачут.

Семья. Бригада. Соседи. Команда.

Я поворачиваюсь к стене. Мужчина, уступивший мне стул, смотрит в потолок. У него по вискам катятся слёзы. Он ловит мой взгляд и отворачивается. Мне хочется сказать, что я не проверяю его. Но я именно это и делаю.

Молодая женщина у двери прижимает ко рту край шарфа. Рядом пожилой мужчина вытирает глаза большим и указательным пальцами. Пальцы мокрые. Он рассматривает их, словно испачкался.

Люди заслоняют друг друга. Здесь невозможно вести точный учёт. Я ищу хотя бы одно сухое лицо и всякий раз ошибаюсь: человек поворачивается, убирает руку, снимает очки.

Мои платки пока не нужны.

Я слушаю вентиляцию. Пытаюсь услышать под ней другое дыхание. В том промежутке, когда музыка стихает, человек справа втягивает воздух через рот, и я невольно жду следующего вдоха. Дожидаюсь. Ещё одного. Он сморкается и передаёт пачку платков назад.

Я перестаю считать.

Над гробом пусто. Фотография стоит чуть левее. Томаш смотрит куда-то мимо всех нас, на человека, который тогда держал камеру. Может быть, на жену. Может быть, на кого-то из этих людей.

Раньше я думал, что за это время у меня появились сведения о Томаше. Футбол. Цены. Качели. Теперь выясняется, что это был разговор двух людей, которым нечем было помочь друг другу.

Я провожу платком под глазами. Бумага сухая. Пробую сильнее. Начинает щипать веко.

Сотрудник просит встать.

Я упираюсь ладонями в сиденье. Мужчина у стены замечает и приносит костыли ещё до того, как я успеваю попросить. Ставит их под мои руки, придерживает один, пока я выпрямляюсь.

— Не торопитесь.

Он плачет и помогает мне встать. Я опираюсь на него сильнее, чем собирался.

Люди подходят к гробу. Впереди задерживаются дети. Старший кладёт ладонь на крышку и быстро убирает. Младший хочет сделать то же самое, но не достаёт. Мать поднимает его. Он тяжёлый для неё. Она переставляет ноги, удерживая вес, и мальчик касается дерева всей ладонью.

Я смотрю вниз.

На полу лежит мой платок. На нём отпечаток подошвы.

Очередь движется медленно. Когда приходит мой черёд, я останавливаюсь возле гроба. На табличке имя Томаша. Фамилия. Две даты. Я смотрю на последнюю.

— Я здесь, — говорю я тихо.

Сразу становится хуже. Томаш не мог знать, что я приеду. Сейчас ему это тоже ни к чему.

За мной ждут. Я освобождаю место.

В коридоре люди не расходятся. Кто-то ищет куртку ребёнка. Соседки обсуждают, какую еду нужно занести вечером. Одна говорит, что суп уже сварен. Другая отвечает, что супа будет слишком много, лучше оставить на завтра.

Бригада стоит у окна. Мужчина в светлой рубашке держит конверт обеими руками. Он ищет глазами жену Томаша, но она окружена людьми.

Я двигаюсь к выходу. Платки убираю в карман. Использованный тоже. Не вижу корзины.

Возле двери меня окликает женщина.

— Арвид?

Жена Томаша. Девять.

Вблизи видно, что она старше, чем показалось со спины. Или просто сегодня так. Нижняя губа потрескалась посередине. На плече тёмного платья мокрый след от лица ребёнка.

— Да.

— Мне сказали, вы приехали.

Старший сын стоит рядом. Держит её пальто. Младший прислонился к её ноге и теребит край рукава. Женщина хочет что-то сказать, но сначала поправляет на нём воротник.

— Я была в больнице, когда вас привезли. Меня к вам не пустили.

— Я не знал.

— Вы тогда ещё… Потом сказали, что вы спите.

Мальчик смотрит на мои костыли.

— У него тоже нога? — спрашивает он.

Мать кладёт ладонь ему на макушку.

— Подожди немного.

Я не знаю, кому адресован вопрос. Не переспрашиваю.

— Вы разговаривали? — спрашивает женщина.

— Да.

— Всё время?

— Пока могли.

Она кивает несколько раз. Слишком быстро. Я вижу, что нужен другой ответ, более пригодный для следующих дней.

— Он меня слышал, — говорю я.

— Да.

Она прижимает пальцы к губам, опускает.

— О чём вы говорили?

— О футболе. О продуктах. Там собирались делать площадку. Мы говорили о качелях.

Старший сын поднимает глаза.

— Он всегда говорил, что на нормальных качелях цепи должны быть в оболочке. Чтобы пальцы не прищемить.

— Да, — отвечает мать. — Я знаю.

Она берёт сына за запястье. Пальто между ними сползает, он подхватывает его локтем.

У меня во рту сухо. Я могу рассказать про последние десять вдохов. Про то, как старался не шуметь, чтобы услышать следующий. Могу уточнить, сколько времени прошло до спасателей, хотя точного времени не знаю.

Она не спрашивает.

— Хорошо, что он был не один, — говорит вдова.

Она кладёт руку мне на предплечье. На секунду задерживает. Потом ей нужно забрать пальто у сына и одеть младшего. У мальчика рука снова не попадает в рукав. Женщина опускается перед ним на корточки.

Я стою рядом, пока он сердито дёргает плечом.

— Вот сюда, — говорит она. — Смотри. Вот рука.

Мужчина с конвертом наконец подходит. Ждёт, пока она поднимется. Я отступаю к двери, чтобы освободить им место.

«Обо мне никто не заплачет».

Он говорил это уверенно. Без вопроса. Я тогда не стал возражать. Не знал, на каких данных возражать человеку, которого даже не видел.

За моей спиной полный зал. Все эти люди находились где-то и в тот день. Работали, ехали, ждали звонка. Томаш лежал в темноте и ни одного не засчитал.

Может быть, он ошибся.

Может быть, и числа ошибаются.

Я берусь за ручку двери. Стекло тёмное, за ним улица и мокрые кусты. В отражении люди проходят у меня за спиной. Серые числа движутся над их головами, пропадают за плечами, появляются снова.

Я наклоняюсь ближе, заслоняю ладонью свет из коридора.

Над моей головой ноль.

Глава 5. Кто придёт

В кладовке пахнет пылью и хозяйственным мылом. Я ищу насадку для пылесоса. Сельма говорит, что длинной трубкой удобно доставать носки из-под кровати. Наклоняться пока нельзя. Носки можно было бы оставить там до выздоровления, но она хочет сменить бельё.

Насадка лежит на верхней полке. Внизу, между коробкой с зимней обувью и складной сушилкой, стоит дорожная сумка.

Я цепляю её костылём. Сумка падает набок, молния расходится на ладонь. Внутри свёрнутая кофта Сельмы. Под ней бельё. В боковом кармане зубная щётка в прозрачном чехле.

Пылесосить я ещё не начал, но уже устал.

Сажусь на табурет у двери. Костыль кладу поперёк коленей и подтягиваю сумку за ручку. Она тяжелее, чем должна быть сумка с кофтой. На дне, судя по углам, обувь. Я закрываю молнию.

Сельма появляется в коридоре с наволочкой в руках.

Двенадцать.

— Нашёл?

Я показываю насадку.

Она смотрит ниже.

— Зачем ты её достал?

— Она упала.

— Поставь обратно. Я сама.

— Ты собиралась остаться в больнице?

Сельма перестаёт выворачивать наволочку.

— Что?

— Когда меня привезли. Вещи собрала.

Из спальни доносится короткий щелчок: с угла матраса соскочила простыня на резинке.

— Тогда я не знала, сколько тебя продержат, — говорит она.

Я киваю. Хорошо, когда предмет получает объяснение. Можно вернуть его на полку.

— Там твоя щётка, — говорю я.

— Мало ли.

«Мало ли» — тоже объяснение. Я его принимаю.

Я поднимаю насадку, чтобы Сельма могла пройти. Она ставит сумку в дальний угол, разворачивает молнией к стене. Потом вынимает у меня из-под костыля наволочку. Оказывается, я сел на её край.

— Сегодня к твоей матери, — говорит она. — Ты помнишь?

— В два.

— В час. Ты сказал ей в час.

Я смотрю на часы. До выхода сорок минут. Под кроватью лежат два носка. Один мой, второй пока не установлен.

Сельма уносит оба.

* * *

Мать открывает до звонка. Из кухни ей видно подъездную дорожку, и она успевает проследить весь мой подъём от машины до двери. На последней ступеньке пытается взять меня под руку.

Маргит. Сорок.

Я останавливаюсь. Она тоже.

— Что такое?

— Ничего. Куда костыли?

— А куда тебе удобно?

Я ещё не знаю. Мы стоим в дверях, пока Сельма не забирает у матери блюдо с полотенцем, которое та держит второй рукой.

— В духовку? — спрашивает Сельма.

— На стол. Подставка рядом с хлебом.

Они обходятся без дальнейших указаний. Я добираюсь до стула с высокой спинкой. Мать подкладывает мне под ногу второй стул и сложенное одеяло. Одеяло слишком высокое. Я убираю один сгиб. Она возвращает.

— Так отёк меньше.

— Так колено болит.

Она снимает одеяло целиком. Теперь край стула давит на пятку.

На столе жаркое, картофель, свёкла и хлеб двух сортов. Нас трое. У матери расчёт продуктов всегда включает людей, которые ещё не знают, что придут.

Первой приходит соседка сверху. Без звонка. Приносит пустую форму для пирога и спрашивает, можно ли на минуту.

— Конечно, — говорит мать и достаёт четвёртую тарелку.

Соседка видит меня, прижимает ладонь к груди.

— Уже ходишь.

— С некоторым дополнительным оборудованием.

— Всё шутишь.

Раньше это тоже считалось шуткой. Теперь для неё достаточно, чтобы я произнёс слова и не умер.

Мать отрезает соседке мясо. Соседка садится в пальто, потом снимает пальто, потом вспоминает о пакете на лестнице. Мать идёт за пакетом. Там замороженная рыба. Рыба помещается в материнскую морозилку до окончания минуты.

Сорок движется по кухне вслед за матерью. Когда она наклоняется к нижнему ящику, число опускается, сохраняя аккуратную вертикаль. Я отвожу глаза к тарелке.

Следом приходит мужчина с первого этажа. У него не печатает квитанции телефон. Именно так он это формулирует. Мать зовёт Сельму, потому что я болен. Сельма вытирает руки, берёт телефон и спрашивает, где он обычно печатает.

— У дочери, — отвечает мужчина.

— А принтер сейчас где?

— У дочери.

Мать предлагает ему кофе.

Он остаётся у двери кухни, пока не замечает свободный стул. Я сдвигаю свою пятку, чтобы он не ударился о неё ботинком.

bannerbanner