
Полная версия:
Ноль
— Когда вернёшься?
— До обеда.
— Продукты у двери. Убери хотя бы молоко.
Она уходит. Я убираю молоко, сыр, яйца. На пакете с хлебом стоит дата. У меня ещё остаётся время позавтракать, но я надеваю куртку.
В девять в малом зале никого нет.
Гроб светлый, без цветов. На кафедре лежит лист. Сотрудник возле двери спрашивает:
— Вы на это прощание?
Я называю фамилию.
— Да. Проходите.
— Ещё будут?
— Пока никого.
Я сажусь во втором ряду. На первом нет табличек, мест для родственников, ничего. Просто четыре стула.
Сотрудник ждёт ещё три минуты. Смотрит на дверь, потом на часы.
— Можно начинать?
Он спрашивает у меня.
— Да.
Музыка сегодня другая. Тоже без слов. Сотрудник читает короткий текст. Женщина родилась, работала, умерла. Между этими действиями семьдесят девять лет. На листе остаётся много белого.
Ручка двери не двигается.
В кармане вибрирует телефон. Я прижимаю его ладонью. Сотрудник делает паузу, будто даёт мне возможность ответить.
— Простите, — говорю я.
Он продолжает.
В конце он предлагает подойти. Я поднимаюсь, но остаюсь возле стула. Не знаю, что нужно сделать у закрытого гроба женщины, которая однажды уберегла мой костыль от щели в полу.
Сотрудник ждёт. Потом сам подходит и несколько секунд стоит с опущенной головой.
Никто не плачет.
В холле я задерживаюсь ещё на четверть часа. Мало ли. Опоздавший родственник. Перепутанный автобус. Человек, которому пришлось искать парковку.
Сотрудница спрашивает, не вызвать ли мне такси.
Я говорю, что уже вызвал, хотя приложение ещё закрыто.
На последней строке записи вывожу: «0».
Три раза из трёх.
Я кладу блокнот на колени. Мягкая обложка намокла с одного угла. Пока я сидел, с куртки стекала вода.
Открываю первую страницу. Эльстер. Единица.
Вечером Сельма работает за кухонным столом. Перед ней раскрытая книга на двух сложенных полотенцах. Рядом кисточка, кусочки тонкой бумаги, стакан с водой. Я оставляю ключи на тумбе в прихожей.
— Молоко убрал? — спрашивает она.
— Да.
— Поешь. В духовке.
Я не снимаю куртку. Стою перед большим зеркалом.
За моим плечом отражается край кухни. Сельма наклоняется над книгой. Двенадцать. Потом отодвигает стул, и я вижу только её локоть.
Надо мной ноль.
Я вынимаю блокнот. Нахожу три записи. Подсчёт присутствовавших, поправки, время начала. Почерк становится мельче от страницы к странице.
— Арвид, у тебя вода на полу.
Возле правого ботинка растёт лужица. Я отставляю костыль, чтобы наконечник не стоял в ней.
— Сейчас.
Сельма возвращается к работе. Шуршит бумага. Щёлкает выключатель настольной лампы.
Я стою ещё. Правая нога начинает пульсировать, и приходится перенести вес на левую. Зеркало вмещает меня целиком, вместе с костылями и мокрыми следами.
В блокноте есть чистая строка.
Я пишу своё имя. Рядом ставлю ноль.
Ручка продавливает бумагу до следующей страницы.
Глава 4. Полный зал
Сообщение о похоронах Томаша приходит с рабочего адреса.
Тема: «Организационная информация».
Ниже — дата, время, большой зал крематория. Просьба к сотрудникам по возможности присутствовать. Последняя строчка сообщает, что парковка у северного входа закрыта из-за ремонта покрытия.
Смерть одного рабочего. Недоступность четырнадцати парковочных мест. Всё, что нужно знать до выезда.
Я перечитываю письмо. Проверяю дату. Сегодня.
Последние дни я открывал рабочую почту только тогда, когда на значке скапливалось больше двадцати сообщений. Вчера было девятнадцать. Томаш не прошёл мой порог срочности.
До начала два часа сорок минут.
Я ставлю телефон на зарядку и достаю из шкафа тёмные брюки. Правую штанину приходится собирать гармошкой. Колено ещё не любит, когда его сгибают. Я надеваю носок, сидя на краю кровати, и отдыхаю так, будто уже куда-то сходил.
На стуле лежит кофта из больницы. Та самая, в которой я вернулся домой. На манжете засохло маленькое пятно. Кофе или лекарство. Я выбираю рубашку.
В почте есть приложение. Схема проезда.
Фотографии Томаша нет.
Я пытаюсь вспомнить лицо и снова получаю темноту. Ещё — участок собственного рукава, который удалось нащупать левой рукой. Томаш находился дальше. Между нами лежало достаточно материала, чтобы в обычных обстоятельствах предъявить его к оплате.
«Обо мне никто не заплачет».
Я застёгиваю рубашку не на ту пуговицу. Замечаю внизу. Расстёгиваю всё обратно.
Если я приеду, там будет хотя бы один человек, который слышал его в тот день.
Этого мало. Но другого человека у меня нет.
На кухне я выпиваю полстакана воды. Потом ещё полстакана. Смотрю на часы. До выезда сорок минут. Можно поесть, но после еды обычно хочется остаться там, где сидишь.
Я нахожу в ящике бумажные платки. Упаковка открыта, осталось три. Кладу в карман, потом перекладываю ближе, чтобы не пришлось искать.
Раньше я не готовился плакать. Всё происходило без инвентаризации. Теперь проверяю карманы: телефон, ключи, платки. Блокнот оставляю на столе. Возвращаюсь за ним уже в куртке.
В машине пахнет влажной тканью и мятной жвачкой. Водитель спрашивает, к какому входу подъехать.
— К северному нельзя, — говорю я.
— Там уже месяц нельзя.
Он сворачивает, не дожидаясь дальнейших указаний.
За окном грузовик поливает дорогу. Дождь идёт с утра. На щётках под грузовиком висит серая пена. Люди умеют продолжать работу при полном отсутствии потребности в результате. Это должно немного успокаивать.
Я достаю телефон. Открываю письмо ещё раз.
Большой зал.
Наверное, малый занят. Время удобное, середина дня. У крематория тоже есть график.
Водитель тормозит перед переходом. Мужчина везёт пустую детскую коляску, рядом идёт ребёнок и обеими руками держит огромный мокрый лист. На секунду они оказываются совсем близко к стеклу. Над мужчиной серое число. Над ребёнком тоже. Лист без номера.
Я убираю телефон.
У входа стоят люди в одинаковых рабочих куртках. Светоотражающие полосы на рукавах потемнели от воды. Один курит, прикрывая сигарету ладонью. Другой держит букет вниз головками. Между ботинками у него уже лежат два белых лепестка.
Машина останавливается чуть дальше навеса.
— Здесь нормально?
— Да.
Водитель видит костыли, выходит и открывает багажник, хотя я держу их на коленях. Мы несколько секунд смотрим друг на друга через раскрытую дверь. Потом он закрывает багажник и помогает мне выбраться.
Когда машина уезжает, один из мужчин гасит сигарету.
— Вы Арвид?
Я киваю.
Он берёт меня за локоть. Не спрашивает, нужно ли. Держит крепко, пока я переставляю костыль на сухую плитку.
— Осторожно. Тут скользит.
У него над головой шесть. Сам он широкий, с коротко остриженными волосами и кожей, которую трудно отмыть возле ногтей. Я не помню его со стройки. Он меня помнит.
— Из офиса ещё кто-нибудь приедет? — спрашивает мужчина с букетом.
— Не знаю.
— Мы цветы общие принесли. Если что, от всех.
Он поднимает букет. Из прозрачной упаковки вытекает вода.
— Хорошо, — говорю я.
Мне не нужно ничего покупать. Мою часть уже включили.
Широкий мужчина отпускает локоть только у двери. Сам остаётся снаружи, поворачивается к стоянке. Ждёт остальных.
Внутри жарко. Стёкла запотели по краям. Возле гардероба очередь, и я сначала думаю, что здесь несколько прощаний сразу. На крючках висят мокрые пальто, спортивные куртки, детская шапка с длинными завязками. Женщина пытается затолкнуть в карман складной зонт. Он не складывается. Она прижимает его к себе обеими руками.
Сотрудница за стойкой показывает мне направо.
— Большой зал. Можете пройти, там уже открыто.
— Это всё к Томашу?
Она смотрит на очередь.
— Да.
Из зала выходит мальчик лет пятнадцати. В руках у него стакан воды. Он идёт быстро, смотрит в стакан, чтобы не расплескать, и всё равно расплёскивает на пальцы. У дальней стены останавливается перед женщиной. Та берёт воду, но не пьёт.
Мальчик вытирает руку о брюки.
Я пропускаю пожилую пару. Потом ещё двух женщин. Каждая держит одну гвоздику. У одной в пакете видны картофель и рулон мусорных мешков. Она замечает мой взгляд и поворачивает пакет другой стороной.
— Мы из соседнего дома, — говорит она. — До магазина успели, а домой уже нет.
Я киваю, будто ей необходимо моё разрешение.
У двери зала стоит мужчина в спортивной куртке с эмблемой детской команды. На молнии висит маленький свисток. Настоящий, металлический. Возможно, он всегда его носит. Возможно, утром забыл снять.
Перед ним три подростка. У одного развязался шнурок.
— Здесь завяжи, — говорит мужчина. — Потом будут проходить, наступят.
Подросток садится на корточки. У второго дрожат губы. Он втягивает их в рот, отчего лицо становится старше и глупее.
— Можно мы вместе сядем?
— Конечно. Я же сказал.
— А впереди обязательно?
— Нет. Давайте с краю.
Они заходят. Мужчина придерживает дверь и для меня.
— Вам удобнее у прохода.
Я благодарю его. Он смотрит на костыли, потом на лицо.
— Вы были там?
— Да.
Он открывает рот, но подросток из зала зовёт его. Мужчина коротко кивает мне и идёт к ним.
Я остаюсь у входа.
В большом зале шесть рядов по двенадцать мест. Семьдесят два стула. Вдоль стены уже стоят люди. Ещё несколько стульев сотрудник приносит из боковой двери. Он несёт по два, спинками к себе, и ставит так осторожно, будто здесь запрещено всё, что звенит.
Гроб впереди. Закрытый. Вокруг него цветы, столько цветов, что ножек подставки почти не видно. На фотографии Томаш стоит на улице в расстёгнутой куртке. Улыбается, щурит один глаз. Нижний край фотографии приходится на грудь. Рук нет.
Я смотрю на его лицо.
Всё равно не помню.
Зато теперь знаю, что у него были густые брови. И что улыбка получалась неровной. Мне хочется найти на фотографии хоть что-нибудь, что я узнал бы сам, без подписи. Не нахожу.
У прохода поднимается мужчина и показывает на свой стул.
— Садитесь.
— Я могу там.
Свободных мест там нет.
— Садитесь, — повторяет он и забирает со спинки пальто.
Я сажусь в четвёртом ряду. Костыли не помещаются под стулом. Мужчина помогает уложить их вдоль прохода, потом решает, что кто-нибудь споткнётся, и ставит у стены. До стены три шага.
— Достанем, когда нужно будет, — говорит он.
Я остаюсь без костылей. Теперь придётся дождаться конца.
Спереди кто-то снимает с ребёнка куртку. Рука застревает в рукаве. Ребёнок дёргается, женщина придерживает его за плечо. Наконец рука освобождается, и маленькая ладонь сразу тянется к её щеке.
Это жена.
Я понимаю не по месту в первом ряду. Мальчик со стаканом садится с другой стороны и наклоняется к ней тем же движением, каким ребёнок тянется рукой. С двух сторон проверяют, на месте ли она.
Женщина гладит младшего по затылку. На ней тёмное платье. На спине, возле шва, прилипла белая нитка. Отсюда я вижу нитку лучше, чем лицо.
В зал входят рабочие. Букет оставляют возле гроба. Мужчина, который помог мне у навеса, снимает куртку и складывает её на коленях. Под курткой светлая рубашка. Верхняя пуговица застёгнута. Он несколько раз просовывает палец между воротником и шеей.
Рядом две женщины шёпотом выясняют, кому передать ключи от квартиры Томаша. Одна достаёт связку, другая накрывает её ладонью.
— После. Сейчас не надо.
Ключи исчезают в кармане.
Дверь остаётся открытой. Люди всё идут. Я считаю занятые места, потом стоящих. На восемьдесят первом сбиваюсь: возле стены двое меняются местами, за ними кто-то сидит на низком подоконнике.
Блокнот давит на бедро.
Я не достаю его.
Сотрудник подходит к двери, оглядывает коридор. Впускает ещё одну женщину. Та снимает очки уже на ходу. Под ними красные мокрые полосы. Он закрывает дверь.
Становится слышно вентиляцию.
Раньше, когда начиналась музыка, я смотрел на лица и ждал. Сейчас ждать нечего. Женщина в первом ряду плачет, склонив голову к младшему ребёнку. Старший держит стакан между коленями. Вода дрожит у края. Он делает глоток и не может проглотить. Прикрывает рот кулаком.
Ребёнок спрашивает что-то у матери. Она отвечает ему в волосы. Он начинает плакать громче, сердито, как плачут, когда взрослые отказываются исправлять очевидную ошибку.
Я вынимаю из кармана платки. Разрыв на упаковке слишком узкий. Тяну сильнее, и один платок падает на пол.
Наклониться за ним не получается. Правое бедро упирается в край стула. Я прижимаю оставшиеся два к ладони.
Сотрудник говорит о Томаше. Возраст, семья, работа. Я слышу начало, потом кашель за спиной закрывает несколько слов.
Плачущий человек кашляет иначе. Коротко, без толку. Рядом с ним начинают шуршать бумажной упаковкой.
Сотрудник отходит от кафедры. Вместо него поднимается широкий мужчина со стройки. Рубашка вылезла из брюк с одной стороны. Он замечает это, заправляет на ходу.
Перед кафедрой останавливается. Смотрит на жену Томаша.
— Мы собрали, — говорит он.
Молчит.
— Потом передадим. Там всё…
Он поворачивается к своим. Один кивает. Мужчина держит ладонь на краю кафедры, большим пальцем трёт гладкую поверхность.
— Я другое хотел сказать.
Из кармана он достаёт сложенный лист. Не разворачивает.
— У него всегда были запасные перчатки. Кто бы ни забыл. У всех, конечно, случайно забывались.
В зале кто-то коротко выдыхает. Почти смех.
— Я ему говорил: перестань таскать. Пускай свои покупают.
Он смотрит на лист.
— Ну вот.
Губы у него раздвигаются, но дальше ничего не выходит. Слёзы бегут по щекам прямо к воротнику. Он вытирает лицо сложенным листом, понимает, что делает, и опускает руку.
Один из рабочих встаёт, подходит к нему. Они несколько секунд стоят рядом. Потом возвращаются вдвоём.
Четыре человека в рабочих рубашках. Четыре мокрых лица. У пятого ладони прижаты к глазам.
Я сжимаю платки. Бумага становится тёплой.
К кафедре выходит тренер. Свисток он снял. Держит в кулаке, цепочка свисает между пальцами.
— Томаш возил наших на выездные игры, — говорит он. — Даже когда его смена заканчивалась утром. Я иногда узнавал уже на месте, что он не спал.
Один из подростков смотрит в пол. Второй закрывает лицо рукавом. Третий вытирает нос тыльной стороной ладони.
— Мы в прошлую субботу…
Тренер останавливается. Кладёт свисток в карман.
— Простите.
Он стоит, низко опустив голову. Сотрудник подаётся к нему, но тренер поднимает ладонь: не надо. Пытается ещё раз вдохнуть, чтобы договорить. Не договаривает.
Женщина позади меня шепчет соседке:
— Он и лампочку мне менял. Я сама могла. Просто боялась на стремянку.
Соседка берёт её за руку. Обе плачут.
Семья. Бригада. Соседи. Команда.
Я поворачиваюсь к стене. Мужчина, уступивший мне стул, смотрит в потолок. У него по вискам катятся слёзы. Он ловит мой взгляд и отворачивается. Мне хочется сказать, что я не проверяю его. Но я именно это и делаю.
Молодая женщина у двери прижимает ко рту край шарфа. Рядом пожилой мужчина вытирает глаза большим и указательным пальцами. Пальцы мокрые. Он рассматривает их, словно испачкался.
Люди заслоняют друг друга. Здесь невозможно вести точный учёт. Я ищу хотя бы одно сухое лицо и всякий раз ошибаюсь: человек поворачивается, убирает руку, снимает очки.
Мои платки пока не нужны.
Я слушаю вентиляцию. Пытаюсь услышать под ней другое дыхание. В том промежутке, когда музыка стихает, человек справа втягивает воздух через рот, и я невольно жду следующего вдоха. Дожидаюсь. Ещё одного. Он сморкается и передаёт пачку платков назад.
Я перестаю считать.
Над гробом пусто. Фотография стоит чуть левее. Томаш смотрит куда-то мимо всех нас, на человека, который тогда держал камеру. Может быть, на жену. Может быть, на кого-то из этих людей.
Раньше я думал, что за это время у меня появились сведения о Томаше. Футбол. Цены. Качели. Теперь выясняется, что это был разговор двух людей, которым нечем было помочь друг другу.
Я провожу платком под глазами. Бумага сухая. Пробую сильнее. Начинает щипать веко.
Сотрудник просит встать.
Я упираюсь ладонями в сиденье. Мужчина у стены замечает и приносит костыли ещё до того, как я успеваю попросить. Ставит их под мои руки, придерживает один, пока я выпрямляюсь.
— Не торопитесь.
Он плачет и помогает мне встать. Я опираюсь на него сильнее, чем собирался.
Люди подходят к гробу. Впереди задерживаются дети. Старший кладёт ладонь на крышку и быстро убирает. Младший хочет сделать то же самое, но не достаёт. Мать поднимает его. Он тяжёлый для неё. Она переставляет ноги, удерживая вес, и мальчик касается дерева всей ладонью.
Я смотрю вниз.
На полу лежит мой платок. На нём отпечаток подошвы.
Очередь движется медленно. Когда приходит мой черёд, я останавливаюсь возле гроба. На табличке имя Томаша. Фамилия. Две даты. Я смотрю на последнюю.
— Я здесь, — говорю я тихо.
Сразу становится хуже. Томаш не мог знать, что я приеду. Сейчас ему это тоже ни к чему.
За мной ждут. Я освобождаю место.
В коридоре люди не расходятся. Кто-то ищет куртку ребёнка. Соседки обсуждают, какую еду нужно занести вечером. Одна говорит, что суп уже сварен. Другая отвечает, что супа будет слишком много, лучше оставить на завтра.
Бригада стоит у окна. Мужчина в светлой рубашке держит конверт обеими руками. Он ищет глазами жену Томаша, но она окружена людьми.
Я двигаюсь к выходу. Платки убираю в карман. Использованный тоже. Не вижу корзины.
Возле двери меня окликает женщина.
— Арвид?
Жена Томаша. Девять.
Вблизи видно, что она старше, чем показалось со спины. Или просто сегодня так. Нижняя губа потрескалась посередине. На плече тёмного платья мокрый след от лица ребёнка.
— Да.
— Мне сказали, вы приехали.
Старший сын стоит рядом. Держит её пальто. Младший прислонился к её ноге и теребит край рукава. Женщина хочет что-то сказать, но сначала поправляет на нём воротник.
— Я была в больнице, когда вас привезли. Меня к вам не пустили.
— Я не знал.
— Вы тогда ещё… Потом сказали, что вы спите.
Мальчик смотрит на мои костыли.
— У него тоже нога? — спрашивает он.
Мать кладёт ладонь ему на макушку.
— Подожди немного.
Я не знаю, кому адресован вопрос. Не переспрашиваю.
— Вы разговаривали? — спрашивает женщина.
— Да.
— Всё время?
— Пока могли.
Она кивает несколько раз. Слишком быстро. Я вижу, что нужен другой ответ, более пригодный для следующих дней.
— Он меня слышал, — говорю я.
— Да.
Она прижимает пальцы к губам, опускает.
— О чём вы говорили?
— О футболе. О продуктах. Там собирались делать площадку. Мы говорили о качелях.
Старший сын поднимает глаза.
— Он всегда говорил, что на нормальных качелях цепи должны быть в оболочке. Чтобы пальцы не прищемить.
— Да, — отвечает мать. — Я знаю.
Она берёт сына за запястье. Пальто между ними сползает, он подхватывает его локтем.
У меня во рту сухо. Я могу рассказать про последние десять вдохов. Про то, как старался не шуметь, чтобы услышать следующий. Могу уточнить, сколько времени прошло до спасателей, хотя точного времени не знаю.
Она не спрашивает.
— Хорошо, что он был не один, — говорит вдова.
Она кладёт руку мне на предплечье. На секунду задерживает. Потом ей нужно забрать пальто у сына и одеть младшего. У мальчика рука снова не попадает в рукав. Женщина опускается перед ним на корточки.
Я стою рядом, пока он сердито дёргает плечом.
— Вот сюда, — говорит она. — Смотри. Вот рука.
Мужчина с конвертом наконец подходит. Ждёт, пока она поднимется. Я отступаю к двери, чтобы освободить им место.
«Обо мне никто не заплачет».
Он говорил это уверенно. Без вопроса. Я тогда не стал возражать. Не знал, на каких данных возражать человеку, которого даже не видел.
За моей спиной полный зал. Все эти люди находились где-то и в тот день. Работали, ехали, ждали звонка. Томаш лежал в темноте и ни одного не засчитал.
Может быть, он ошибся.
Может быть, и числа ошибаются.
Я берусь за ручку двери. Стекло тёмное, за ним улица и мокрые кусты. В отражении люди проходят у меня за спиной. Серые числа движутся над их головами, пропадают за плечами, появляются снова.
Я наклоняюсь ближе, заслоняю ладонью свет из коридора.
Над моей головой ноль.
Глава 5. Кто придёт
В кладовке пахнет пылью и хозяйственным мылом. Я ищу насадку для пылесоса. Сельма говорит, что длинной трубкой удобно доставать носки из-под кровати. Наклоняться пока нельзя. Носки можно было бы оставить там до выздоровления, но она хочет сменить бельё.
Насадка лежит на верхней полке. Внизу, между коробкой с зимней обувью и складной сушилкой, стоит дорожная сумка.
Я цепляю её костылём. Сумка падает набок, молния расходится на ладонь. Внутри свёрнутая кофта Сельмы. Под ней бельё. В боковом кармане зубная щётка в прозрачном чехле.
Пылесосить я ещё не начал, но уже устал.
Сажусь на табурет у двери. Костыль кладу поперёк коленей и подтягиваю сумку за ручку. Она тяжелее, чем должна быть сумка с кофтой. На дне, судя по углам, обувь. Я закрываю молнию.
Сельма появляется в коридоре с наволочкой в руках.
Двенадцать.
— Нашёл?
Я показываю насадку.
Она смотрит ниже.
— Зачем ты её достал?
— Она упала.
— Поставь обратно. Я сама.
— Ты собиралась остаться в больнице?
Сельма перестаёт выворачивать наволочку.
— Что?
— Когда меня привезли. Вещи собрала.
Из спальни доносится короткий щелчок: с угла матраса соскочила простыня на резинке.
— Тогда я не знала, сколько тебя продержат, — говорит она.
Я киваю. Хорошо, когда предмет получает объяснение. Можно вернуть его на полку.
— Там твоя щётка, — говорю я.
— Мало ли.
«Мало ли» — тоже объяснение. Я его принимаю.
Я поднимаю насадку, чтобы Сельма могла пройти. Она ставит сумку в дальний угол, разворачивает молнией к стене. Потом вынимает у меня из-под костыля наволочку. Оказывается, я сел на её край.
— Сегодня к твоей матери, — говорит она. — Ты помнишь?
— В два.
— В час. Ты сказал ей в час.
Я смотрю на часы. До выхода сорок минут. Под кроватью лежат два носка. Один мой, второй пока не установлен.
Сельма уносит оба.
* * *
Мать открывает до звонка. Из кухни ей видно подъездную дорожку, и она успевает проследить весь мой подъём от машины до двери. На последней ступеньке пытается взять меня под руку.
Маргит. Сорок.
Я останавливаюсь. Она тоже.
— Что такое?
— Ничего. Куда костыли?
— А куда тебе удобно?
Я ещё не знаю. Мы стоим в дверях, пока Сельма не забирает у матери блюдо с полотенцем, которое та держит второй рукой.
— В духовку? — спрашивает Сельма.
— На стол. Подставка рядом с хлебом.
Они обходятся без дальнейших указаний. Я добираюсь до стула с высокой спинкой. Мать подкладывает мне под ногу второй стул и сложенное одеяло. Одеяло слишком высокое. Я убираю один сгиб. Она возвращает.
— Так отёк меньше.
— Так колено болит.
Она снимает одеяло целиком. Теперь край стула давит на пятку.
На столе жаркое, картофель, свёкла и хлеб двух сортов. Нас трое. У матери расчёт продуктов всегда включает людей, которые ещё не знают, что придут.
Первой приходит соседка сверху. Без звонка. Приносит пустую форму для пирога и спрашивает, можно ли на минуту.
— Конечно, — говорит мать и достаёт четвёртую тарелку.
Соседка видит меня, прижимает ладонь к груди.
— Уже ходишь.
— С некоторым дополнительным оборудованием.
— Всё шутишь.
Раньше это тоже считалось шуткой. Теперь для неё достаточно, чтобы я произнёс слова и не умер.
Мать отрезает соседке мясо. Соседка садится в пальто, потом снимает пальто, потом вспоминает о пакете на лестнице. Мать идёт за пакетом. Там замороженная рыба. Рыба помещается в материнскую морозилку до окончания минуты.
Сорок движется по кухне вслед за матерью. Когда она наклоняется к нижнему ящику, число опускается, сохраняя аккуратную вертикаль. Я отвожу глаза к тарелке.
Следом приходит мужчина с первого этажа. У него не печатает квитанции телефон. Именно так он это формулирует. Мать зовёт Сельму, потому что я болен. Сельма вытирает руки, берёт телефон и спрашивает, где он обычно печатает.
— У дочери, — отвечает мужчина.
— А принтер сейчас где?
— У дочери.
Мать предлагает ему кофе.
Он остаётся у двери кухни, пока не замечает свободный стул. Я сдвигаю свою пятку, чтобы он не ударился о неё ботинком.

