Читать книгу Ноль (Алекс Норвел) онлайн бесплатно на Bookz
Ноль
Ноль
Оценить:

3

Полная версия:

Ноль

Ноль

Ноль

Глава 1. Завал

Под бетоном время считают по дыханию. Своё я досчитал до четырёх тысяч, потом сбился.

Во рту штукатурка. Или бетон. По вкусу определить нельзя, хотя в работе разница существенная. Я двигаю языком вдоль нижних зубов. Слева что-то острое. Осколок зуба или камешек. Выплюнуть не получается: губы почти касаются рукава.

Правая рука подо мной. Левой я могу шевелить. Для начала этого достаточно. Я провожу ладонью над лицом и сразу упираюсь в шершавую поверхность. Между носом и бетоном сантиметров пятнадцать. Если не учитывать выступ.

Выступ я учитываю. На лбу уже есть кровь.

Левая нога лежит свободно, немного ниже туловища. Правая зажата. Над коленом давит арматура. Я знаю это потому, что могу нащупать её через разорванную ткань. Ребристый стержень, толщину пальцами не определить. Дальше он уходит под плиту.

Ботинка я не чувствую.

Сначала пытаюсь пошевелить пальцами. Потом представляю, что шевелю. Результат одинаковый.

Где-то капает вода. С интервалами от шести до девяти секунд. Я пробую считать по ней, но вода ненадёжная. Иногда две капли идут подряд. Иногда долго ничего.

Часы на правом запястье. Посмотреть невозможно. Телефон в правом кармане куртки. Карман тоже подо мной. Все средства измерения собраны с одной стороны, как будто кто-то заранее готовит этот опыт.

Я пытаюсь вытащить руку.

Боль приходит из плеча и заканчивается в зубах. На секунду становится светлее, хотя света здесь нет.

Больше не тяну.

— Эй.

Я произношу это тихо. Получается сипение. Прочищаю горло, и пыль сдвигается внутри, будто у неё отдельное помещение.

Кашлять негде. Каждый толчок поднимает грудь к бетону.

— Здесь кто-нибудь есть?

Ответ приходит справа.

— Не ори.

Мужской голос. Близко. Между нами может быть полметра, а может быть три. Бетон меняет расстояния без согласования.

— Я не ору.

— Тогда не начинай.

Я жду, пока он скажет ещё что-нибудь. В темноте слышно его дыхание. На выдохе слегка свистит.

— Ты рабочий?

— Нет. Квартиру посмотреть пришёл.

Он кашляет. Сухо, коротко. Потом сплёвывает.

— Рабочий. Томаш.

— Арвид.

— Знаю.

Я пытаюсь вспомнить лицо. Утром у лестницы стояло несколько человек. Один придерживал ногой лист утеплителя, пока другой резал его ножом. У одного была оранжевая шапка под каской. У другого — пластырь на подбородке. Томаш может быть любым из них.

— Сметчик, — говорит он.

— Да.

— Ну вот.

В этих двух словах есть претензия, но я пока не понимаю, к чему именно.

Утром я приехал к восьми сорока. На площадке стояла вода. В колеях, на плёнке, внутри перевёрнутой каски у бытовки. Октябрь ещё не закончился, а свет был уже такой, будто день списали.

Прораб встретил меня у ворот. На нём был чистый жилет поверх грязной куртки. Бумажный стакан он держал двумя руками.

— Там всё по ведомости.

— Тогда быстро закончим.

На третьем этаже нужно было сверить объём кладки и площадь перекрытия. В документах были лишние восемнадцать квадратных метров. Не кража. Пока просто восемнадцать метров, которых я не нашёл на плане.

Прораб предложил начать с бытовки. Там тепло, можно разложить бумаги. Я сказал, что сначала посмотрю наверху. В тепле отсутствующие метры иногда появляются сами. Обычно рядом с подписью.

Я надел каску. Подбородочный ремень был липкий. Регулировка рассчитана на человека с более содержательной головой. Я затянул её на два деления.

У лестницы рабочий попросил нас подождать. Через проход несли длинную сетку. Мы стояли у стены, прораб пил кофе. На баннере за ограждением были нарисованы окна с жёлтым светом. В одном окне женщина держала ребёнка. До земли от её подоконника около двадцати метров, ограждения нет. Художник экономит на безопасности раньше подрядчика.

Потом мы поднялись.

В помещении пахло мокрой древесиной. На полу лужи, у стены сложены блоки. Я открыл папку. На бумаге сразу осталась капля с рукава. Прораб говорил что-то про изменение проекта. Я попросил показать изменение.

Сверху раздался треск.

Не громкий. Так ломается сухая планка под ногой.

Прораб посмотрел вверх. Я посмотрел на него, потому что он знал объект лучше.

Пыль выстрелила из стыка у колонны.

Я успел закрыть папку. Зачем-то успел именно это.

Потом пол ушёл из-под правой ступни. Край стены повернулся ко мне. В каску ударило что-то тяжёлое, ремень дёрнул за подбородок. Я упал на бок и попытался прикрыть голову папкой. Листы раскрылись. На одном я увидел собственную пометку: «Уточнить».

Дальше нет последовательности. Удар. Воздух с крошкой. Чужой крик, который оборвался раньше, чем я понял слова.

Теперь надо мной пятнадцать сантиметров.

— У тебя телефон есть? — спрашиваю я.

— Есть.

— Можешь достать?

— Не здесь.

— Где?

— В шкафчике.

Я сглатываю. Слюны мало. Она склеивает пыль, и во рту становится теснее.

— Мой в кармане. Не могу повернуться.

— Не поворачивайся.

— Я пробовал.

— Я слышал.

Томаш дышит через нос. Потом несколько раз через рот. Я слушаю, как он выбирает способ, при котором меньше болит.

— Что у тебя зажало?

— Ногу. А у тебя?

— Тут придавило.

— Где?

— Везде понемногу.

Я осторожно веду левой рукой в его сторону. Пальцы находят щебень, что-то гладкое, обрывок плёнки. За ним щель. В неё входят четыре пальца. Кисть уже не проходит.

— Я тебя не достаю.

— А надо?

Я убираю руку.

Из-под рукава сыплется мелкая крошка. Несколько частиц попадают за ворот. По сравнению с ногой это пустяк, но именно ворот хочется поправить немедленно.

— Кто-нибудь знает, что ты наверху? — спрашиваю я.

— Знает.

— Значит, будут искать.

— Ты у них в списке?

У прораба есть журнал посетителей. Я не расписался. Он сказал: на обратном пути. Я согласился, потому что на обратном пути всё равно идти мимо бытовки.

— Машина у ворот.

— Хорошо.

Томаш произносит это серьёзно. Моей машине сейчас доверия больше, чем мне.

Сверху доносится глухой удар. Потом ещё два. Я задерживаю дыхание. На щёку падает пыль.

— Слышишь?

— Слышу.

Я кричу. Голос выходит тоньше, чем нужно. Кричу ещё раз. Томаш не присоединяется.

Несколько секунд мы ждём. Удары не повторяются.

— Могло само, — говорит он.

Я знаю. В ведомостях это называется остаточным обрушением. Здесь можно короче.

Я подношу ладонь ко рту и дышу через ткань рукава. Ткань мокрая. Не понимаю, от воды или от крови. Воздух проходит хуже, зато меньше песка на зубах.

— Ты футбол смотришь? — спрашивает Томаш.

— Иногда.

— В субботу смотрел?

— Нет.

— Тогда не смотри. Если запись есть.

— Плохо сыграли?

— На семьдесят третьей он снимает нападающего. Единственного, который хоть куда-то бежит. Выпускает защитника.

Я молчу. Томаш ждёт ответа.

— Удерживал счёт?

— Ноль — один. Они проигрывали.

— Тогда странно.

— Странно. А ему платят.

Он говорит увереннее. Свист на несколько фраз пропадает. Я пытаюсь устроить голову так, чтобы слушать было удобнее, и ухом ложусь в холодную грязь.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Что сколько?

— Платят.

— Откуда я знаю. Много.

— Иногда это существенно.

— Ну, напиши ему письмо.

Я представляю письмо. Прошу уточнить необходимость защитника при дефиците одного гола. Приложение: девяносто минут бесполезных работ.

Томаш шевелится. Из его стороны приходит скрежет, затем короткое ругательство.

— Не двигайся, — говорю я.

— Да я уже понял.

Он долго не говорит. Я считаю свои вдохи до шестидесяти. На сорок втором пропускаю число и начинаю заново. Это раздражает сильнее, чем должно.

Нога сначала горит. Потом в ней появляется ровная тяжесть. Я нажимаю большим пальцем на бедро выше арматуры. Чувствую ноготь. Ниже не дотянуться.

— Каска на тебе? — спрашивает Томаш.

— Не знаю.

Я трогаю затылок. Пальцы находят пластик, съехавший набок. Ремень под ухом.

— На мне.

— Хорошо.

— У тебя?

— Была.

— Головой ударился?

— Ты всё записываешь?

Я смотрю перед собой. Темнота остаётся одинаковой, сколько ни смотри.

— Нет.

— Тогда поговорим о чём-нибудь другом.

Он просит не сразу. Сначала набирает воздух, словно у просьбы есть вес.

— О чём?

— Не знаю. Что сколько стоит. Ты же умеешь.

— Что именно?

— Хлеб.

Я называю цену в магазине у дома.

— Это какой?

— Ржаной. Нарезанный.

— За буханку?

— За половину.

— Вот сволочи.

Некоторое время он разбирается с этой ценой. Спрашивает вес. Я не знаю. Четыреста граммов, возможно, триста пятьдесят. Он требует определиться. Я вспоминаю пакет, прозрачное окошко, белую наклейку. Вижу всё, кроме веса.

— Ты точно сметчик?

— На хлеб у меня нет ведомости.

— Заведи.

Он говорит, что покупает целый и режет сам. Нарезанный дороже и сохнет по краям. Потом спрашивает, сколько стоят яйца. Я знаю цену упаковки из десяти. Он покупает шесть. Мы приводим к одной штуке. У него получается дешевле.

— Видишь, — говорит он.

— Далеко магазин?

— Две остановки.

— Если ради яиц, дороже выйдет.

— Я пешком.

Я хочу спросить, сколько он оценивает своё время. Вопрос уже готов, привычный, с ответом внутри. Вместо этого я облизываю губы. Верхняя треснула. На языке появляется кровь, и я некоторое время занят только ею.

Томаш спрашивает, есть ли у меня вода.

Я ощупываю левый карман. Ключи, сложенный чек. Воду я оставил в машине. Небольшая бутылка лежит в дверце, рядом со скребком для льда. Утром я посмотрел на неё и решил не брать: на объекте десять минут.

— Нет.

— Ладно.

— У них должна быть. Когда придут.

— Да.

Я подвигаю язык к щеке, где ещё остаётся немного слюны. Делиться нечем.

Снаружи что-то гудит. Низкий звук проходит через бетон и дрожит в скуле. Я снова кричу. На этот раз Томаш тоже подаёт голос. Только один раз.

Мы слушаем.

Гул то исчезает, то возвращается. Может быть, техника. Может быть, у меня в ушах. Я прижимаю ладонь к поверхности над лицом. Холодная, неподвижная.

— Сюда! — кричу я.

Потом приходится кашлять. В груди что-то царапает. Я не могу остановиться и бьюсь затылком о каску. Томаш говорит: «Тише». Не сердито. Несколько раз.

Когда кашель проходит, я лежу с открытым ртом.

— На площадке… — начинает он.

Я жду.

— Здесь двор будет. Видел картинку?

— У ворот?

— Нет. На стенде. Между корпусами.

— Не смотрел.

— Там горка. Жёлтая. И эта штука, где крутятся.

— Карусель.

— Ну да. Теперь другие делают. Вровень с землёй. Ногой толкаешь.

Он замолкает. Я слышу, как у него щёлкает при глотке.

— Резиновое покрытие, — говорю я. — Сто восемьдесят шесть квадратных метров.

— Даже это знаешь.

— Я его считал.

— А горку?

— Оборудование отдельной поставкой.

— Удобно.

Я не отвечаю.

— У нас во дворе была железная. Летом задницу обожжёшь. Зимой язык можно оставить. И внизу яма. Все съезжают в одну яму.

— Дренаж плохой.

— Просто яма, Арвид.

Он впервые произносит моё имя. Я перестаю трогать арматуру.

— Понял.

— Качели ещё. Одно сиденье всё время перекручено. Кто-нибудь обязательно накинет его на верхнюю трубу. Потом стоишь, как дурак, тянешь цепь.

Ему не хватает воздуха на последнее слово. Он делает паузу посреди него и заканчивает после вдоха.

Я говорю, что помню такие качели. Он спрашивает, были ли у нас деревянные сиденья. Я отвечаю: резиновые. Он не верит. Я объясняю, что там был кусок толстой резины на двух болтах.

— Воровали, наверное, — говорит он.

— Что?

— Деревянные. Вот и поставили.

— Возможно.

Разговор кончается на болтах.

Теперь его вдохи слышны лучше. Или мои становятся тише. Я подстраиваюсь под него, несколько раз дышу одновременно. Потом не хватает воздуха, и я сбиваюсь.

Левая ступня мёрзнет. Я сгибаю свободную ногу и упираюсь подошвой в обломок. Хочу чуть приподнять таз, снять давление с правой руки. Подо мной хрустит. Над лицом что-то сдвигается и сыплет в глаза.

Я замираю.

— Что ты делаешь? — спрашивает Томаш.

— Руку.

— Не надо.

— Она затекла.

— Оставь.

Я оставляю. Глаза закрыты, но под веками всё равно песок. Слеза стекает к уху и там остывает.

— Ты здесь? — спрашиваю я спустя какое-то время.

— Куда я денусь.

— Мало ли.

— Нет уж.

Я слышу слабый стук. Два раза, пауза, ещё раз.

— Это ты?

— Что?

Стук повторяется. Дальше, чем его голос. Я кричу и жду. Сверху теперь доносится что-то похожее на слова. Я не могу разобрать ни одного, но у слов есть человеческий ритм. Кто-то говорит, другой перебивает.

— Нас слышат, — говорю я.

Томаш молчит.

— Томаш.

— Слышу.

— Нужно отвечать.

— Отвечай.

Я стучу ключами по бетону. Ключи неудобно держать: большой от квартиры, маленький от кладовки, автомобильный брелок. Брелок попадает под пальцы. Я сдвигаю его и бью снова. Металл звенит слабо. На четвёртом ударе сдираю костяшку.

Сверху кричат. Теперь я различаю: «Есть кто?»

— Двое! — отвечаю я. — Здесь двое!

Пауза.

— Не двигайтесь!

Я смотрю в темноту у носа. Указание выполнимое.

— Слышал? — говорю я Томашу.

— Да.

— Сейчас достанут.

— Не сейчас.

— Начнут.

Он долго дышит, прежде чем ответить.

— Да.

Наверху скребут. Потом просят тишины. Я замолкаю, хотя не понимаю, относится ли просьба ко мне. Вокруг тоже становится тихо. Без ударов дыхание Томаша кажется слишком громким.

Я хочу сказать спасателям, где он лежит. Кричу про правую сторону. Меня спрашивают, могу ли я двигать руками. Отвечаю про одну. Просят прикрыть лицо.

Я натягиваю рукав на нос и лоб. Пальцы держат край ткани. Остаётся щель для воздуха. Над нами начинают работать.

Каждый удар приходит в зажатую ногу. Не болью — толчком внутри боли. Я кусаю рукав.

— Арвид.

— Что?

— Не надо им говорить.

— Чего?

— Сейчас. Подожди.

Я слушаю. Томаш дышит часто, неглубоко. Словно бережёт место в груди.

— Обо мне никто не заплачет.

Наверху что-то металлическое волочат по камню.

— Ты откуда знаешь? — спрашиваю я.

— Знаю.

— Потом разберёшься.

— Да мне не…

Он останавливается. Я жду окончания. Его нет.

— Томаш, слушай. Они уже здесь.

— Слышу.

— Нужно сказать, что тебе тяжело дышать.

— Не ори пока.

Я не ору. Наверху снова стучат, и я жду паузы, чтобы меня услышали. Пока считаю его вдохи.

Один. Два. Три.

На четвёртом он втягивает воздух со свистом. На пятом кашляет. Кашель считать не надо. Я начинаю сначала.

— У меня нога зажата, — говорю я ему. — Не могу до тебя добраться.

Он не отвечает.

— Но они могут. Сверху.

Шесть. Семь.

Между седьмым и восьмым я успеваю дважды вдохнуть сам.

— Томаш.

Восемь.

Мне кажется, он пытается что-то сказать. Я оттягиваю рукав от уха, хотя ухо и так открыто.

— Что?

Девять.

Я протискиваю пальцы в щель справа. Теперь глубже. Кожа цепляется за острый край. До запястья не хватает места. Я разворачиваю ладонь ребром, давлю. Камень упирается в основание большого пальца.

— Ещё один человек! — кричу я. — Справа от меня! Ему плохо!

Работа наверху прекращается.

— Он отвечает?

— Томаш!

Десять.

Долгий выдох. В самом конце тихий звук, почти недовольный. Так человек выдыхает, когда наконец опускает тяжёлую сумку.

Я жду одиннадцатого.

Наверху задают вопрос. Я прошу подождать.

Считаю до десяти. Не вдохи. Просто числа. Потом ещё раз.

— Томаш, они спрашивают.

Из темноты справа капает вода.

Я вытаскиваю кисть, снова просовываю. Той же ширины рука. Та же щель. На этот раз я давлю сильнее, пока ноготь не скребёт по бетону с другой стороны.

Ничего не нащупываю.

— Он отвечает? — повторяют сверху.

— Нет.

— Вы его видите?

— Нет.

— Сами дышите нормально?

Я набираю воздух. Пыль цепляется к горлу.

— Да.

Работа начинается снова. Быстрее или просто громче. Я держу руку в щели, пока пальцы не сводит. Потом кладу её перед лицом.

На ладони лежит маленький кусок плёнки. Я всё-таки его оторвал. Растираю между большим и указательным пальцами. Он сворачивается в плотную трубочку.

Мне нужно сказать, что вдохов больше нет. Но наверху заняты. Я открываю рот и жду, когда прекратится скрежет.

Вместо тишины появляется свет.

Тонкая полоска ложится на рукав. В ней плавает пыль. Полоска двигается, касается моих пальцев, уходит. Я тянусь за ней рукой.

— Вижу! — кричат сверху. — Руку уберите!

Я убираю.

Отверстие расширяется. В него проходит луч фонаря. Он бьёт прямо в глаз, и я поворачиваю голову, стукаюсь лбом о выступ. Теперь вижу его: серый край с белым сколом. Всё это время он находится в двух пальцах от моего виска.

В отверстии появляется перчатка.

— Как вас зовут?

— Арвид.

— Арвид, на меня смотрите.

Я вижу защитные очки, переносицу, край каски. Остальное закрывает бетон.

— Второй справа, — говорю я.

— Знаем. Сколько вас было рядом?

— Здесь двое.

— Хорошо. Сейчас будем освобождать вам ногу. Не помогайте.

Я пытаюсь указать, куда уходит арматура. Человек уже не смотрит в отверстие. Он говорит с кем-то за спиной. В его словах размеры, инструмент, порядок действий. Я понимаю почти всё и не могу удержать ни одного слова.

Мне закрывают лицо тканью. Чужая ладонь на секунду касается щеки.

— Стекла нет? — спрашивают где-то сверху.

— Здесь бетон.

— Принял.

Я хочу попросить воды, но начинается резкий визг. Бетон под головой дрожит. Я прижимаю язык к нёбу. Томаша теперь не услышать, даже если он дышит.

Визг обрывается.

Кто-то просит ещё немного поднять. Считают до трёх. На двух моя нога просыпается целиком.

Я кричу в ткань.

— Стоп. Держим.

Меня спрашивают, где больно. Я не могу выбрать место. Говорю: «Нога». Спрашивают, как зовут. Я уже отвечал, но отвечаю снова. Возраст. Сорок один. Аллергия. Не знаю. То есть нет. Кажется, нет.

Под плечо проходит рука. Потом под спину что-то жёсткое. Меня поворачивают на несколько сантиметров. Правая рука выскальзывает из-под тела, чужая, тяжёлая. Вместе с ней выдвигается телефон. Экран треснут, но на нём загорается свет.

— Телефон, — говорю я.

Кто-то кладёт его мне на живот.

Сверху становится холодно. Воздух касается лба. Я не понимаю, насколько он холодный, пока не начинает трястись подбородок.

— Ещё раз. На три.

Я успеваю сказать про Томаша. Только имя. Дальше меня тянут, и край плиты медленно проходит мимо лица.

Надо мной открывается мокрое небо. Поперёк него идёт стрела крана. Вокруг стоят люди в касках. Один держит мою ногу, второй — щит у изголовья. Кто-то просит отойти и дать место.

Я поворачиваю голову к чёрному отверстию.

— Там ещё один.

Человек у моего плеча прижимает ладонь к ремню, которым меня закрепляют.

— Не поднимайте голову.

Двое с фонарями опускаются туда, откуда меня только что вытащили. Щит подо мной отрывается от земли.

Глава 2. Палата

На белом потолке нет трещин. Я проверяю дважды. Потом пытаюсь повернуть голову, и потолок едет влево.

— Не торопитесь.

Женщина в синей форме придерживает меня за плечо. Над её головой висит девятка.

Тонкая, серая. Как на старом электронном табло, когда подсветка уже работает, а цифры ещё нет. Я закрываю глаза. Открываю. Девятка остаётся.

Слева от кровати стоит металлическая стойка. На ней прозрачный пакет. Трубка от пакета приходит в мою руку. На пальце прищепка с красным огоньком. Всё подключено без моего участия.

— Где болит?

Я пробую определить границы.

— Нога.

— Ещё?

— Голова.

— Тошнит?

— Пока нет.

— Если начнёт, сразу скажите.

Медсестра поправляет край одеяла. Девятка движется вместе с ней. Я перевожу взгляд на лампу, потом обратно. Возможно, отражение от какого-нибудь прибора. Здесь достаточно оборудования, чтобы поставить световой эффект без отдельного согласования.

— Как вас зовут?

Я отвечаю.

— Какой сейчас месяц?

— Октябрь.

— Что произошло, помните?

— Перекрытие.

Она ждёт.

— Обрушилось.

— Хорошо.

С медицинской точки зрения, видимо, хорошо. В моей профессии формулировка спорная.

Она подносит ко рту пластиковый стаканчик. Воды на два глотка. Первый я почти целиком проливаю на подбородок. Она вытирает его салфеткой, не меняя выражения лица. На второй глоток я уже лучше подготовлен.

— Ещё.

— Через несколько минут.

В стаканчике у неё в руке воды больше, чем мне дали. Редкий случай, когда остаток материала вызывает личную обиду.

— Рука работает? — спрашивает она.

Я шевелю правыми пальцами. Кисть отзывается с задержкой. На запястье пластиковый браслет. Часы сняты.

— Сожмите.

Она подставляет два пальца. Я сжимаю.

— Теперь отпустите.

Это получается лучше.

Она записывает что-то в лист, прикреплённый к спинке кровати. Девятка опускается вместе с её головой, но не наклоняется. Ни на стене, ни на подушке тени от неё нет.

— У меня в глазах…

Медсестра поднимает взгляд.

— Двоится?

— Не совсем.

— Расплывается?

— Иногда.

Это правда. Всё расплывается, когда я поворачиваю голову.

— Врач подойдёт. Пока лежите спокойно.

Она отходит к соседней кровати. Я вижу её затылок, карман с ручкой, девятку. На кармане ничего не блестит. На затылке тоже.

Потом я засыпаю, не успев решить, откуда падает свет.

Когда открываю глаза снова, Сельма сидит справа.

Пальто на ней расстёгнуто. Шарф лежит на коленях, один конец касается пола. На ботинках засохла грязь. Она держит мою левую руку обеими своими, но смотрит в сторону двери.

Над ней двенадцать.

Две цифры помещаются рядом, не касаясь друг друга. Я опускаю глаза не сразу.

— Ты давно здесь?

Она сразу поворачивается.

— Смотря с какого раза считать.

Голос обычный. Немного тише, чем дома.

— Который час?

— Почти шесть.

За окном темно. Это ничего не уточняет.

— Вечера?

— Да.

Она проводит большим пальцем по костяшке моего указательного. Останавливается на содранной коже.

— Не трогай, — говорю я.

Она убирает палец, но руку не отпускает.

На стуле у стены стоит бумажная сумка. Из неё торчит рукав моей домашней кофты. Сельма замечает, куда я смотрю.

— Принесла вещи. Щётку. Зарядку. Телефон у тебя в тумбочке.

— Работает?

— Работает. Стекло только…

— Я знаю.

Она кивает. Под глазами у неё тёмные полосы. На верхней губе шелушится кожа. Я знаю этот участок: зимой она иногда сдирает его зубами, когда работает над мелким повреждением переплёта.

— Ты ела?

— Да.

— Что?

— Арвид.

Я жду.

— Булку. Внизу.

— Здесь дорого.

— Я заметила.

У неё трескается губа. Сельма касается её языком, отворачивается и достаёт из кармана салфетку. Двенадцать смещается следом, такая же прямая. Цифры видны над волосами, хотя между ними и лампой теперь её голова.

Я отпускаю взгляд ниже.

— Что с ногой?

— Врач сам объяснит.

— Он тебе говорил?

— Говорил. Но я могу что-нибудь перепутать.

— Перелом?

— Нет.

Я шевелю пальцами под одеялом. Большой палец поднимает ткань. Остальные, кажется, тоже участвуют.

— Значит, ходить смогу.

— Он не сказал, что завтра.

Она поправляет шарф на коленях. Поднимает конец с пола и складывает сверху. Потом снова берёт меня за руку.

— Сколько я здесь?

— Тебя привезли вчера.

Между мокрым небом и этим потолком помещается ночь. Её у меня нет. По краям остаются отдельные куски: кто-то разрезал штанину, от меня требовали не засыпать, а потом требовали лежать тихо. Требования могли исходить от разных подрядчиков.

— Ты с работы приехала?

— Да.

— Кто позвонил?

— Из больницы.

— Телефон был заблокирован.

— Арвид, я здесь.

Она произносит это без нажима. Я замолкаю.

В коридоре катят тележку. Одно колесо стучит чаще остальных. Сельма смотрит на наши руки. Её обручальное кольцо упирается мне в палец.

— Там был рабочий, — говорю я. — Рядом со мной.

bannerbanner