
Полная версия:
Ноль
Она поднимает голову слишком быстро.
— Томаш. Его достали?
Сельма не переспрашивает имя.
— Достали.
— Он здесь?
— Нет.
Медсестра обещала врача. Он должен знать, кого куда положили.
— Он умер, — говорит Сельма.
В соседней части палаты кто-то ставит чашку на блюдце. Три коротких удара: поставил, поправил, отпустил.
— Когда?
— Я не знаю.
— До того, как достали?
— Не знаю, Арвид.
Она сжимает мою руку. Я вижу, что ей приходится прикладывать усилие: мои пальцы остаются прямыми.
— Ты откуда знаешь?
— Я спросила. Ты спрашивал о нём, когда тебя привезли.
Я этого не помню.
На одеяле возле моего бедра лежит крошка. Жёлтая, плоская. Здесь уже ели до меня. Я смахиваю её, но не попадаю. Крошка застревает в складке.
— Ты его знал? — спрашивает Сельма.
— Нет.
Она ждёт, и я добавляю:
— Он знал, кто я.
Из пакета над кроватью с регулярными промежутками падает прозрачная капля. Здесь с водой порядок. Скорость можно регулировать колёсиком.
Я поворачиваю голову к Сельме.
— У меня куртка была.
— Внизу в пакете. Её разрезали.
— Там ключи.
— У меня.
Она расстёгивает сумку и показывает связку. На маленьком ключе от кладовки белый след. Я тянусь стереть его большим пальцем, но Сельма уже убирает ключи.
— Лежи.
Я лежу.
Она остаётся, пока в палату не приносят ужин. Мне ставят на столик тарелку под крышкой, чашку и ложку в бумажном чехле. Сельма освобождает место, переставляет стакан с водой ближе к левой руке. Делает это быстро, будто у неё в мастерской и нужно убрать всё лишнее до начала работы.
— Мне пора, — говорит она.
— Ты завтра придёшь?
— После работы.
— Во сколько?
Она смотрит на меня.
— Когда закончу.
— Хорошо.
Ей приходится высвободить руку. Оказывается, теперь держу я.
Сельма надевает шарф, застёгивает пальто не с той петли и сразу переделывает. Наклоняется ко мне. Её губы касаются кожи возле виска, там, где нет пластыря.
— Позвони, если что-нибудь понадобится.
Я киваю. Она берёт пустую бумажную сумку: вещи уже сложены в тумбочку. Двенадцать проходит над краем двери и исчезает вместе с ней.
Место у двери ещё некоторое время кажется занятым.
— Хорошая жена, — говорят слева.
Сосед приподнялся на локте. Худой старик в полосатой пижаме. На груди расстёгнута верхняя пуговица. Волосы лежат отдельными белыми прядями, и над ними стоит единица.
Сначала я принимаю её за край чего-то, что находится за кроватью. Но за кроватью только стена.
— Эльстер, — говорит старик.
— Арвид.
— Я слышал.
Он указывает на тарелку.
— Пока тёплое, ешьте. Потом хуже.
Я снимаю крышку. Картофельное пюре занимает половину тарелки. Рядом рыба под белым соусом и морковь. Цвета подобраны так, чтобы не тревожить больного.
— Хлеб можете мне отдать, если не хотите, — говорит Эльстер.
Я протягиваю ему кусок в пакете. Он кладёт его на тумбочку, к двум таким же.
— На потом? — спрашиваю я.
— Для голубей.
Он откидывается на подушку. Единица поднимается вслед за головой.
— Сюда прилетают?
— Сюда нет. Дома.
Я зачерпываю пюре. Во рту ещё есть привкус пыли, хотя зубы, должно быть, кто-то очистил. Я провожу языком по острому месту слева. Оно остаётся на месте.
— Здесь хлеб выбрасывают, — говорит Эльстер. — Каждый день. Утром дают, вечером дают. Кто столько съест?
— Вы берёте.
— Я же сказал. Для голубей.
Он разглаживает край пакета. Медленно, ногтем большого пальца.
— Хлеб им вроде нельзя.
Эльстер перестаёт разглаживать.
— Кто сказал?
— Читал где-то.
— Все теперь где-то читали.
Он складывает мой кусок поверх остальных. Разговор может закончиться, но старик не даёт ему этой возможности.
— Я не сразу им даю. Сначала сушу. Потом крошу. Зимой ещё крупу покупаю. Думаете, они без вас разберутся, что можно?
— Без меня точно разберутся.
Он некоторое время смотрит на меня, потом улыбается. Нижние зубы у него ровнее верхних.
— У вас окно на какую сторону?
— Дома?
— Ну не здесь же. Здесь у нас одна сторона.
Я называю сторону. Он уточняет, есть ли карниз, широкий ли подоконник, часто ли открываем окна. Я отвечаю короче, чем ему нужно. Эльстер добирает недостающее сам.
— Они сначала одного посылают. Посмотрит, улетит. Потом уже все. Если кормить в одно время, часы не нужны.
Он показывает пальцем на пустое запястье. На коже светлая полоса от ремешка.
— Мои часы тоже сняли, — говорю я.
— Мои дочь забрала. Чтобы не потерялись.
— А телефон?
— Телефон оставила. Я им время и смотрю. Очень удобно. Сначала очки найди, потом кнопку.
Он тянется к тумбочке, сдвигает хлеб и показывает мне аппарат. Экран не горит.
— Зарядить надо, — говорит он.
Мой провод ещё стянут резинкой. Сельма положила его рядом с телефоном.
— У меня другой разъём.
— Я вижу.
Эльстер убирает аппарат обратно. Хлеб возвращается на него сверху.
Мы едим. Вернее, я ем, а он следит, не останется ли ещё чего-нибудь пригодного для зимы. За окном светится квадрат соседнего корпуса. В нём человек снимает с кровати простыню. С такого расстояния над головой ничего не разобрать.
Врач приходит, когда я уже с трудом удерживаю ложку.
Четыре.
Цифра располагается чуть выше его коротко подстриженных волос. Не касается их. Он наклоняется прочесть лист у кровати, и четвёрка наклоняться не хочет: остаётся прямой, только опускается ниже.
— Как самочувствие?
— Лучше, чем вчера.
— Вчера вы на тот же вопрос не отвечали.
Он придвигает стул. Я ставлю ложку в тарелку, промахиваюсь по краю, и на одеяле остаётся белая полоса.
Врач смотрит мне в глаза, просит следить за кончиком ручки. Вправо. Влево. Вверх. Девятки над ручкой нет. Вообще ничего нет, кроме колпачка.
— Головная боль постоянная?
— Когда двигаюсь, сильнее.
— Тошнота? Рвота?
Я отвечаю. Он светит в один глаз, потом в другой. Свет неприятный, но четвёрку не убирает.
— Сотрясение, — говорит врач. — По обследованию опасных повреждений головы не нашли. Но наблюдение ещё нужно.
— А нога?
Он отгибает одеяло. Правая нога обмотана, стопа открыта. Кожа выше повязки жёлтая с фиолетовым. Часть бедра выглядит так, будто её выдали из другой партии.
— Кости целы. Сильное сдавление мягких тканей. Следим за отёком, чувствительностью, анализами. Пальцами пошевелите.
Я шевелю.
Он касается стопы в нескольких местах. Я говорю, где чувствую. Одно касание приходится повторить.
— Сейчас на неё не опирайтесь. Потом постепенно, с костылями, как покажут. Самостоятельно вставать пока не надо.
— Сколько дней?
— Посмотрим по состоянию.
Открытая стоимость. Окончательный расчёт после выполнения работ.
Врач снова накрывает ногу и смотрит на лист.
— Медсестра сказала, у вас зрительные жалобы.
Я перевожу взгляд с четвёрки на его лицо.
— Бывает что-то перед глазами.
— Точки? Вспышки?
— Похоже на след. Если посмотреть на свет, а потом в сторону.
Он спрашивает, темнеет ли в глазах, не пропадает ли часть поля зрения. Я отвечаю: нет. Просит закрыть по очереди каждый глаз. Четвёрка видна обоими. Я не сообщаю результат целиком.
— После сотрясения могут быть зрительные эффекты, — говорит он. — Утомляемость, трудности с фокусировкой. Плюс обезболивающие. Пока меньше телефона, никакой работы. Если появится двоение, резкое ухудшение зрения или усилится головная боль, сразу зовите.
— То есть это бывает.
— Бывает. Но за изменениями следите.
— Хорошо.
Я произношу это слишком охотно. Врач поднимает глаза от листа, словно ожидал торга за выписку.
— Отдыхайте.
Он встаёт. Я провожаю четвёрку до двери.
Теперь у происходящего есть медицинская статья расходов. Голова получила удар. В глазах что-то происходит. Несколько дней наблюдения. С этим можно лежать.
— Мне тоже говорили меньше телефона, — замечает Эльстер. — А часы забрали.
Я протягиваю ему свой телефон. Он подносит экран почти к носу.
— Девятнадцать сорок две, — читает он. — Спасибо.
На стекле паутина от правого угла. Под ней сообщение от Сельмы: «Дома».
Я отвечаю: «Зарядку нашёл».
Она ставит маленький знак в ответ. Я не увеличиваю.
Утром в палате пахнет кофе и влажным полотенцем. Медсестра меняет пакет на стойке. Та же девятка. Я узнаю её раньше лица.
— Голова?
— Терпимо.
— А нога по шкале от нуля до десяти?
Я отвожу взгляд.
— Шесть.
— В покое?
— В покое четыре.
Она записывает оба числа. У неё получается больше, чем у меня.
День занимает процедуры. Давление. Температура. Кровь из локтя. Проверка стопы. Мне дают умыться над тазом, и вода быстро становится серой. В волосах ещё остаётся строительная пыль. Медсестра меняет воду без комментариев.
Потом учит вставать с костылями. Сначала сесть. Подождать. Не смотреть вниз. Левую ногу поставить ровно. Правую держать на весу.
Три метра до двери требуют больше инструкций, чем приёмка этажа. На обратном пути я перестаю считать шаги. Кровать приближается слишком медленно.
Эльстер наблюдает.
— Высокие, — говорит он, когда я сажусь.
— По росту.
— Я о потолках. Здесь высокие. Дома у меня ниже.
Он продолжает вчерашний разговор про голубей, хотя я не помню, на чём мы остановились. Один у него хромает. Не даёт себя поймать. Садится отдельно, ждёт, пока остальные отойдут.
— Ему отдельно бросаю, — говорит Эльстер. — Иначе ничего не достаётся.
— Они же могут прилететь в другое место.
— Могут.
Он смотрит в окно. Мне приходится ждать.
— Но прилетают ко мне.
После обеда я сплю. Просыпаюсь от того, что правая рука лежит под боком. Вытаскиваю её так резко, что дёргаю трубку. Стойка звякает. Эльстер спрашивает, всё ли в порядке.
Я говорю, что да.
Под пальцами простыня. Никакой щели. До кнопки вызова можно дотянуться, не сгибая локтя. Я нажимаю её и прошу поправить пластырь на руке.
К вечеру стойку убирают. Медсестра ещё раз проводит меня до туалета и обратно. Здесь поручни с обеих сторон, дверь открывается наружу. Она показывает кнопку вызова возле унитаза и требует повторить, где она находится.
Я показываю.
— И без спешки.
Я не представляю, как здесь можно спешить.
Ночью просыпаюсь от тяжести в мочевом пузыре. Эльстер дышит с присвистом. Возле его кровати горит слабый ночник. Единица едва различима, но на месте.
Я сажусь и жду, пока перестанет качаться шкаф. Потом беру костыли. Резиновые наконечники прилипают к полу с тихим чмоканьем. В коридоре никого. До туалета одиннадцать шагов, если считать только левую ногу.
Внутри пахнет мылом и нагретой трубой. Я оставляю дверь незапертой. Всё делаю медленно, по инструкции. Даже возвращаю крышку на место, хотя дома об этом часто забываю.
Раковина низкая. Над ней зеркало, прикрученное четырьмя винтами. Я ставлю костыли под мышки, упираюсь ладонями в край и поднимаю голову.
Сначала вижу пластырь у виска. Синяк под скулой. На подбородке остался волосок от полотенца.
Выше — ноль.
Я подаюсь ближе. Костыль скользит, и мне приходится поймать равновесие. Нога отзывается под повязкой. Несколько секунд пережидаю боль, уставившись в раковину.
Потом снова поднимаю голову.
Ноль стоит над моими волосами. Серый, тонкий, вытянутый. Я протираю зеркало ладонью. На стекле остаётся влажная полоса. Цифра видна сквозь неё.
Я отворачиваюсь к двери. На белой краске ничего. Смотрю обратно.
Ноль.
В коридоре стучат колёса тележки. Я крепче берусь за раковину и рассматриваю собственное лицо, пока глаза не начинают слезиться.
Наверное, тоже сотрясение.
Глава 3. Единица
Утром на кровати Эльстера лежит свёрнутый матрас.
Его стягивают двумя ремнями. Под матрасом обнаруживается коричневый след, похожий на контур небольшой страны. Санитарка проводит по нему мокрой тряпкой. Страна исчезает.
На верхней полке тумбочки стоят три пакета с хлебом. Телефона нет.
— Перевели? — спрашиваю я.
Санитарка выжимает тряпку.
— Медсестра сейчас придёт.
Она протирает металлическую спинку, перекладины, кнопку вызова. Начинает сверху. Я почему-то слежу за порядком.
Ночью я слышал, как открывалась дверь. Кто-то сказал: «Дайте сюда». Я решил, что речь о подносе. Здесь всё время что-нибудь передают друг другу над твоей головой.
Медсестра приходит с лекарствами. Девять. Ставит передо мной стаканчик.
— А Эльстер?
Она не сразу убирает руку.
— Умер ночью.
На дне стаканчика две таблетки. Одна прилипла к пластику.
— Он вчера разговаривал.
— Да.
Я жду продолжения. Она проверяет мою фамилию на листе.
— Боль в ноге сильнее не стала?
— Нет.
— Сначала поешьте. Потом таблетки.
Я показываю на соседнюю тумбочку.
— Там его хлеб.
Медсестра смотрит на пакеты.
— Уберём.
Когда она выходит, я беру верхний пакет. Внутри два куска. Один мой, с позавчерашнего ужина. Через пластик хлеб уже кажется твёрдым.
Положить его обратно труднее, чем взять. Тумбочка стоит далеко. Я перегибаюсь через край кровати, подтягиваю пакет пальцами и оставляю возле своего стакана.
В десять на соседнюю кровать привозят другого мужчину. У него восемь. С ним приезжает огромная сумка, из которой жена достаёт тапки, полотенце и банку крема. Сразу спрашивает, где розетка.
Я сдвигаю хлеб, чтобы освободить место для завтрака.
До выписки проходит ещё шесть дней.
Мне разрешают понемногу ставить правую ногу на пол. Сначала только касаться. Потом переносить часть веса. Нога принимает новые обязанности без желания.
Я хожу по коридору до окна и обратно. Двадцать четыре метра. Первые два дня путь занимает девять минут, потом семь. На стене возле окна висит план эвакуации. По нему я могу покинуть здание за четыре поворота. На практике два из них пока недоступны.
У окна обычно сидит мужчина в кресле на колёсах. Два. Кожа у него жёлтая, уши почти белые. На коленях клетчатый плед, на пледе бумажный стакан с крышкой. Он придерживает его обеими руками.
В первый раз я спрашиваю, можно ли открыть форточку.
— Мне нельзя, — говорит он. — Но вы откройте.
Я не открываю.
Потом мы здороваемся. Он каждый раз приподнимает стакан, будто мы встретились в хорошем месте.
Однажды возле него стоят две женщины. Похожи друг на друга. Одна держит крышку, другая ложечкой соскребает что-то со дна стакана. Мужчина отворачивается. Ложечка остаётся в воздухе.
— Ещё одну, — говорит женщина.
— Ты сама попробуй.
Она пробует. Морщится. Вторая смеётся, прикрыв рот.
Я разворачиваюсь у плана эвакуации и иду обратно.
Есть ещё женщина на каталке. Ноль.
Впервые её провозят мимо, когда я жду перевязки. Голова поднята, глаза открыты. На шее лиловая родинка размером с монету. Одеяло подоткнуто со всех сторон, но одна ступня всё равно торчит. Медсестра останавливается, укрывает ступню, катит дальше.
Во второй раз каталка стоит возле лифта. Женщина смотрит на мои костыли.
— Не ставьте туда, — говорит она.
Один наконечник попал в щель между плитками.
Я переставляю его.
— Спасибо.
Двери лифта открываются. Санитар разворачивает каталку ногами вперёд. Женщина закрывает глаза ещё до того, как её увозят.
Числа остаются. Голова почти не болит, тошноты нет. Могу прочесть полстраницы, не потеряв строку. Это неудобное выздоровление. Часть неисправностей устраняют, одну оставляют без объяснения.
Я проверяю телефон. Снимаю коридор, потом смотрю запись. Мужчина у окна есть. Стакан есть. Двойки нет.
Удаляю запись, потому что на ней слышно, как я дышу.
В день выписки Сельма приезжает с брюками, у которых широкие штанины. Она купила их специально. Чек оставила в кармане.
— Эти должны налезть.
Двенадцать. Тёмные круги под глазами стали светлее. На большом пальце свежий порез, заклеенный узкой полоской пластыря.
Я переодеваюсь в туалете. Для этого приходится сесть на закрытую крышку и просунуть костыль в штанину. Сельма ждёт за дверью.
— Помочь?
— Уже всё.
До «всё» остаётся ещё четыре минуты.
В коридоре она берёт пакет с больничными вещами. Хлеб я выбросил утром. Не в общую корзину у кровати, а в ведро возле лифта. Для этого пришлось пройти лишние одиннадцать метров.
На стойке медсестёр лежит газета. Внизу раскрытой страницы несколько чёрных рамок. В одной фамилия Эльстера.
Я придвигаю газету к себе.
Медсестра поднимает голову.
— Вам ручку?
— Нет. Я только посмотрю.
В пятницу. Одиннадцать тридцать. Малый зал крематория. Под объявлением просьба обойтись без венков.
Я переписываю время в телефон.
Сельма стоит возле двери с пакетом в каждой руке.
— Что там?
— Сосед по палате.
Она подходит, читает.
— Ты пойдёшь?
— Не знаю.
Я уже сохранил адрес.
В пятницу водитель высаживает меня у длинного навеса. Сельма утром уехала в мастерскую. Перед уходом поставила возле кровати термос и велела не носить чашку на костылях.
Термос остался полный.
До входа двадцать два шага. Под навесом сухо, дальше мокрые листья облепляют плитку. Возле двери стоит урна с песком. В ней три окурка. У одного фильтр розовый от помады.
Я приезжаю на двадцать минут раньше. У стойки женщина спрашивает фамилию.
— Эльстер.
Она смотрит в список.
— Малый зал. Прямо и налево. Пока можно подождать здесь.
На её столе коробка бумажных платков. Рядом терминал для оплаты. Между ними достаточно места для локтя.
Я сажусь на край дивана. С костылей капает вода. На стене электронное табло с фамилиями и временем. Здесь цифры горят ровным белым светом. Я несколько раз перевожу взгляд с табло на сотрудницу. Разница есть. Для неё у меня пока нет слов.
Приходят двое мужчин. Один несёт единственную розу в прозрачном рукаве. Второй держит его пальто, пока тот поправляет галстук.
Потом женщина в короткой чёрной куртке. У неё красные веки и пакет из продуктового магазина. Она достаёт из пакета жестяную коробку, спрашивает у сотрудницы, куда её поставить. Коробку уносят.
Последней приходит другая женщина, в сером пальто. На ходу складывает зонт. Застёжка не достаёт до петли. Она пробует дважды, потом оставляет как есть.
Четверо. Я пятый, если считать меня.
В зал нас приглашает мужчина с гладко зачёсанными волосами. Он говорит негромко, но так, чтобы никого не пришлось звать повторно.
Гроб стоит перед светлой стеной. Закрытый. Над ним ничего нет.
Я смотрю дольше, чем нужно, потом перевожу глаза на цветы.
Дочь садится в первом ряду. Я понимаю, что это дочь, когда мужчина с розой кладёт ладонь ей на плечо и говорит:
— Ты всё хорошо устроила.
Она кивает, не поднимая головы.
Двое мужчин садятся рядом. Женщина с зонтом остаётся у прохода. Я выбираю последний ряд. Между мной и остальными восемь пустых стульев.
Играет музыка. Без слов. Вступление повторяется, пока сотрудник проверяет что-то возле двери. Потом он подходит к маленькой кафедре и начинает читать.
Даты. Место работы. Брак. Дочь.
Имя Эльстера теперь состоит из сведений, которые удалось получить по телефону.
Мужчина с розой держит сцепленные руки между коленями. Его сосед трёт переносицу, но глаза сухие. Женщина с зонтом разглядывает край рукава.
Дочь достаёт платок. Сначала прижимает его к носу. Потом проводит под правым глазом, под левым. Слёзы доходят до подбородка. Она ловит их платком, не успевает, одна капает на ворот пальто.
Одна.
Сотрудник просит встать. Я поднимаюсь позже остальных. Один костыль задевает стул. Звук получается длинный, металлический. Мужчина с розой оборачивается и сразу смотрит обратно.
Я стою, опираясь на левую ногу. Дочь плачет. Остальные нет.
Когда всё заканчивается, нам приходится немного подождать в коридоре. Сотрудница возвращает дочери жестяную коробку. Внутри часы, очки и ещё что-то, завёрнутое в салфетку.
Я узнаю пустое место на запястье раньше, чем сами часы.
— Вы из больницы? — спрашивает дочь.
— Мы лежали вместе.
— Он рассказывал про голубей?
— Да.
Она прижимает коробку к животу.
— Простите. Он всем рассказывал.
— Не надо извиняться.
Женщина с зонтом зовёт её от двери. Дочь показывает: минуту.
— Папа всех пережил: маму, брата, друзей. Осталась только я.
Я киваю. Смотрю поверх её плеча на двоих мужчин. У того, что с розой, покраснел нос. Глаза всё ещё сухие.
— Вы давно его знали? — спрашиваю я.
Она чуть отстраняется.
— Я его дочь.
— Я про них.
— Соседи. Помогали иногда.
Она закрывает защёлку на коробке. Та не сразу поддаётся.
— Вам вызвать машину? — спрашивает она.
— Нет. Спасибо.
Ей надо идти. Это видно по тому, как она уже повернула ступни к выходу, а корпус ещё держит ко мне.
— Он просил хлеб сохранять, — говорю я.
— Знаю.
Я хочу добавить, что хлеб был больничный, упакованный, но она уже уходит.
В холле я сажусь. Достаю телефон. Пишу: «Эльстер. 1. Пришли 4. Плачет 1».
Стираю «плачет». Пишу «плакала».
Потом возвращаю первое слово. Она ещё видна через стекло. Стоит под навесом и не может попасть ключом в замок машины.
В понедельник я покупаю блокнот. Самый дешёвый, с клеткой и мягкой обложкой. Продавщица предлагает второй за половину цены. Я отказываюсь. Для начала достаточно одного.
Дома нахожу объявление о смерти мужчины у окна.
На фотографии он моложе. Кожа обычного цвета, в руках пойманная рыба. Я увеличиваю лицо. Левое ухо с раздвоенным краем. То самое.
Прощание во вторник. Там же.
Я записываю двойку до того, как закрываю страницу.
Потом ищу женщину с каталки. Её фотографии нет среди новых объявлений. Есть ещё несколько страниц. Я листаю их, пока на плите не начинает шипеть вода. Сельма поставила вариться картофель и попросила выключить через двенадцать минут.
Прошло девятнадцать.
Я сливаю воду. Нижние куски пристали ко дну. Соскребаю их деревянной лопаткой и оставляю в кастрюле. Сверху всё выглядит приемлемо.
Во вторник у малого зала стоят те две женщины.
Я узнаю их сразу. Одна застёгивает другой верхнюю пуговицу пальто. Та отталкивает её руку, потом позволяет застегнуть.
Людей больше, чем у Эльстера. Семнадцать, включая меня. Я считаю ещё раз, когда все садятся. Восемнадцать. Один мужчина пришёл через боковую дверь.
Теперь я сажусь у прохода. Отсюда видно лица и не нужно вставать, чтобы пропустить человека.
На гробе фотография. Рыбу обрезали. Остались лицо, плечи и чужой локоть у нижнего края.
Старшая женщина плачет до начала музыки. Младшая держится, пока читают речь. Когда произносят слово «отец», у неё начинает ходить подбородок. Она зажимает его ладонью. Не помогает.
Два.
Мужчина передо мной достаёт носовой платок. Я подаюсь вбок. Он громко сморкается, складывает платок, убирает. Лицо сухое.
Женщина через проход закрывает глаза. По щекам ничего не идёт. Я жду. Она открывает глаза, поправляет очки.
После церемонии люди остаются возле дверей. Обнимаются, договариваются, кто с кем поедет. Я не ухожу. Проверка ещё не закончилась.
— Вы к нам? — спрашивает мужчина, тот, который сморкался.
— Я из больницы.
— Работали там?
— Лежал.
Он смотрит на костыли.
— А. Понятно.
Ему ничего не понятно. Мне тоже пока не вполне.
Обе женщины стоят у стеклянной двери. Одна плачет молча. Другая что-то говорит ей в ухо и тоже плачет. Никто больше.
На улице я записываю восемнадцать присутствовавших. Исправляю на семнадцать. Себя надо вычитать одинаково.
В среду я нахожу женщину с каталки.
Фотография маленькая, чёрно-белая. Лилового цвета не видно, но родинка на месте. Рот плотно закрыт. В объявлении только фамилия, две даты и время прощания. Четверг, девять утра.
Я переписываю всё в блокнот. Ставлю ноль. Обвожу, потом жалею: остальные числа не обведены.
Утром Сельма замечает, что я одеваюсь.
— У тебя перевязка завтра.
— Знаю.
— Куда ты?
Я тяну штанину через колено. Ткань цепляется за край повязки.
— На прощание.
Она ставит чашку на кухонный стол.
— Опять кто-то из палаты?
— Из больницы.
— Ты знал этого человека?
— Немного.
Сельма смотрит на блокнот возле моих ключей. Он закрыт.
— Врач сказал больше ходить. Но ты потом весь вечер сидишь с опухшей ногой.
— Там можно сесть.
Она берёт чашку и выливает кофе в раковину. До выхода ей остаётся несколько минут, она уже в рабочей одежде.

