Читать книгу Чужой голос (Алекс Норвел) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Чужой голос
Чужой голос
Оценить:

5

Полная версия:

Чужой голос

— Это тоже записываешь?

— Уже нет.

Она опустилась на корточки возле стойки и стала отвинчивать микрофоны. Я приоткрыл окно ещё на несколько сантиметров. Дождь за ним был частый и мелкий, с редкими крупными каплями, которые срывались с водостока.

— Что было? — спросил я.

— Где?

— В записи.

Она посмотрела на рекордер, будто могла что-то там прочесть.

— Твоя лестница.

— Я думал, ты кого-то ждёшь.

— Нет.

— Или трубу проверяешь.

— Труба хорошая. Особенно в середине.

Она убрала один микрофон в узкий футляр, второй оставила на стойке. На плече куртки был мокрый след. Я заметил ещё несколько на спине, там, где лежал ремень сумки.

— Ты здесь живёшь?

— Нет. Внизу открыли.

— Кто?

— Мужчина с собакой. Спросил, не измеряю ли я радиацию. Я сказала, что звук. Он разочаровался.

Внизу действительно жил мужчина, который выводил старую рыжую собаку и всё время смотрел на потолок лифта. Лифт в доме был, но до моего этажа я обычно ходил пешком: он приезжал долго, а внутри пахло разогретой резиной.

— А тебе это зачем?

— Собираю ночные места. Для аудиокарты. Подъезды, переходы, пустые парковки. Не только пустые, но с людьми труднее.

— Они шуршат.

— И спрашивают, зачем.

— Извини.

— Да нет. Я сама на твоей лестнице.

Я стряхнул пепел в жестяную банку за оконной рамой. На дне плавали окурки и размокшая спичка. Женщина проследила за моей рукой, затем вернулась к стойке.

— Аудиокарта — это в телефоне? — спросил я.

— Будет в интернете. Если закончу. Открываешь точку и слушаешь. А потом, возможно, сделаем инсталляцию.

— С этой трубой?

— Если повезёт.

Она потянула провод, обнаружила, что он зацепился за ножку стойки, и осторожно высвободила. Вставать ей пришлось боком, чтобы не удариться о подоконник. Я отодвинулся. Она пахла мокрой тканью и чем-то не сладким, похожим на мыло.

— Я Мара, — сказала она.

— Дин.

Она кивнула и снова присела. Руку я не протягивал, потому что в одной была сигарета, в другой зажигалка. Потом вспомнил, что зажигалку можно убрать.

— Долго собираешь?

— Сегодня или вообще?

— Вообще.

— Четыре месяца. Сегодня с девяти.

Я посмотрел на телефон. Было без двадцати одиннадцать. В квартире прошло больше времени, чем мне казалось, а на лестнице — меньше.

— Работа такая?

— Звук для кино — работа. Это пока расход денег.

— Понятно.

— Не очень, но ладно.

Она улыбнулась уже мне. У неё был небольшой скол на верхнем зубе. Я заметил его и зачем-то проверил языком собственные зубы.

Сигарета догорела почти до фильтра. Я затушил её о край банки, но она продолжала дымить. Пришлось прижать ещё раз. Мара застегнула футляр и потянулась к наушникам.

— Хочешь послушать?

— Что?

— То, ради чего стоял.

Я посмотрел на чёрные чашки у неё в руках.

— Там же ничего нет.

— Тогда быстро справишься.

Она протянула наушники. Я взял их, перевернул, нашёл букву на внутренней стороне и надел. Подушки оказались тёплыми. Мара подвинулась ближе, чтобы хватило провода, и нажала на рекордере кнопку.

В ушах возникла лестница.

Я поначалу даже повернул голову к окну. Машина снова прошла по мокрой улице, хотя внизу никого не было. Гул из подвала оказался шире, чем я слышал без наушников. Он занимал всё пространство, а поверх него отдельно жили труба, дождь и короткий сухой треск. От последнего я дёрнул плечом.

Мара посмотрела вопросительно.

— Что-то щёлкнуло, — сказал я слишком громко.

Она показала на рекордер, потом на мою руку.

Я посмотрел на зажигалку, которую всё-таки так и держал.

— Я не зажигал.

— Крышка.

Она говорила, и её голос доносился снаружи, маленький и неразборчивый рядом со звуком трубы. Я сдвинул одну чашку.

— Можно громче?

— Лучше не надо. Сейчас дверь будет.

Я вернул чашку на место. Человек наверху снова вышел в шлёпанцах. На записи слышалось, как он тянет ноги, а потом остановился прямо над нами. Мне почему-то стало неудобно, словно он мог посмотреть вниз и увидеть меня ещё раз.

Замок ударил в уши. Я поморщился.

Мара убавила громкость. Её пальцы были близко от моего запястья. На ремешке рекордера висела маленькая пластиковая застёжка, обмотанная лентой, чтобы не стучала о корпус. Я заметил её только теперь.

Дальше пошёл дождь. Из него на секунду выделилось тихое шуршание, которого я не помнил. Будто на площадке развернули бумажный пакет. Я посмотрел на лестницу, потом на Мару. Она слушала одним ухом через запасной наушник, прижатый пальцем, и ничего не показывала лицом.

Запись закончилась.

Я снял наушники. В доме стало непривычно тихо, хотя труба и гул никуда не делись.

— Ну? — спросила она.

— Замок громкий.

— Очень.

— Его можно убрать?

— Можно. Только не хочу.

Она приняла наушники и протёрла подушки краем рукава, без торопливости и без извинения. Потом посмотрела на экран, нажала несколько кнопок и переименовала файл. Я увидел начало слова «лестница» и цифры, прежде чем она повернула прибор к себе.

— Сколько у тебя таких?

— Лестниц?

— Ну. Всего.

— Много. Нужных меньше.

— А как понять, что нужная?

Она пожала плечом.

— Дома послушаю. Здесь всё время кажется, что хорошо. Особенно когда долго мерзла.

Я прислонился к подоконнику. От рамы на ладони осталась полоска грязи. Я потёр её большим пальцем и сделал только шире.

— Здесь не очень холодно, — сказал я.

— Ты из квартиры на пять минут вышел.

— Уже больше.

— Вот именно.

Она сняла последний микрофон, накрыла его мягким чехлом и уложила в сумку. На полу осталась короткая полоска белой ленты. Мара поддела её ногтем и отлепила. Под ней обнаружилась обычная серая плитка.

— Метка, — объяснила она, заметив мой взгляд. — Чтобы не поставить стойку иначе, если придётся повторить.

— Повторить три минуты?

— Бывает и двадцать.

— Я бы не выдержал.

— Ты неплохо начал.

Я достал пачку, хотя курить пока не хотелось. Открыл, закрыл. Мара подняла сумку, проверила, ничего ли не осталось под ней, и поправила лямку. На плече она сидела неровно; Мара подтолкнула что-то внутри локтем.

Снизу открылась входная дверь. В лестничный пролёт вошёл холод и запах мокрого асфальта. Женщина с первого этажа тащила два пакета. Один из них тёрся о ступени. Мы замолчали, пока она поднималась до своей площадки. Она посмотрела на стойку в руке Мары, на меня, снова на стойку.

— Только дверь за собой закройте, — сказала она.

— Конечно, — ответила Мара.

Женщина ушла. Её пакеты шуршали ещё несколько секунд за закрытой дверью.

— Это испортило бы запись? — спросил я.

— Другую получилось бы.

— Значит, тебе всё подходит.

— Нет. Сейчас бы пришлось спросить у неё разрешение. Потом она бы спросила, где это будет. Потом позвала бы мужа, потому что он лучше разбирается. Я уже пробовала.

Она застегнула карман, дёрнула молнию ещё раз и проверила её пальцами. Я заметил, что один зубец отсутствовал.

— Ты теперь домой?

— Ещё нет. Хочу к каналу. Там под мостом вентиляция, её после полуночи выключают.

— И ты ждёшь, пока выключат?

— Как раз хочу до этого. Мне нужен переход.

Я кивнул, хотя не очень понял, что ей нужно. Часть разговора можно было пропустить и всё равно вовремя кивнуть. На работе я этим не пользовался. Вне работы получалось само.

Мара посмотрела на меня чуть дольше.

— Ты вообще когда-нибудь слушал город ночью?

— У меня окно открыто.

— Значит, нет.

— Там иногда кричат.

— Это я могу и дома записать.

Она сдвинула стойку под мышку, освободив руку, и достала телефон. Экран был треснут у нижнего края. Мара посмотрела на время, затем на окно.

— Дождь почти кончился. Пойдём, если нечего делать.

Я ответил:

— Пойдём.

Потом посмотрел на свои штаны. На колене было засохшее пятно от соуса. Я провёл по нему пальцем. Пятно не изменилось.

— Мне куртку взять.

— Хорошо.

— Я быстро.

— Я не замеряю.

Она поставила сумку на ступень и достала из бокового кармана тонкую шапку. Пока я поднимался, встряхнула её и вытряхнула на ладонь переходник. Сверху было видно, как она посмотрела на него, потом на карман, будто не могла решить, кто из них виноват.

В квартире по-прежнему светился экран компьютера. Я закрыл окно с фильмом, хотя он никому не мешал. Куртка висела на спинке стула под рубашкой. Я снял с неё рубашку и бросил ее.

Телефон оставался в кармане. Ключи тоже. Я проверил их ещё раз, вернулся на кухню и выпил воды прямо из бутылки. На столе стояла пустая банка. Я понёс её к мусорному ведру, увидел, что пакет полный, и поставил рядом.

В прихожей пришлось передвинуть коробку у шкафа, чтобы достать второй кроссовок, который я скинул раньше не там. Потом я понял, что оба кроссовка уже на мне. Из-за коробки торчал старый домашний тапок. Я затолкал его обратно носком ноги.

Куртка была лёгкая. Я поискал другую, но она, кажется, висела в шкафу за коробкой. Решил, что до канала недалеко. Я бывал там с Марком несколько лет назад, когда ещё работал бар на воде. Возможно, это был другой канал.

Перед выходом я выключил свет на кухне. Из комнаты в прихожую падал синий прямоугольник от монитора: компьютер я закрыл не весь, только окно. Возвращаться не стал.

Мара ждала внизу, у почтовых ящиков. На ней уже была шапка. Без пряди возле лица она выглядела немного иначе, и я на секунду поискал глазами её сумку, чтобы убедиться.

— Дверь сопротивляется? — спросила она.

— Немного.

— Я слышала.

Я спустился к ней. Она надела сумку через плечо, повернув тяжёлую часть на спину. Сложенная стойка помещалась вдоль руки. В свободной ладони она держала провод, который никак не хотел целиком убираться в карман.

— Дать подержу? — спросил я.

— Стойку можешь.

Она передала её сразу, не уточняя, удобно ли мне. Металл был холодный, с тёплым местом там, где держала она. Я взял его ближе к середине.

Мара толкнула входную дверь. Дождь всё ещё шёл, но теперь его было слышно только на козырьке.

— У тебя обувь не промокает?

Я посмотрел на кроссовки.

— Пока нет.

— Тогда налево.

Я придержал дверь, чтобы она не хлопнула, и потянул за собой до щелчка.

Глава 3. Ночная карта

Я пошёл за Марой до конца лестницы, хотя не знал, куда именно она собиралась меня вести. На улице дождь закончился, но козырёк ещё капал. Вода падала с одинаковыми промежутками, будто кто-то наверху крутил ручку.

Мара стояла у стены и проверяла аппаратуру. На ней была тёмная куртка, широкие брюки и старые кроссовки, которые выглядели так, словно их специально возили по грязи. На плече висела сумка с микрофонами. Рекордер она держала обеими руками, как небольшой прибор для измерения чужих разговоров.

— Ты точно не передумал? — спросила она.

— Я не успел.

— Это не ответ.

— Тогда нет.

Она посмотрела на часы.

— До первой точки минут десять.

— Какой точки?

— Вентиляционная шахта.

— Звучит лучше, чем я рассчитывал.

— Я могла сказать «подземный переход». Ты бы ушёл.

— Возможно.

— Поэтому не сказала.

Она протянула мне небольшой фонарь.

— Держи.

— Я думал, ты просто записываешь город.

— Так и есть.

— А фонарь зачем?

— Город плохо записывается в полной темноте.

Я включил фонарь. Луч упёрся в мокрый асфальт и ничего не изменил.

Мы пошли вдоль домов. Мара шла быстро, не оглядываясь, но каждый раз останавливалась у перекрёстка, когда загорался красный. Я успевал догнать её и сделать вид, что не отставал. В кармане у меня лежала сигарета. Я несколько раз нащупывал её, но не закурил. Это было неудобно, и поэтому подходило для прогулки.

Первую шахту мы нашли за оградой технического здания. Там гудел большой вентилятор, спрятанный за решёткой. Вокруг пахло мокрым бетоном и горячей пылью. Мара поставила стойку, закрепила на ней микрофон и достала длинный кабель.

— Что именно ты ищешь? — спросил я.

— Низкую частоту. Вентиляция даёт постоянный тон, но он меняется, когда внутри здания включают разные системы.

— И это кому-то нужно?

— Мне — нужно.

— Это убедительно.

— Для начала достаточно.

Она надела наушники и включила запись. На экране появились тонкие зелёные линии. Мара отошла на несколько шагов, присела, снова встала и переставила микрофон. Я держал фонарь на стене.

— Не двигайся, — сказала она.

— Я уже это делал сегодня.

— Здесь дольше.

— Насколько?

— Пока я не закончу.

Я остался стоять. Вентилятор гудел, с дороги доносились шины и редкие сигналы. В наушниках Мары, наверное, всё это превращалось в отдельные слои. У меня был только один слой — гул, который забирался в зубы.

Мара закрыла глаза. Лицо у неё стало спокойнее, чем обычно. Не мягче, просто перестало участвовать в происходящем. Я посмотрел на часы. Прошло четыре минуты. Потом ещё две.

Фонарь начал нагреваться в руке. Я переложил его в другую, стараясь не шуметь. Мара сразу открыла глаза.

— Я сказала не двигаться.

— Я поменял руку.

— Это движение.

— Незначительное.

— Для тебя.

Я снова замер. Вентилятор за решёткой вдруг изменил тон. Низкий гул поднялся, стал тоньше, а затем вернулся обратно. Мара нажала кнопку на рекордере и нахмурилась.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— У тебя лицо «что-то».

— У меня рабочее лицо.

— Выглядит так, будто кто-то умер.

— Это лицо для случаев, когда запись испорчена.

Она перемотала несколько секунд и прослушала фрагмент. Я стоял рядом и слышал только шипение из её наушников. Потом в нём что-то провалилось, и на короткий момент мне показалось, что внутри гудения кто-то сказал: «Не подходи».

Мара сняла один наушник.

— Ты слышал?

— Вентилятор.

— Я спросила не это.

Я пожал плечами.

— Что-то там было.

Она снова включила запись. На этот раз я ничего не услышал. Только неровный шум и короткий щелчок, похожий на удар ногтем по стеклу.

— Иногда техника делает голос, — сказала Мара.

— Удобно.

— Что именно?

— Не надо решать, кто это сказал.

Она посмотрела на меня, но не стала спрашивать, о чём я. Выключила запись и начала складывать оборудование.

— Уже всё?

— Здесь — да.

— А если ты не поймала то, что хотела?

— Приду ещё раз.

— Ночью?

— Вентиляция не работает по расписанию моей жизни.

— Тебе часто приходится возвращаться?

— Куда?

— К тому, что не получилось.

Она намотала кабель на локоть.

— Это ты сейчас про запись или про себя?

— Я просто спрашиваю.

— Тогда часто.

Вторая точка находилась возле трамвайной линии. Самих трамваев ночью не было, но провода тянулись над улицей, и редкий ветер заставлял их тихо звенеть. Мара поставила микрофон под навесом остановки. Рядом светилось расписание, в котором ближайший трамвай должен был приехать через пять часов.

— Зачем записывать провода, если они молчат? — спросил я.

— Они не молчат.

— Я ничего не слышу.

— Ты и людей не всегда слышишь.

— Обычно это их устраивает.

Она подключила другой микрофон, маленький, похожий на металлический карандаш, и направила его вверх. Потом дала мне наушники.

Сначала я услышал пустую улицу. Шорох машин, треск лампы над остановкой, чей-то телевизор за стеной. Потом в самом верху появился тонкий протяжный звук. Он был почти незаметным, но не исчезал. Когда ветер проходил между проводами, звук сдвигался на полтона.

— Похоже на сигнализацию, — сказал я.

— Это не сигнализация.

— Я знаю.

— Тогда зачем сказал?

— Чтобы разговор не прекращался.

Мара забрала наушники.

— Разговоры тоже можно записывать. Только потом непонятно, что с ними делать.

Она отошла к краю остановки и присела. Я остался рядом с микрофоном. Над нами чернели провода. На дальнем перекрёстке сменился свет, хотя машин там не было.

— Ты работаешь одна? — спросил я.

— Сейчас — да.

— А вообще?

— Иногда с людьми, которые задают слишком много вопросов.

— Я могу сократить.

— Не надо. Ты пока не мешаешь.

— Хорошая оценка.

— Я не раздаю хорошие оценки.

— А плохие?

— Их проще получить.

Она записывала около пятнадцати минут. За это время мимо нас прошёл мужчина с пакетом, остановился у края платформы и посмотрел на пустые рельсы. Потом ушёл в обратную сторону. Мара не повернула голову. Только после того, как он скрылся за углом, спросила:

— Он что-то сказал?

— Нет.

— Жаль.

— Ты записываешь людей?

— Если они оказываются рядом.

— Они знают?

— Не всегда.

— Это законно?

— Ты работаешь на линии, где всё записывают.

— Там люди звонят сами.

— И всё равно не знают, куда потом деваются их голоса.

Я подумал о службе. Там всё записывали, но почти ничего не оставалось у тех, кто это слышал.

— Ты потом слушаешь всё? — спросил я.

— Не всё.

— А что делаешь с остальным?

— Удаляю.

— Без сожаления?

— Сожаление занимает больше места, чем файлы.

— У тебя всё так просто?

— Нет. Просто я не держу то, что мне не принадлежит.

Она сказала это без нажима, будто объясняла, как закрывать крышку на рекордере. Я посмотрел на её руки. Пальцы были в мелких царапинах, на большом пальце — чёрная полоска от кабеля.

В пустой переход мы спустились через несколько кварталов. Лестница была закрыта наполовину металлической лентой, но Мара пролезла под ней, не замедлив шага. Я последовал за ней и зацепился курткой за край.

— Подожди.

— Я жду.

— Ты стоишь и смотришь.

— Это тоже форма ожидания.

Я освободил рукав. Внизу пахло сыростью и старым электричеством. Несколько ламп не горели. В дальнем конце перехода работал автомат с напитками, хотя его экран был чёрным. Изнутри доносилось тихое потрескивание.

Мара выбрала место под потолком, где трубы пересекались с кабелями, и поставила рекордер на бетонный выступ.

— Здесь что? — спросил я.

— Пустота.

— В переходе?

— Люди обычно думают, что пустота — это когда ничего нет. На самом деле это когда звуки не знают, за что зацепиться.

— Это уже похоже на хорошую оценку.

— Не привыкай.

Она попросила меня постоять у лестницы и не разговаривать. Я встал. Мара включила запись и отошла к стене. В переходе гудели трубы, где-то капала вода. Капли падали неравномерно, но через минуту я понял, что промежутки повторяются. Потом потерял счёт.

Я посмотрел на часы. Было без двадцати два. Мы вышли из дома около половины двенадцатого. Я думал, прошло минут сорок.

Мара закончила запись и подошла ко мне.

— Нормально?

— Сколько времени?

— Почти два.

— Мы здесь два часа?

— Почти. Ты просто не смотрел на часы.

— Это объясняет многое.

Она посмотрела на экран рекордера.

— Ещё одну попробую.

— Ты говорила, что это последняя.

— Я передумала.

— Так бывает?

— Иногда.

Она поставила микрофон ближе к стене и снова включила запись. Я не стал смотреть на часы. Сначала было непривычно. Рука сама полезла в карман за телефоном, но я оставил его там.

Вода продолжала капать. В какой-то момент одна из ламп над лестницей мигнула и погасла. В переходе стало темнее, но никто ничего не сказал. Мара стояла в нескольких метрах от меня, её лицо освещал маленький экран рекордера. На секунду мне показалось, что свет идёт не от него, а изнутри стены.

Я моргнул. Стена осталась стеной.

— Всё, — сказала Мара.

— Ты уверена?

— Нет. Но достаточно.

Мы поднялись наверх. Ночь стала холоднее. На углу стоял фургон с кофе, за стеклом сидел парень в зелёной шапке и читал. Мара купила два бумажных стакана.

— Я не просил.

— Я знаю.

— А если я не пью сладкий?

— Тогда сегодня начнёшь.

Кофе оказался слишком сладким и обжигал язык. Мы стояли под навесом и смотрели, как редкие машины проходят через перекрёсток.

— Ты всем так раздаёшь работу? — спросила Мара.

— Что?

— Приглашаешь на ночные прогулки, а потом заставляешь держать фонарь.

— Только тем, кто сам просит не двигаться.

— Я не просила тебя идти.

— Ты сказала «тогда налево».

— Это было направление.

— Я воспринял как приглашение.

— Твоя проблема.

— Возможно.

Она улыбнулась. Не широко, но достаточно, чтобы я заметил.

— Ты всегда такой осторожный?

— Нет.

— Сегодня да.

— Я держу фонарь.

— Это не делает тебя осторожным.

— Зато полезным.

Мара выбросила пустой стакан в урну, не попала и оставила его на краю. Потом подняла и бросила ещё раз.

— Поедем ко мне? — спросила она.

— Далеко?

— Двадцать минут.

— Ты часто зовёшь людей домой после того, как записываешь с ними провода?

— Только если они не мешали.

— А если мешали?

— Я отвожу их обратно.

Я допил кофе. Во рту осталось много сахара.

— Тогда поехали.

Мы вызвали машину. Пока ждали, Мара проверила записи и переименовала файлы. В списке были короткие названия: «вентиляция_03», «линия_север», «переход_после». Она несколько раз стирала буквы и набирала заново.

— Ты потом делаешь из этого музыку? — спросил я.

— Не совсем. Это будет звуковая карта. Несколько залов, десятки точек. Люди смогут ходить между ними и слышать город не так, как обычно.

— Как обычно — это как?

— Не замечая.

— Я сегодня много чего не замечал.

— Это не обязательно плохо.

— Обычно нет.

Машина остановилась у тротуара. Водитель назвал имя Мары и открыл багажник. Она положила туда сумку, а мне дала одну стойку.

— Осторожно, — сказала она. — Там микрофон.

— А если сломаю?

— Заплатишь.

— У меня нет денег на микрофон.

— Тогда не ломай.

Её квартира находилась в старом доме недалеко от железнодорожной линии. В подъезде пахло краской и чужим ужином. На третьем этаже Мара открыла дверь без света. Внутри было тихо, только за стеной работал холодильник.

Она включила торшер. Комната оказалась больше, чем казалась с порога. На полу стояли коробки с кабелями, у окна — два микрофонных штатива. На стене висели фотографии пустых мест: закрытый бассейн, лестница без перил, ряд металлических дверей. На кухонном столе лежали ножницы, изолента и тарелка с остывшей пастой.

— Будешь? — спросила Мара.

— Нет.

— Я тоже не хочу.

Она сняла куртку и бросила её на спинку стула. Я поставил стойку у стены.

— Ты можешь остаться, — сказала она.

— До утра?

— Если не начнёшь храпеть.

— Я не храплю.

— Откуда знаешь?

— Никто не жаловался.

— Может, они были вежливые.

Она открыла холодильник и достала две банки пива. Одну протянула мне. Я взял.

— За что? — спросил я.

— Ни за что.

Мы выпили, стоя у кухонной стойки. Мара съела несколько холодных вилок пасты, прямо из тарелки. Я сел на подоконник и смотрел на железнодорожные огни за домами. Они двигались медленно, один за другим, и почти не было слышно самого поезда.

— Ты правда не смотришь на часы? — спросила Мара.

— Сейчас смотрю.

— Я про сегодня.

— Зачем мне смотреть?

— Обычно люди торопятся.

— Я не очень.

— Это заметно.

— Ты поэтому меня позвала?

— Я позвала тебя, потому что ты не разговаривал три минуты.

— Есть люди, которые за это платят.

— У меня пока бюджет небольшой.

Она поставила тарелку в раковину, не помыв её. Потом села рядом со мной на подоконник. Её плечо коснулось моего. За стеной холодильник гудел низко и ровно. На этом фоне поезд прошёл почти бесшумно.

Она повернулась ко мне.

— Ты можешь уйти, — сказала она.

— Могу.

— Но не уходишь.

— Пока нет.

— Хорошо.

Она поцеловала меня первой. Я сначала держал руки на коленях, будто боялся задеть оборудование. Потом положил ладонь ей на шею. От неё пахло кофе, дождём и чем-то металлическим, что, наверное, осталось от микрофонов.

Мы перебрались с подоконника на узкий диван. Мара выключила торшер, и комната осталась в свете города. За стеной кто-то включил воду. Мы остановились, когда из её сумки донёсся короткий электронный сигнал.

— Это запись? — спросил я.

— Таймер.

— На что?

— Напомнить, что я существую.

— Помогает?

— Иногда.

Она выключила сигнал и бросила телефон на пол. Потом снова поцеловала меня. Дальше я запомнил не всё: край дивана под ладонью, звук молнии, как за окном проехала машина и свет скользнул по потолку. Мара несколько раз смеялась, когда я пытался сделать вид, что знаю, что делаю. Я не стал объяснять, что не знаю.

bannerbanner