
Полная версия:
Чужой голос
— Это тоже записываешь?
— Уже нет.
Она опустилась на корточки возле стойки и стала отвинчивать микрофоны. Я приоткрыл окно ещё на несколько сантиметров. Дождь за ним был частый и мелкий, с редкими крупными каплями, которые срывались с водостока.
— Что было? — спросил я.
— Где?
— В записи.
Она посмотрела на рекордер, будто могла что-то там прочесть.
— Твоя лестница.
— Я думал, ты кого-то ждёшь.
— Нет.
— Или трубу проверяешь.
— Труба хорошая. Особенно в середине.
Она убрала один микрофон в узкий футляр, второй оставила на стойке. На плече куртки был мокрый след. Я заметил ещё несколько на спине, там, где лежал ремень сумки.
— Ты здесь живёшь?
— Нет. Внизу открыли.
— Кто?
— Мужчина с собакой. Спросил, не измеряю ли я радиацию. Я сказала, что звук. Он разочаровался.
Внизу действительно жил мужчина, который выводил старую рыжую собаку и всё время смотрел на потолок лифта. Лифт в доме был, но до моего этажа я обычно ходил пешком: он приезжал долго, а внутри пахло разогретой резиной.
— А тебе это зачем?
— Собираю ночные места. Для аудиокарты. Подъезды, переходы, пустые парковки. Не только пустые, но с людьми труднее.
— Они шуршат.
— И спрашивают, зачем.
— Извини.
— Да нет. Я сама на твоей лестнице.
Я стряхнул пепел в жестяную банку за оконной рамой. На дне плавали окурки и размокшая спичка. Женщина проследила за моей рукой, затем вернулась к стойке.
— Аудиокарта — это в телефоне? — спросил я.
— Будет в интернете. Если закончу. Открываешь точку и слушаешь. А потом, возможно, сделаем инсталляцию.
— С этой трубой?
— Если повезёт.
Она потянула провод, обнаружила, что он зацепился за ножку стойки, и осторожно высвободила. Вставать ей пришлось боком, чтобы не удариться о подоконник. Я отодвинулся. Она пахла мокрой тканью и чем-то не сладким, похожим на мыло.
— Я Мара, — сказала она.
— Дин.
Она кивнула и снова присела. Руку я не протягивал, потому что в одной была сигарета, в другой зажигалка. Потом вспомнил, что зажигалку можно убрать.
— Долго собираешь?
— Сегодня или вообще?
— Вообще.
— Четыре месяца. Сегодня с девяти.
Я посмотрел на телефон. Было без двадцати одиннадцать. В квартире прошло больше времени, чем мне казалось, а на лестнице — меньше.
— Работа такая?
— Звук для кино — работа. Это пока расход денег.
— Понятно.
— Не очень, но ладно.
Она улыбнулась уже мне. У неё был небольшой скол на верхнем зубе. Я заметил его и зачем-то проверил языком собственные зубы.
Сигарета догорела почти до фильтра. Я затушил её о край банки, но она продолжала дымить. Пришлось прижать ещё раз. Мара застегнула футляр и потянулась к наушникам.
— Хочешь послушать?
— Что?
— То, ради чего стоял.
Я посмотрел на чёрные чашки у неё в руках.
— Там же ничего нет.
— Тогда быстро справишься.
Она протянула наушники. Я взял их, перевернул, нашёл букву на внутренней стороне и надел. Подушки оказались тёплыми. Мара подвинулась ближе, чтобы хватило провода, и нажала на рекордере кнопку.
В ушах возникла лестница.
Я поначалу даже повернул голову к окну. Машина снова прошла по мокрой улице, хотя внизу никого не было. Гул из подвала оказался шире, чем я слышал без наушников. Он занимал всё пространство, а поверх него отдельно жили труба, дождь и короткий сухой треск. От последнего я дёрнул плечом.
Мара посмотрела вопросительно.
— Что-то щёлкнуло, — сказал я слишком громко.
Она показала на рекордер, потом на мою руку.
Я посмотрел на зажигалку, которую всё-таки так и держал.
— Я не зажигал.
— Крышка.
Она говорила, и её голос доносился снаружи, маленький и неразборчивый рядом со звуком трубы. Я сдвинул одну чашку.
— Можно громче?
— Лучше не надо. Сейчас дверь будет.
Я вернул чашку на место. Человек наверху снова вышел в шлёпанцах. На записи слышалось, как он тянет ноги, а потом остановился прямо над нами. Мне почему-то стало неудобно, словно он мог посмотреть вниз и увидеть меня ещё раз.
Замок ударил в уши. Я поморщился.
Мара убавила громкость. Её пальцы были близко от моего запястья. На ремешке рекордера висела маленькая пластиковая застёжка, обмотанная лентой, чтобы не стучала о корпус. Я заметил её только теперь.
Дальше пошёл дождь. Из него на секунду выделилось тихое шуршание, которого я не помнил. Будто на площадке развернули бумажный пакет. Я посмотрел на лестницу, потом на Мару. Она слушала одним ухом через запасной наушник, прижатый пальцем, и ничего не показывала лицом.
Запись закончилась.
Я снял наушники. В доме стало непривычно тихо, хотя труба и гул никуда не делись.
— Ну? — спросила она.
— Замок громкий.
— Очень.
— Его можно убрать?
— Можно. Только не хочу.
Она приняла наушники и протёрла подушки краем рукава, без торопливости и без извинения. Потом посмотрела на экран, нажала несколько кнопок и переименовала файл. Я увидел начало слова «лестница» и цифры, прежде чем она повернула прибор к себе.
— Сколько у тебя таких?
— Лестниц?
— Ну. Всего.
— Много. Нужных меньше.
— А как понять, что нужная?
Она пожала плечом.
— Дома послушаю. Здесь всё время кажется, что хорошо. Особенно когда долго мерзла.
Я прислонился к подоконнику. От рамы на ладони осталась полоска грязи. Я потёр её большим пальцем и сделал только шире.
— Здесь не очень холодно, — сказал я.
— Ты из квартиры на пять минут вышел.
— Уже больше.
— Вот именно.
Она сняла последний микрофон, накрыла его мягким чехлом и уложила в сумку. На полу осталась короткая полоска белой ленты. Мара поддела её ногтем и отлепила. Под ней обнаружилась обычная серая плитка.
— Метка, — объяснила она, заметив мой взгляд. — Чтобы не поставить стойку иначе, если придётся повторить.
— Повторить три минуты?
— Бывает и двадцать.
— Я бы не выдержал.
— Ты неплохо начал.
Я достал пачку, хотя курить пока не хотелось. Открыл, закрыл. Мара подняла сумку, проверила, ничего ли не осталось под ней, и поправила лямку. На плече она сидела неровно; Мара подтолкнула что-то внутри локтем.
Снизу открылась входная дверь. В лестничный пролёт вошёл холод и запах мокрого асфальта. Женщина с первого этажа тащила два пакета. Один из них тёрся о ступени. Мы замолчали, пока она поднималась до своей площадки. Она посмотрела на стойку в руке Мары, на меня, снова на стойку.
— Только дверь за собой закройте, — сказала она.
— Конечно, — ответила Мара.
Женщина ушла. Её пакеты шуршали ещё несколько секунд за закрытой дверью.
— Это испортило бы запись? — спросил я.
— Другую получилось бы.
— Значит, тебе всё подходит.
— Нет. Сейчас бы пришлось спросить у неё разрешение. Потом она бы спросила, где это будет. Потом позвала бы мужа, потому что он лучше разбирается. Я уже пробовала.
Она застегнула карман, дёрнула молнию ещё раз и проверила её пальцами. Я заметил, что один зубец отсутствовал.
— Ты теперь домой?
— Ещё нет. Хочу к каналу. Там под мостом вентиляция, её после полуночи выключают.
— И ты ждёшь, пока выключат?
— Как раз хочу до этого. Мне нужен переход.
Я кивнул, хотя не очень понял, что ей нужно. Часть разговора можно было пропустить и всё равно вовремя кивнуть. На работе я этим не пользовался. Вне работы получалось само.
Мара посмотрела на меня чуть дольше.
— Ты вообще когда-нибудь слушал город ночью?
— У меня окно открыто.
— Значит, нет.
— Там иногда кричат.
— Это я могу и дома записать.
Она сдвинула стойку под мышку, освободив руку, и достала телефон. Экран был треснут у нижнего края. Мара посмотрела на время, затем на окно.
— Дождь почти кончился. Пойдём, если нечего делать.
Я ответил:
— Пойдём.
Потом посмотрел на свои штаны. На колене было засохшее пятно от соуса. Я провёл по нему пальцем. Пятно не изменилось.
— Мне куртку взять.
— Хорошо.
— Я быстро.
— Я не замеряю.
Она поставила сумку на ступень и достала из бокового кармана тонкую шапку. Пока я поднимался, встряхнула её и вытряхнула на ладонь переходник. Сверху было видно, как она посмотрела на него, потом на карман, будто не могла решить, кто из них виноват.
В квартире по-прежнему светился экран компьютера. Я закрыл окно с фильмом, хотя он никому не мешал. Куртка висела на спинке стула под рубашкой. Я снял с неё рубашку и бросил ее.
Телефон оставался в кармане. Ключи тоже. Я проверил их ещё раз, вернулся на кухню и выпил воды прямо из бутылки. На столе стояла пустая банка. Я понёс её к мусорному ведру, увидел, что пакет полный, и поставил рядом.
В прихожей пришлось передвинуть коробку у шкафа, чтобы достать второй кроссовок, который я скинул раньше не там. Потом я понял, что оба кроссовка уже на мне. Из-за коробки торчал старый домашний тапок. Я затолкал его обратно носком ноги.
Куртка была лёгкая. Я поискал другую, но она, кажется, висела в шкафу за коробкой. Решил, что до канала недалеко. Я бывал там с Марком несколько лет назад, когда ещё работал бар на воде. Возможно, это был другой канал.
Перед выходом я выключил свет на кухне. Из комнаты в прихожую падал синий прямоугольник от монитора: компьютер я закрыл не весь, только окно. Возвращаться не стал.
Мара ждала внизу, у почтовых ящиков. На ней уже была шапка. Без пряди возле лица она выглядела немного иначе, и я на секунду поискал глазами её сумку, чтобы убедиться.
— Дверь сопротивляется? — спросила она.
— Немного.
— Я слышала.
Я спустился к ней. Она надела сумку через плечо, повернув тяжёлую часть на спину. Сложенная стойка помещалась вдоль руки. В свободной ладони она держала провод, который никак не хотел целиком убираться в карман.
— Дать подержу? — спросил я.
— Стойку можешь.
Она передала её сразу, не уточняя, удобно ли мне. Металл был холодный, с тёплым местом там, где держала она. Я взял его ближе к середине.
Мара толкнула входную дверь. Дождь всё ещё шёл, но теперь его было слышно только на козырьке.
— У тебя обувь не промокает?
Я посмотрел на кроссовки.
— Пока нет.
— Тогда налево.
Я придержал дверь, чтобы она не хлопнула, и потянул за собой до щелчка.
Глава 3. Ночная карта
Я пошёл за Марой до конца лестницы, хотя не знал, куда именно она собиралась меня вести. На улице дождь закончился, но козырёк ещё капал. Вода падала с одинаковыми промежутками, будто кто-то наверху крутил ручку.
Мара стояла у стены и проверяла аппаратуру. На ней была тёмная куртка, широкие брюки и старые кроссовки, которые выглядели так, словно их специально возили по грязи. На плече висела сумка с микрофонами. Рекордер она держала обеими руками, как небольшой прибор для измерения чужих разговоров.
— Ты точно не передумал? — спросила она.
— Я не успел.
— Это не ответ.
— Тогда нет.
Она посмотрела на часы.
— До первой точки минут десять.
— Какой точки?
— Вентиляционная шахта.
— Звучит лучше, чем я рассчитывал.
— Я могла сказать «подземный переход». Ты бы ушёл.
— Возможно.
— Поэтому не сказала.
Она протянула мне небольшой фонарь.
— Держи.
— Я думал, ты просто записываешь город.
— Так и есть.
— А фонарь зачем?
— Город плохо записывается в полной темноте.
Я включил фонарь. Луч упёрся в мокрый асфальт и ничего не изменил.
Мы пошли вдоль домов. Мара шла быстро, не оглядываясь, но каждый раз останавливалась у перекрёстка, когда загорался красный. Я успевал догнать её и сделать вид, что не отставал. В кармане у меня лежала сигарета. Я несколько раз нащупывал её, но не закурил. Это было неудобно, и поэтому подходило для прогулки.
Первую шахту мы нашли за оградой технического здания. Там гудел большой вентилятор, спрятанный за решёткой. Вокруг пахло мокрым бетоном и горячей пылью. Мара поставила стойку, закрепила на ней микрофон и достала длинный кабель.
— Что именно ты ищешь? — спросил я.
— Низкую частоту. Вентиляция даёт постоянный тон, но он меняется, когда внутри здания включают разные системы.
— И это кому-то нужно?
— Мне — нужно.
— Это убедительно.
— Для начала достаточно.
Она надела наушники и включила запись. На экране появились тонкие зелёные линии. Мара отошла на несколько шагов, присела, снова встала и переставила микрофон. Я держал фонарь на стене.
— Не двигайся, — сказала она.
— Я уже это делал сегодня.
— Здесь дольше.
— Насколько?
— Пока я не закончу.
Я остался стоять. Вентилятор гудел, с дороги доносились шины и редкие сигналы. В наушниках Мары, наверное, всё это превращалось в отдельные слои. У меня был только один слой — гул, который забирался в зубы.
Мара закрыла глаза. Лицо у неё стало спокойнее, чем обычно. Не мягче, просто перестало участвовать в происходящем. Я посмотрел на часы. Прошло четыре минуты. Потом ещё две.
Фонарь начал нагреваться в руке. Я переложил его в другую, стараясь не шуметь. Мара сразу открыла глаза.
— Я сказала не двигаться.
— Я поменял руку.
— Это движение.
— Незначительное.
— Для тебя.
Я снова замер. Вентилятор за решёткой вдруг изменил тон. Низкий гул поднялся, стал тоньше, а затем вернулся обратно. Мара нажала кнопку на рекордере и нахмурилась.
— Что? — спросил я.
— Ничего.
— У тебя лицо «что-то».
— У меня рабочее лицо.
— Выглядит так, будто кто-то умер.
— Это лицо для случаев, когда запись испорчена.
Она перемотала несколько секунд и прослушала фрагмент. Я стоял рядом и слышал только шипение из её наушников. Потом в нём что-то провалилось, и на короткий момент мне показалось, что внутри гудения кто-то сказал: «Не подходи».
Мара сняла один наушник.
— Ты слышал?
— Вентилятор.
— Я спросила не это.
Я пожал плечами.
— Что-то там было.
Она снова включила запись. На этот раз я ничего не услышал. Только неровный шум и короткий щелчок, похожий на удар ногтем по стеклу.
— Иногда техника делает голос, — сказала Мара.
— Удобно.
— Что именно?
— Не надо решать, кто это сказал.
Она посмотрела на меня, но не стала спрашивать, о чём я. Выключила запись и начала складывать оборудование.
— Уже всё?
— Здесь — да.
— А если ты не поймала то, что хотела?
— Приду ещё раз.
— Ночью?
— Вентиляция не работает по расписанию моей жизни.
— Тебе часто приходится возвращаться?
— Куда?
— К тому, что не получилось.
Она намотала кабель на локоть.
— Это ты сейчас про запись или про себя?
— Я просто спрашиваю.
— Тогда часто.
Вторая точка находилась возле трамвайной линии. Самих трамваев ночью не было, но провода тянулись над улицей, и редкий ветер заставлял их тихо звенеть. Мара поставила микрофон под навесом остановки. Рядом светилось расписание, в котором ближайший трамвай должен был приехать через пять часов.
— Зачем записывать провода, если они молчат? — спросил я.
— Они не молчат.
— Я ничего не слышу.
— Ты и людей не всегда слышишь.
— Обычно это их устраивает.
Она подключила другой микрофон, маленький, похожий на металлический карандаш, и направила его вверх. Потом дала мне наушники.
Сначала я услышал пустую улицу. Шорох машин, треск лампы над остановкой, чей-то телевизор за стеной. Потом в самом верху появился тонкий протяжный звук. Он был почти незаметным, но не исчезал. Когда ветер проходил между проводами, звук сдвигался на полтона.
— Похоже на сигнализацию, — сказал я.
— Это не сигнализация.
— Я знаю.
— Тогда зачем сказал?
— Чтобы разговор не прекращался.
Мара забрала наушники.
— Разговоры тоже можно записывать. Только потом непонятно, что с ними делать.
Она отошла к краю остановки и присела. Я остался рядом с микрофоном. Над нами чернели провода. На дальнем перекрёстке сменился свет, хотя машин там не было.
— Ты работаешь одна? — спросил я.
— Сейчас — да.
— А вообще?
— Иногда с людьми, которые задают слишком много вопросов.
— Я могу сократить.
— Не надо. Ты пока не мешаешь.
— Хорошая оценка.
— Я не раздаю хорошие оценки.
— А плохие?
— Их проще получить.
Она записывала около пятнадцати минут. За это время мимо нас прошёл мужчина с пакетом, остановился у края платформы и посмотрел на пустые рельсы. Потом ушёл в обратную сторону. Мара не повернула голову. Только после того, как он скрылся за углом, спросила:
— Он что-то сказал?
— Нет.
— Жаль.
— Ты записываешь людей?
— Если они оказываются рядом.
— Они знают?
— Не всегда.
— Это законно?
— Ты работаешь на линии, где всё записывают.
— Там люди звонят сами.
— И всё равно не знают, куда потом деваются их голоса.
Я подумал о службе. Там всё записывали, но почти ничего не оставалось у тех, кто это слышал.
— Ты потом слушаешь всё? — спросил я.
— Не всё.
— А что делаешь с остальным?
— Удаляю.
— Без сожаления?
— Сожаление занимает больше места, чем файлы.
— У тебя всё так просто?
— Нет. Просто я не держу то, что мне не принадлежит.
Она сказала это без нажима, будто объясняла, как закрывать крышку на рекордере. Я посмотрел на её руки. Пальцы были в мелких царапинах, на большом пальце — чёрная полоска от кабеля.
В пустой переход мы спустились через несколько кварталов. Лестница была закрыта наполовину металлической лентой, но Мара пролезла под ней, не замедлив шага. Я последовал за ней и зацепился курткой за край.
— Подожди.
— Я жду.
— Ты стоишь и смотришь.
— Это тоже форма ожидания.
Я освободил рукав. Внизу пахло сыростью и старым электричеством. Несколько ламп не горели. В дальнем конце перехода работал автомат с напитками, хотя его экран был чёрным. Изнутри доносилось тихое потрескивание.
Мара выбрала место под потолком, где трубы пересекались с кабелями, и поставила рекордер на бетонный выступ.
— Здесь что? — спросил я.
— Пустота.
— В переходе?
— Люди обычно думают, что пустота — это когда ничего нет. На самом деле это когда звуки не знают, за что зацепиться.
— Это уже похоже на хорошую оценку.
— Не привыкай.
Она попросила меня постоять у лестницы и не разговаривать. Я встал. Мара включила запись и отошла к стене. В переходе гудели трубы, где-то капала вода. Капли падали неравномерно, но через минуту я понял, что промежутки повторяются. Потом потерял счёт.
Я посмотрел на часы. Было без двадцати два. Мы вышли из дома около половины двенадцатого. Я думал, прошло минут сорок.
Мара закончила запись и подошла ко мне.
— Нормально?
— Сколько времени?
— Почти два.
— Мы здесь два часа?
— Почти. Ты просто не смотрел на часы.
— Это объясняет многое.
Она посмотрела на экран рекордера.
— Ещё одну попробую.
— Ты говорила, что это последняя.
— Я передумала.
— Так бывает?
— Иногда.
Она поставила микрофон ближе к стене и снова включила запись. Я не стал смотреть на часы. Сначала было непривычно. Рука сама полезла в карман за телефоном, но я оставил его там.
Вода продолжала капать. В какой-то момент одна из ламп над лестницей мигнула и погасла. В переходе стало темнее, но никто ничего не сказал. Мара стояла в нескольких метрах от меня, её лицо освещал маленький экран рекордера. На секунду мне показалось, что свет идёт не от него, а изнутри стены.
Я моргнул. Стена осталась стеной.
— Всё, — сказала Мара.
— Ты уверена?
— Нет. Но достаточно.
Мы поднялись наверх. Ночь стала холоднее. На углу стоял фургон с кофе, за стеклом сидел парень в зелёной шапке и читал. Мара купила два бумажных стакана.
— Я не просил.
— Я знаю.
— А если я не пью сладкий?
— Тогда сегодня начнёшь.
Кофе оказался слишком сладким и обжигал язык. Мы стояли под навесом и смотрели, как редкие машины проходят через перекрёсток.
— Ты всем так раздаёшь работу? — спросила Мара.
— Что?
— Приглашаешь на ночные прогулки, а потом заставляешь держать фонарь.
— Только тем, кто сам просит не двигаться.
— Я не просила тебя идти.
— Ты сказала «тогда налево».
— Это было направление.
— Я воспринял как приглашение.
— Твоя проблема.
— Возможно.
Она улыбнулась. Не широко, но достаточно, чтобы я заметил.
— Ты всегда такой осторожный?
— Нет.
— Сегодня да.
— Я держу фонарь.
— Это не делает тебя осторожным.
— Зато полезным.
Мара выбросила пустой стакан в урну, не попала и оставила его на краю. Потом подняла и бросила ещё раз.
— Поедем ко мне? — спросила она.
— Далеко?
— Двадцать минут.
— Ты часто зовёшь людей домой после того, как записываешь с ними провода?
— Только если они не мешали.
— А если мешали?
— Я отвожу их обратно.
Я допил кофе. Во рту осталось много сахара.
— Тогда поехали.
Мы вызвали машину. Пока ждали, Мара проверила записи и переименовала файлы. В списке были короткие названия: «вентиляция_03», «линия_север», «переход_после». Она несколько раз стирала буквы и набирала заново.
— Ты потом делаешь из этого музыку? — спросил я.
— Не совсем. Это будет звуковая карта. Несколько залов, десятки точек. Люди смогут ходить между ними и слышать город не так, как обычно.
— Как обычно — это как?
— Не замечая.
— Я сегодня много чего не замечал.
— Это не обязательно плохо.
— Обычно нет.
Машина остановилась у тротуара. Водитель назвал имя Мары и открыл багажник. Она положила туда сумку, а мне дала одну стойку.
— Осторожно, — сказала она. — Там микрофон.
— А если сломаю?
— Заплатишь.
— У меня нет денег на микрофон.
— Тогда не ломай.
Её квартира находилась в старом доме недалеко от железнодорожной линии. В подъезде пахло краской и чужим ужином. На третьем этаже Мара открыла дверь без света. Внутри было тихо, только за стеной работал холодильник.
Она включила торшер. Комната оказалась больше, чем казалась с порога. На полу стояли коробки с кабелями, у окна — два микрофонных штатива. На стене висели фотографии пустых мест: закрытый бассейн, лестница без перил, ряд металлических дверей. На кухонном столе лежали ножницы, изолента и тарелка с остывшей пастой.
— Будешь? — спросила Мара.
— Нет.
— Я тоже не хочу.
Она сняла куртку и бросила её на спинку стула. Я поставил стойку у стены.
— Ты можешь остаться, — сказала она.
— До утра?
— Если не начнёшь храпеть.
— Я не храплю.
— Откуда знаешь?
— Никто не жаловался.
— Может, они были вежливые.
Она открыла холодильник и достала две банки пива. Одну протянула мне. Я взял.
— За что? — спросил я.
— Ни за что.
Мы выпили, стоя у кухонной стойки. Мара съела несколько холодных вилок пасты, прямо из тарелки. Я сел на подоконник и смотрел на железнодорожные огни за домами. Они двигались медленно, один за другим, и почти не было слышно самого поезда.
— Ты правда не смотришь на часы? — спросила Мара.
— Сейчас смотрю.
— Я про сегодня.
— Зачем мне смотреть?
— Обычно люди торопятся.
— Я не очень.
— Это заметно.
— Ты поэтому меня позвала?
— Я позвала тебя, потому что ты не разговаривал три минуты.
— Есть люди, которые за это платят.
— У меня пока бюджет небольшой.
Она поставила тарелку в раковину, не помыв её. Потом села рядом со мной на подоконник. Её плечо коснулось моего. За стеной холодильник гудел низко и ровно. На этом фоне поезд прошёл почти бесшумно.
Она повернулась ко мне.
— Ты можешь уйти, — сказала она.
— Могу.
— Но не уходишь.
— Пока нет.
— Хорошо.
Она поцеловала меня первой. Я сначала держал руки на коленях, будто боялся задеть оборудование. Потом положил ладонь ей на шею. От неё пахло кофе, дождём и чем-то металлическим, что, наверное, осталось от микрофонов.
Мы перебрались с подоконника на узкий диван. Мара выключила торшер, и комната осталась в свете города. За стеной кто-то включил воду. Мы остановились, когда из её сумки донёсся короткий электронный сигнал.
— Это запись? — спросил я.
— Таймер.
— На что?
— Напомнить, что я существую.
— Помогает?
— Иногда.
Она выключила сигнал и бросила телефон на пол. Потом снова поцеловала меня. Дальше я запомнил не всё: край дивана под ладонью, звук молнии, как за окном проехала машина и свет скользнул по потолку. Мара несколько раз смеялась, когда я пытался сделать вид, что знаю, что делаю. Я не стал объяснять, что не знаю.

