
Полная версия:
Чужой голос

Алекс Норвел
Чужой голос
НЕ ДАВАЙТЕ СОВЕТОВ.
НИЧЕГО НЕ ОБЕЩАЙТЕ.
ОСТАВАЙТЕСЬ РЯДОМ.
Памятка оператора ночной линии поддержки
Глава 1. Три часа
К полуночи в операторской оставалось четверо: я, Клэр, Майлз и старый кондиционер, который гремел так, будто внутри него кто-то собирал мебель. Клэр сидела у окна, поджав одну ногу, и листала журнал смен. Майлз ел хлопья из бумажного стакана. Я смотрел на часы.
До конца смены оставалось семь часов.
— Ты опять смотришь на них, — сказала Клэр.
— Они сами идут.
— Это их работа.
Я пожал плечами и поправил гарнитуру. На стене висела памятка с крупными буквами: НЕ ДАВАЙТЕ СОВЕТОВ. НИЧЕГО НЕ ОБЕЩАЙТЕ. ОСТАВАЙТЕСЬ РЯДОМ. Нижний угол отвалился от стены и держался на полоске прозрачного скотча.
Линия принимала звонки круглосуточно. В системе не было имён, адресов и профилей. После каждого разговора мы отмечали только длительность и пару технических пунктов: кризис, молчание, передача в экстренную службу, завершено абонентом. Если человек назывался Дженни, система не знала, что минуту назад он назывался Томом. Если звонил снова, мы тоже ничего не знали. Разве что сами запоминали голос.
За восемь лет я запомнил больше голосов, чем лиц. Это было неудобно, когда люди подходили ко мне в магазине и начинали говорить. Обычно я не узнавал их. Голос, отделённый от тела и помещённый в наушник, жил по другим правилам.
Первый звонок пришёл через девять минут после полуночи.
— Я не знаю, зачем позвонила, — сказала женщина.
— Вы можете не знать.
— Я думала, здесь будут спрашивать, что случилось.
— Что случилось?
Она замолчала. Я слышал, как она дышит, потом как открывает кран. Вода текла долго, хотя ответа от неё не требовалось.
Я не задавал следующий вопрос сразу. В этом была почти вся работа: не торопить, но и не уходить слишком далеко в тишину. В первые месяцы я считал секунды. Потом перестал.
Женщина говорила двадцать восемь минут. Её звали, по её словам, Мэдди, но она несколько раз забывала, как именно произнесла имя, и больше к нему не возвращалась. Она поссорилась с сестрой, не спала две ночи и обнаружила, что в холодильнике нет ничего, кроме соуса и половины лимона. Я спросил, есть ли рядом кто-нибудь, кому она могла бы написать. Она сказала, что есть, но не хочет писать первой.
— Вы можете не писать первой, — сказал я.
— Тогда ничего не произойдёт.
— Возможно.
— Вы должны сказать, что мне стоит написать.
— Я не знаю, что вам стоит писать.
Она тихо засмеялась, будто я провёл тест и случайно его прошёл. Потом сама рассказала, что хочет отправить сестре фотографию лимона. В конце спросила, можно ли позвонить завтра.
— Можно позвонить, — сказал я.
— Вы будете здесь?
— Я не знаю, кто будет здесь.
— А вы?
— Этого я тоже не знаю.
Это было неправдой. Расписание висело на внутреннем экране до конца месяца. Но Мэдди не могла его увидеть, а я не хотел, чтобы она ждала именно меня. Она попрощалась и отключилась.
Я поставил отметку «завершено абонентом» и потёр переносицу. Клэр подняла глаза от журнала.
— Всё нормально?
— Она собиралась отправить фотографию лимона.
— Это хорошо?
— Не знаю.
— Тогда всё нормально.
Клэр говорила так, будто у неё был отдельный справочник для подобных случаев. Она работала здесь третий год и уходила в конце следующего месяца, потому что собиралась учиться на медицинскую сестру. На столе у неё стояла кружка с надписью «НЕ БОЙСЯ НАЖАТЬ», хотя на дне кружки была трещина.
В два часа мы вышли на заднюю лестницу покурить. Дверь закрывалась только со второго раза. За ней гудели серверы, а с улицы тянуло мокрым асфальтом и чем-то сладким из круглосуточного кафе в соседнем здании.
Клэр прикурила от моей зажигалки и не вернула её.
— У тебя есть план на выходные? — спросила она.
— Есть смена в субботу.
— Это не план.
— Тогда нет.
— Ты когда-нибудь отвечаешь иначе?
— Иногда говорю, что посмотрю.
— И смотришь?
— В основном на часы.
Она выдохнула дым через нос.
— Тебе тридцать один, Дин.
— Я в курсе. На торте было написано.
— Ты покупал себе торт?
— Нет. Марк купил.
— Значит, Марк знает, что тебе тридцать один.
— Он умеет считать.
Клэр засмеялась, но недолго. Внизу хлопнула дверь, и мы оба посмотрели на лестничный пролёт. Это был Майлз. Он высунулся из-за площадки.
— У кого-нибудь есть зарядка для телефона?
— У тебя есть телефон? — спросила Клэр.
— Телефон есть. Зарядки нет.
— Тогда ты не готов к взрослой жизни.
— Поэтому я работаю здесь.
Майлз исчез. Клэр докурила и отдала мне зажигалку, положив её на ладонь, как сдачу.
— Ты правда всё время после смены идёшь домой? — спросила она.
— Иногда в магазин.
— Это считается?
— Там есть свет.
Она снова засмеялась. Потом спросила, живу ли я один. Я сказал, что да. Клэр хотела спросить что-то ещё, но дверь на лестницу открылась, и из динамика в коридоре донёсся сигнал входящего звонка.
— Спасён, — сказал я.
— Не думаю, что это слово здесь подходит.
— Я тоже.
В операторской зазвонила линия.
Следующие два часа прошли без особых событий. Мужчина с тяжёлым акцентом просил объяснить, считается ли изменой поцелуй во сне. Девушка молчала сорок семь секунд, потом сказала, что слышит шаги за дверью. Я спросил, заперта ли дверь, есть ли кто-нибудь рядом, может ли она перейти в более безопасное место. Она ответила, что шаги прекратились. Мы говорили ещё десять минут. Когда звонок закончился, я долго смотрел на отметку в системе, прежде чем выбрать «завершено абонентом».
В три без одной минуты на экране появилась строка входящего вызова.
Я нажал кнопку.
— Линия поддержки. Я слушаю.
Несколько секунд в трубке ничего не происходило. Потом мужчина сказал:
— Я хочу рассказать про одну женщину.
Голос был хриплым, но не от простуды. Он говорил медленно, как человек, который перед каждой фразой проверял, не сделал ли уже слишком много.
Я узнал его не сразу. Сначала узнал паузу после слова «женщину». Затем то, как он втягивал воздух через зубы. На третьем звонке он рассказывал, что бывшая жена оставила у него синюю кружку и забрала все остальные. На четвёртом говорил, что видел её свет в окне. На пятом — что не может избавиться от привычки покупать на двоих.
Я называл его про себя Аноном, потому что настоящего имени у него не было. В первый раз он представился Джейсоном, потом сказал, что это неважно. В следующий раз назвался Полом. Однажды назвал себя Майклом, но сам же рассмеялся и сказал, что Майкл ему не подходит.
— Вы сейчас где? — спросил я.
— На улице.
— В безопасности?
— Да.
— Что вы видите?
— Её дом.
Он стоял напротив дома бывшей жены. Я не знал улицы, номера, города или даже того, действительно ли это был дом. Но представлял его слишком хорошо: тёмная сторона улицы, несколько освещённых окон, машина у бордюра. Он звонил, чтобы не подойти ближе.
— Вы давно там стоите? — спросил я.
— Минут двадцать.
— Что произошло двадцать минут назад?
— Ничего. Я приехал.
— Зачем?
— Хотел рассказать про одну женщину.
— Вы уже рассказываете.
— Не про эту.
Он замолчал. Я услышал шум машин, потом чей-то смех на расстоянии. В его трубке ветер звучал громче, чем обычно. Возможно, он держал телефон под воротником.
— О какой женщине вы хотите рассказать? — спросил я.
— О той, которая живёт там.
— Вашей бывшей жене?
— Да.
— Вы хотите ей позвонить?
— Нет.
— Хотите подойти к дому?
— Нет.
— Тогда что вы собираетесь делать?
— Не знаю.
Он ответил быстро. Это было хуже, чем если бы он долго думал.
— Можете отойти от дома? — спросил я.
— Куда?
— В любое место, откуда его не видно.
— Если я отойду, это ничего не изменит.
— Возможно.
— Вы всё время так говорите?
— Как?
— Возможно. Не знаю. Выбирайте сами.
— Я не могу выбирать за вас.
— А если я хочу, чтобы выбрали?
— Тогда я всё равно не могу.
Он тяжело выдохнул.
— Она сейчас спит, — сказал он. — Наверное.
— Что заставляет вас думать, что она спит?
— Свет выключен.
— Вы часто смотрите на её окна?
— Иногда.
— Сегодня вы хотите сделать что-то, что может причинить вред вам или ей?
Он ничего не ответил. Я повторил вопрос через несколько секунд. Так требовал протокол, и сам вопрос не становился легче от повторения.
— Нет, — сказал он наконец.
— У вас есть оружие?
— Нет.
— Алкоголь или наркотики?
— Я выпил.
— Сколько?
— Не знаю. Два или три.
— Вы приехали за рулём?
— Да.
Я попросил его не садиться за руль. Он сказал, что машина припаркована дальше по улице и что он может оставить её до утра. Потом спросил, слышно ли, как он дышит.
— Да.
— Это плохо?
— Нет.
— Я думал, вы не знаете.
— Я знаю, что слышу.
Он коротко засмеялся. В его смехе не было веселья, но это было изменение, и я за него зацепился.
— В прошлый раз вы сказали, что можно пройти до заправки, — сказал он.
— Я не помню прошлый разговор.
— Я говорил с вами.
— Возможно.
— Вы не помните?
— Я помню голос.
После этого он долго молчал. Я думал, что он отключился, но слышал слабое потрескивание. Потом понял, что он, вероятно, прикрыл микрофон рукой.
— Что вы помните? — спросил он.
— Что вы стояли у дома.
— Я всегда стою у дома.
— Не всегда.
— Тогда что ещё?
— Вы начинали одинаково.
— Я хочу рассказать про одну женщину.
— Да.
— И вы всё равно слушали.
— Это моя работа.
Он снова засмеялся, на этот раз чуть дольше.
— Это звучит почти как забота.
— Это работа.
— Вам так проще?
— Что именно?
— Называть всё работой.
Я ничего не ответил. За стеклом Клэр подняла голову и посмотрела на меня. Она не могла слышать его слов, только мою сторону разговора. Я отвернулся к монитору.
— Можете сейчас пойти к заправке? — спросил я.
— Там ярко.
— Это может быть полезно.
— Вы думаете, свет что-то меняет?
— Я думаю, там будут люди.
— Люди ничего не меняют.
— Иногда меняют.
— У вас есть кто-нибудь, кто меняет?
Я посмотрел на коробку с салфетками, на кабель, приклеенный к столу, на красные цифры часов. Вопрос не относился ко мне. Абоненты иногда задавали вопросы, чтобы перестать отвечать на свои.
— Сейчас мы говорим о вас, — сказал я.
— Конечно.
В его голосе появилась усталость. Не та, которая просит продолжать, а та, которая начинает соглашаться с любым исходом.
— Вы можете назвать мне пять вещей, которые видите? — спросил я.
— Это упражнение?
— Да.
— Вы только что сказали, что не выбираете за меня.
— Это не выбор.
— Выбираю я?
— Да.
— Ладно. Фонарь. Дерево. Белая машина. Окно. Мусорный контейнер.
— Четыре звука, которые слышите.
— Машины. Ветер. Музыка из бара. Вас.
— Ещё один.
— Собственное дыхание.
— Хорошо.
— Вы опять сказали «хорошо» так, будто это неважно.
— Я не это имел в виду.
— А что вы имели в виду?
— Что вы продолжаете говорить.
Он замолчал. Я услышал, как зашуршала ткань. Потом шум улицы стал тише.
— Я отошёл, — сказал он.
— Дом всё ещё виден?
— Нет.
— Вы находитесь в безопасном месте?
— На заправке.
— Вы зашли внутрь?
— Да.
В его голосе появился гул, похожий на работающий холодильник. Или на кондиционер в нашей операторской. Различать звуки через линию было бессмысленно, но я всё равно пытался.
— Можете купить воды? — спросил я.
— Не хочу.
— Тогда просто останьтесь внутри.
— До утра?
— Столько, сколько нужно.
— Вы уйдёте, если я скажу, что остаюсь?
— Звонок закончится, когда вы будете готовы.
— А если я не буду готов?
— Тогда мы ещё немного поговорим.
Он сказал, что у кассира зелёные волосы. Потом рассказал, что его бывшая жена никогда не красила волосы, потому что считала это дорогим способом притворяться другим человеком. Он не знал, откуда это помнил. Я спросил, как её звали. Он назвал имя, но оно утонуло в шуме заправки. Я не попросил повторить.
Через двадцать минут он сказал, что вызовет такси и оставит машину до утра. Я попросил его не садиться в автомобиль. Он пообещал. Обещаниям на линии нельзя было доверять, но иногда их хватало на ближайшие пять минут.
— Я опять хочу рассказать про одну женщину, — сказал он.
— Расскажите.
— Она однажды сказала, что я слишком близко стою.
— Где?
— Везде.
Я ждал продолжения. Его не было.
— Что вы сделали? — спросил я.
— Отступил.
— И всё?
— На полшага.
— Вы хороший оператор, — сказал он.
— Я просто устал.
— Это одно и то же?
— Нет.
Он попрощался в 3:41. Я поставил отметку «завершено абонентом» и снял гарнитуру. На коже за ухом остался красный след.
Клэр подошла к моему столу.
— Он ушёл?
— На заправку.
— Ты знаешь его?
— Нет.
Она посмотрела на меня так, будто вопрос был задан не совсем правильно.
— Ты говоришь с ним не первый раз.
— Я узнаю голос.
— Это и есть знать?
— Не по нашей системе.
— Я не про систему.
Я взял ручку и поставил её рядом с клавиатурой, хотя она и так лежала рядом.
— Он звонил раньше.
— И всегда рассказывает про одну женщину?
— Обычно.
— Тяжёлый случай.
— У всех тяжёлые случаи.
— Я про тебя.
— У меня нет случая.
Клэр положила ладонь на спинку соседнего кресла.
— Ты хоть спишь?
— До четырёх.
— До четырёх утра?
— До четырёх дня.
— Это не сон, это рабочая смена мозга.
— Мозг не выходит на работу.
Она хотела ответить, но снова зазвонила линия. Клэр вернулась к своему столу.
Я принял вызов.
В пять минут пятого позвонил парень, который трижды спрашивал, можно ли ненавидеть отца и всё равно скучать по нему. В 4:26 кто-то молчал в трубке почти минуту и отключился. Я отметил молчание и пошёл за кофе.
В автомате застрял стакан. Майлз ударил по нему ладонью, и кофе вылился на пол.
— Система работает, — сказал он.
— Это было видно.
— Я могу вызвать уборщика.
— До утра никого нет.
— Тогда это станет частью пола.
Клэр принесла бумажные полотенца из туалета. Мы втроём вытирали кофе, хотя его было немного и можно было просто оставить. Майлз всё время рассказывал, что его телефон заряжается от ноутбука, если держать кабель под углом. Клэр сказала, что это не зарядка, а скорее молитва.
Остаток смены я провёл перед экраном. В 6:40 солнце не появилось — стекло напротив выходило на стену соседнего здания. В 6:58 я снял гарнитуру и расписался в журнале. В графе для замечаний написал: «Без происшествий», потом зачеркнул и оставил пустой.
На улице уже было достаточно светло, чтобы не чувствовать себя частью ночи. Я закурил под навесом и проверил телефон. Марк прислал сообщение: «Ты жив?». Следом: «Это не срочно. Ответь до пятницы».
Я написал: «Да».
Подумал и добавил: «А ты?»
Марк ответил почти сразу: «Я в продаже. Все живы, пока не подписали контракт».
Я убрал телефон в карман и пошёл к магазину. Дома не было еды, но это не значило, что нужно было покупать еду. Я взял две банки пива, пачку сигарет и маленькую упаковку хлопьев, потому что Майлз ел их ночью и выглядел так, будто это можно делать без последствий.
Продавец пробил покупки и спросил, нужен ли пакет.
— Нет.
Он посмотрел на две банки и сигареты.
— Тогда точно нет.
Дома в коридоре пахло пылью и чужим порошком. Я бросил ключи на тумбу и включил свет. Лампочка загорелась не сразу. Вторая попытка оказалась успешной.
Коробка Эммы стояла у шкафа, где стояла последние два года. На крышке сохранилась наклейка от переезда. Я сам написал на ней маркером: «ЭММА». Буквы расплылись по картону, потому что маркер был почти сухой.
Я поставил банки на кухонный стол и снял куртку. Открыл холодильник. Внутри лежали соус, половина лимона и пустая тарелка, которую я не помнил, зачем поставил на среднюю полку. Я закрыл дверцу.
Телефон снова оказался в руке.
Я открыл переписку с Эммой. Последнее сообщение было двухмесячной давности. Она спрашивала, нашёл ли я её старые документы. Я ответил, что посмотрю. После этого ничего не было.
Я набрал: «Привет. У меня всё ещё стоят твои вещи. Могу привезти их на этой неделе».
Прочитал. Слово «могу» выглядело как попытка не делать этого. Я стер его и написал: «У меня стоят твои вещи. Когда их привезти?»
Это было хуже. Вопрос требовал ответа.
Я добавил: «Если они тебе нужны».
Потом стер всё сообщение, кроме «Привет». На него тоже посмотрел и удалил.
Одна из банок уже была открыта. Я не помнил, как именно. Наверное, воспользовался ключом. Пиво оказалось тёплым, но не настолько, чтобы вставать и искать лёд. Льда всё равно не было.
Я сел на пол напротив коробки. Картон немного прогнулся с одной стороны. Внутри лежали книги, серый свитер, две кружки, зарядное устройство, которое уже не подходило ни к одному моему телефону, и рамка без фотографии. Фотографию Эмма забрала, рамку оставила.
Я не открывал коробку. Просто сидел, пока пиво не стало горчить.
В холодильнике включился мотор. Гул нарастал, потом менялся, как бывает у старых приборов, и на секунду в нём послышалось: «Я хочу рассказать про одну женщину».
Мотор щёлкнул и перешёл на ровный шум.
Я допил пиво и открыл вторую банку.
Потом поставил будильник на четыре.
Глава 2. Три минуты
В четыре зазвонил будильник. Я выключил его, перевернул подушку и в следующий раз посмотрел на телефон, когда на кухне уже стало темно. Было девять семнадцать. Никто не звонил. Марк прислал фотографию стула с отломанной спинкой и сообщение: «Не спрашивай». Через двадцать минут после него — ещё одно: «Ты в пятницу работаешь?»
Я открыл календарь. Пятница была сегодня. Ночная смена стояла на завтра.
«Нет», — написал я.
Пока чистил зубы, Марк ответил: «Уже разобрался».
Я поставил под его сообщением большой палец. К стулу он, вероятно, не относился.
На кухне осталась половина утренней еды в картонной коробке. Я поднял крышку, посмотрел на потемневший картофель и закрыл обратно. В раковине лежала вилка. Другая нашлась на подоконнике под конвертом от поставщика электричества. Конверт был нераспечатанный, вилка — чистая на вид. Я переложил её к первой.
Холодильник загудел, когда я достал пиво. В дверце стояли горчица, бутылка воды и маленькая банка с чем-то, что Эмма когда-то назвала хорошей заправкой. Срок годности был напечатан на крышке слишком мелко. Я оставил её там, где она стояла.
Телефон снова засветился.
«Мог бы раньше ответить».
Я набрал: «Спал». Отправил. Подождал немного, держа открытую банку у рта. Марк прочитал и больше ничего не написал.
За окном в доме напротив горели кухни. У одного окна мужчина в белой майке держал на руках ребёнка и качал его, не сгибая коленей. Двигались только ступни. Ребёнка почти не было видно за рамой. Я отошёл от окна, поставил пиво возле компьютера и включил экран. Вкладки остались со вчерашнего утра: фильм, который я не досмотрел, прогноз дождя, инструкция к кофеварке, которой у меня не было. Наверное, открыл случайно.
Фильм начался с середины разговора. Женщина сидела в машине, мужчина стоял снаружи. Я убавил звук, чтобы не выяснять, о чём они спорили. Минут через десять мужчина сел в машину. Я закрыл вкладку.
К половине одиннадцатого банка стала тёплой, хотя в ней ещё оставалось. Я допил и полез в пачку сигарет. Одну достал, вторая выехала следом и упала под стол. Я не стал наклоняться.
На улице шёл мелкий дождь. Это было видно по свету фонаря, а не по стеклу: окно выходило под широкий бетонный козырёк. Я сунул ноги в кроссовки, взял ключи с края стола и вышел на лестницу. Дверь пришлось потянуть за ручку дважды. Замок давно просил, чтобы с ним что-нибудь сделали.
Я обычно курил у окна между вторым и третьим этажами. Створка там не закрывалась до конца, зато возле подоконника не капало. Внизу висело объявление о запрете курения. Кто-то аккуратно подчеркнул слово «всем», и с тех пор я проходил мимо него, стараясь не задевать стену пеплом.
В этот раз на площадке стояла женщина.
Сначала я увидел провода. Один тянулся через ступень к чёрной сумке, другой свисал с маленькой стойки. На стойке были закреплены два тонких микрофона, развёрнутые в разные стороны. Женщина сидела на корточках у стены и смотрела на прибор у себя на коленях. На ней была тёмная куртка с закатанными рукавами, хотя возле окна тянуло. Волосы были собраны кое-как; одна прядь прилипла к щеке.
Я остановился у верхней ступени. Она подняла руку, не глядя на меня.
— Секунду.
Я решил, что она говорит по телефону. Потом увидел большие наушники на её шее.
— Мне только к окну, — сказал я.
Она посмотрела на сигарету у меня в пальцах.
— Не зажигай пока.
Я уже держал зажигалку. Палец лежал на колёсике.
— Пожарная проверка?
— Хуже. Запись.
Она поднялась, придерживая прибор за ремень. На экране двигались зелёные полоски. Из кармана куртки торчал моток красной изоленты.
— Можешь три минуты не двигаться?
Я посмотрел вниз. До окна оставалось пять ступеней, до моей двери — девять.
— Совсем?
— Дышать можно. По возможности без комментариев.
— А потом курить?
— Потом хоть две сразу.
Она улыбнулась, не мне. Нажала кнопку и снова подняла ладонь. Я убрал большой палец с колёсика. Прятать зажигалку в карман не стал: это тоже было движением.
Первые несколько секунд я слушал, как она устраивается у стены. Подошва скользнула по полу. Тихо щёлкнула застёжка на сумке. Женщина глянула на меня и сделала такое лицо, словно застёжка была не её.
Потом всё закончилось, кроме обычных звуков дома.
Снизу доносился низкий гул. Я никогда не замечал, что он то стихает, то становится громче, хотя наверняка слышал его каждый день. В трубе за стеной что-то протекло с коротким свистом. С улицы приехала машина, постояла и уехала; колёса прошуршали по мокрому покрытию. Где-то закрыли шкаф или небольшую дверь. Большая хлопнула бы иначе.
Я перевёл вес на другую ногу.
Женщина сразу посмотрела на мои кроссовки.
Я перестал.
Сигарета торчала между указательным и средним пальцами, как на неудачной фотографии. От этого захотелось курить сильнее. В квартире я мог часами держать пачку возле руки и не вспоминать о ней. Теперь мне мешало, что сигарета не горит. Я посмотрел на её ровный край, на крошку табака, которая почти выпала, но зацепилась за бумагу.
На верхнем этаже открылась дверь.
Мы оба подняли головы.
Вышел человек в шлёпанцах. Я видел только его ноги сквозь перила. Он сделал два шага, постоял и вернулся. Дверь закрылась осторожно, а замок повернулся так громко, будто уронили связку ключей.
Женщина опустила глаза к прибору. Губы у неё двигались. Кажется, она беззвучно выругалась.
Мне захотелось спросить, начинать ли заново. Я даже открыл рот, но она покачала головой, хотя я ничего не сказал. Возможно, дело было не во мне.
Снизу потянуло холодом. На тыльной стороне руки зашевелился волосок. Я почувствовал, что нос собирается чесаться, и начал смотреть на противоположную стену. Там было светлое пятно в форме прямоугольника. Когда-то висело объявление; теперь остались четыре жёлтых угла клейкой ленты. Я попробовал вспомнить, что на нём было написано. Не вспомнил.
Зажигалка нагрелась в ладони.
Женщина стояла, опираясь плечом о стену, и держала рекордер обеими руками. На одном ногте была полоска синей краски или лака. Она не смотрела на часы. Я посмотрел бы на телефон, но для этого требовалось достать его из кармана.
За окном звякнул металл. Потом ещё раз, тише.
По лестнице медленно прошёл сквозняк. Мне показалось, что кто-то спускается снизу вверх, хотя шагов не было. Я опустил глаза на первый пролёт. Там стоял велосипед без переднего колеса, как и неделю назад.
Женщина нажала кнопку.
— Всё.
Я сразу почесал нос.
— Поздравляю, — сказала она.
— С чем?
— Ты почти не шуршишь.
Я спустился к окну, обошёл провод и зажёг сигарету. Первый вдох получился слишком глубоким. Я отвернулся, кашлянул в рукав.

