
Полная версия:
Правила приличия нарушаются. Попаданка в 1837
- А есть что-нибудь… ну, не из печи? – спросила я осторожно. – Например, салат? Или, может быть, латте?
Прокофий уставился на меня так, будто я попросила жареную мышь.
- Латте? – переспросил он. – Это что за яство?
- Ну, кофе, - пояснила я. – С молоком. Взбитым. Пенка сверху.
Он переглянулся с Марфой Игнатьевной, и они оба посмотрели на меня с таким выражением, будто я только что прилетела с Марса и попросила марсианского чая.
- Князь пьет черный кофе без молока по утрам, - отрезала экономка. – А взбитую пенку, сударыня, вам придется забыть.
Я мысленно похоронила свою любовь к кофейням. Прощай, капучино с корицей. Привет, черный кофе из самовара.
Потом она повела меня в столовую для прислуги – длинная комната с деревянными столами и скамьями. Никаких тебе салфеток, никакого сервиза. Просто миски, ложки и кувшины с квасом.
- У нас здесь все просто, - сказала она. – Никаких изысков. Ешьте, что дают.
Я кивнула, чувствуя, что мой внутренний гурман плачет в углу.
Вернувшись в коридор, Марфа Игнатьевна вдруг остановилась и повернулась ко мне. Ее лицо стало чуть мягче.
- Князь, - начала она, и я насторожилась. – Андрей Петрович. Он не всегда был таким… холодным.
- А каким он был? – спросила я, стараясь не звучать слишком заинтересованно.
Она вздохнула и посмотрела в окно, будто видела там что-то далекое.
- Он был другим. Веселым, улыбчивым. Женился по любви, представляете? Это в нашем-то кругу! Ольга была его женой, она умерла три года назад. Родила ему мертвого сына и сама ушла вслед за ним. Он не пришел в себя до сих пор. У него на душе – камень.
Я почувствовала, как в груди что-то екнуло. Так вот почему он такой ледяной. Он не просто холодный – он замороженный. Замороженный горем.
- Он не женился больше, - продолжала Марфа Игнатьевна. – Отказал уже пяти невестам. Общество давит, но он не поддается. Говорит, что любовь – ошибка, и больше ее не допустит.
- А сестра? – спросила я.
- Анна Петровна – полная его противоположность, - экономка покачала головой. – Скромная, неуверенная, тихая. Боится даже слово сказать при нем. Ей нужна… ну, подруга, что ли. Не учительница, а человек, который ее поймет. Вы, сударыня, хоть и странная, но, кажется, не злая. Может, у вас получится.
Я хотела спросить, почему она так думает, но она уже повернулась и пошла дальше.
Мы поднялись на второй этаж, и Марфа Игнатьевна открыла дверь в маленькую, но уютную комнату. Кровать, стол, комод, таз для умывания, кувшин с водой.
- Ваши апартаменты, - сказала она.
Я оглядела комнату. Маленькая, но светлая. В углу – старый шкаф, который судя по запаху, хранил в себе целый век. На стене – распятие. Классика.
- Спасибо, Марфа Игнатьевна, - сказала я искренне. – Вы мне очень помогли.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде улыбки. Впервые за весь день.
- Вы, барышня, необычная, - сказала она. – Но, может, это и хорошо. Анна Петровна таких необычных любит. А князь… ну, его вам не переделать. Но если он вас не выгонит через неделю – считайте, что вы победили.
- Постараюсь, - ответила я.
Она вышла, и я осталась одна.
Я села на кровать – та заскрипела. Сняла кеды (наконец-то!), вытянула ноги и посмотрела в потолок. Потолок был белым, с лепниной, и на нем виднелись трещины. Старый дом. Старый век. Старая жизнь.
- Ну, Настя, - сказала я сама себе. – Ты в 1837 году. У тебя есть работа, кровать и маленькая комнатка. Без интернета, без душа, без телефона. Но ты жива. И, кажется, у тебя появилась миссия – подружиться с девушкой, которая боится собственного брата, и выжить в доме, где все пропитано горем.
Я вздохнула и посмотрела на свои кеды, которые стояли у кровати. Они были грязными, мокрыми и единственным, что связывало меня с моей жизнью.
- Держитесь, - сказала я им.
И вдруг за дверью послышался шорох. Я прислушалась. Тишина. Потом – снова. Я подошла к двери, открыла ее и выглянула в коридор.
Там, в полумраке, стояла девушка. Лет пятнадцати, с пепельными волосами, заплетенными в косу, с большими серыми глазами, смотрела на меня с робостью, смешанной с любопытством. В руках она держала книгу.
- Вы… новая гувернантка? – спросила она тихо, почти шепотом.
Я улыбнулась.
- Да. Я Настя. А ты Анна?
- Да, - она кивнула, но не приближалась. – Мне сказали, что вы… странная.
Я чуть не рассмеялась. «Странная» - это мягко сказано.
- Я самая странная гувернантка, которую ты когда-либо видела, - сказала я. – И, возможно, самая смешная. Если хочешь, я расскажу тебе, как я ношу кеды.
Она улыбнулась – первый раз, кажется, за сегодня. И шагнула ко мне.
А я поняла, что, возможно, я здесь не для того, чтобы учить ее. А для того, чтобы подружиться. И, может быть, это спасет нас обеих.
Но пока я просто улыбнулась ей, стараясь не показывать, что в моей голове все еще звучало: «Ты в прошлом. Ты в прошлом. Ты в прошлом».
И как-то странно, но это «ты в прошлом» звучало уже не так страшно.
Глава 4
Анна стояла в дверях, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела на меня так, будто я была не человеком, а призраком, который решил поговорить с ней о книгах.
- Можно… можно я войду? – спросила она.
- Конечно, - сказала я и широко распахнула дверь. – Заходи, не стесняйся.
Она вошла, села на краешек стула, как птичка, готовая взлететь при малейшем шорохе. Книгу она прижала к груди, как щит.
- Что читаешь? – спросила я, чтобы разрядить обстановку.
Она покраснела, протянула книгу, и я прочитала название: «Евгений Онегин».
- О, Пушкин, - сказала я, и только потом поняла, что Пушкина уже нет в живых. Февраль, 1837 год. Дуэль. Ой-ей.
- Вы его знали?
- Ну… слышала, - соврала я. – Талантливый, говорят.
- Я мечтала с ним познакомиться, - мечтательно сказала Анна. – Но брат говорил, что он слишком вольнодумный.
- Брат вообще все запрещает? – спросила я, пытаясь звучать осторожно.
Анна опустила глаза.
- Он хороший, - сказала она тихо. – Просто… он боится за меня. После смерти Ольги он стал другим. Он думает, что если я буду общаться с не теми людьми, то тоже пострадаю. Или если я выйду замуж слишком рано… Ольга умерла при родах, представляете?
Я почувствовала, как сердце сжалось.
- А ты не хочешь замуж? – спросила я.
Она покачала головой с такой силой, что коса подпрыгнула.
- Я боюсь балов, - призналась она. – Там на меня все смотрят. Все эти кавалеры, которые хотят танцевать, маменьки, которые оценивают, как я сижу, как я ем… Я лучше буду сидеть в своей комнате и читать книги. В них никто на меня не смотрит.
- Я тебя понимаю, - сказала я. – Я тоже не люблю, когда на меня пялятся.
Она смотрела на меня с благодарностью.
- А вы, Настасья Владимировна, - спросила она, - вы тоже предпочитаете уединение?
Я задумалась. Мне надо было притвориться, что я из 19 века. Сказать, что я гувернантка с опытом, что я знаю этикет, что я умею играть на фортепиано… Но я смотрела в ее глаза, такие доверчивые, и понимала: если я начну врать, она это почувствует.
- Я… - начала я. – Я тоже много читаю. И я не люблю шумные компании. Поэтому я и стала гувернанткой, чтобы быть среди книг и детей, а не среди сплетен.
Она улыбнулась – впервые по-настоящему.
- А вы не будете заставлять меня танцевать? – спросила она с надеждой.
- Я тебя не заставлю даже выходить из комнаты, если не хочешь, - пообещала я. – Мы будем читать. Или рисовать. Или я расскажу тебе… ну, сказки.
Она засмеялась. Смех у нее оказался звонким, как колокольчик, и я поймала себя на мысли, что это, возможно, первый раз, когда она смеется в этом доме с кем-то, кроме книг.
Мы проговорили около часа. Анна рассказывала о своих любимых книгах, о героях, о которых она мечтала, о том, как он хочет поехать в Петербург и увидеть море. Я слушала, кивала, иногда добавляла что-то, стараясь не ляпнуть про интернет или айфоны.
Когда она ушла, я выдохнула.
«Притворяться – это сложно», - подумала я. – «Но ради нее я могу попробовать».
Наступило время ужина. Я спустилась в столовую для прислуги – длинная комната с деревянными столами, накрытыми грубыми скатертями. За столом сидели человек пятнадцать – лакеи, горничные, кухарки, конюхи. Все в опрятной одежде, все молчаливые и серьезные. Когда я вошла, они подняли головы, посмотрели на меня с любопытством и опустили глаза.
- Садитесь, - сказала та же женщина, что дала мне платье. – Садитесь, сударыня.
Я села на свободное место. Передо мной поставили тарелку с супом. Суп был… специфическим. Щавелевый, с яйцом, но кисловатый до такой степени, что у меня свело скулы. Я попробовала ложку – и чуть не скривилась.
«Это не суп, - подумала я. – Это кислота с яйцом».
Я посмотрела на остальных – они ели с аппетитом, не морщась. «То есть они привыкли». Я съела еще ложку. И еще. Потом подали жаркое – телятина с картофелем. Мясо было жестким, как подошва, картофель пресным, и даже соль не спасала положение. Я с тоской вспомнила бургеры из моей любимой забегаловки. И доширак. И даже овсянку быстрого приготовления.
- Вкусно? – спросила соседка слева, горничная с добрым лицом.
- Очень, - соврала я, давясь телятиной.
На десерт подали кисель. Я надеялась, что это будет что-то вроде желе с ягодами. Нет. Это была жидкая, сладкая масса, похожая на сопли, с комочками крахмала. Я отодвинула тарелку.
- Не нравится? – спросила горничная.
- Нравится, - сказала я. – Просто я… я наелась еще супом.
Все посмотрели на меня с легким подозрением, но промолчали. Я поняла, что если не буду есть эту еду, меня ждет голодная смерть. Или, что хуже, меня сочтут странной. Что уже и так случилось.
После ужина я поднялась в свою комнату. Зажгла свечу (спичек не было, только кресало, которым я чуть не подожгла рукав), разделась, стащила с себя серое платье и натянула любимую футболку (сухую, наконец!). Кеды поставила у кровати, чтобы они сохли. Легла на кровать, подтянула колени к груди и посмотрела в потолок.
«Проснусь – и все пройдет, - подумала я. – Просто закрою глаза. Открою – и буду в своей квартире. Слышно, как за стеной сосед сверлит стену. В холодильнике стоит кефир. На телефоне – уведомления от подруг. Все будет. Просто засни».
Я закрыла глаза. Свеча догорала, отбрасывая тени на стены. За окном слышался какой-то шум – то ли ветер, то ли повозка проехала. Пахло воском и старым деревом.
«Я сплю. Это все сон. Придумала себе, что попала в 1837. Надо перестать читать исторические романы», - подумала я.
И провалилась в сон.
Я проснулась от света, бьющего в глаза. Солнце било через окно, и на подушке валялся не айфон, а… книга. Старая, в кожаном переплете. Рядом, на тумбочке, стоял кувшин с водой. И в углу стояли мои кеды. Все те же. И я была в своей футболке, на кровати, которая скрипела при каждом движении.
Я закрыла глаза. Открыла. Все то же.
- Нет, - прошептала я. – Нет-нет-нет.
Я села на кровати. Голова кружилась, но я точно знала: я все еще здесь. В 1837 году. В комнате прислуги. С кедами, которые все еще не высохли.
- Я не проснулась, - сказала я вслух.
И поняла, что это не сон. И не розыгрыш. И не съемки исторического фильма. Я действительно здесь. Навсегда. Или пока не найду способ вернуться.
Я встала, подошла к окну и выглянула на улицу. Там просыпалась усадьба – слуги бегали с ведрами, куры квохтали, где-то кричал петух. Все было по-настоящему. До боли настоящим.
Я вздохнула.
- Ладно, Настя, - сказала я себе. – Ты в 1837. Ты не знаешь этикета. Ты не умеешь танцевать. Ты не ешь кисель. Но ты жива. И у тебя есть работа.
Я повернулась к зеркалу.
- Ты справишься, - сказала своему отражению и пошла умываться. Холодной водой. Из таза.
«Все, - подумала я. – Добро пожаловать в 1837. Надеюсь, здесь хотя бы нет будильников».
И тут в дверь постучали.
Глава 5
Стук в дверь был настойчивым, как будильник, которого у меня не было. Я сползла с кровати, споткнулась о кеды и, шаркая босыми ногами по деревянному полу, открыла.
На пороге стояла Марфа Игнатьевна, а за ней – две служанки, нагруженные одеждой, как новогодние елки.
- По распоряжению князя, - произнесла экономка с таким видом, будто лично доставила мне королевскую корону, - вам выдается полный комплект одежды. Как гувернантке при сестре князя, вам надлежит выглядеть достойно и ухоженно.
Я распахнула рот. Потому что за спиной Марфы Игнатьевны я увидела платья. Не какие-то серые тряпки, а настоящие шедевры – из плотного шелка, с кружевными воротниками, с длинными рукавами, с турнюрами, которые, наверное, весили по пять килограммов. Три платья. Две ночные сорочки. Полотенца. И обувь – несколько пар туфель из мягкой кожи, с маленькими каблучками.
- Это все… мне? – спросила я, чувствуя себя Золушкой перед балом, только вместо феи – суровая экономка.
- Все вам, - подтвердила она. – Князь велел не экономить. Вы будете появляться на публике, и ваш вид должен соответствовать статусу.
Она сделала паузу и добавила:
- И переоденьтесь, ради бога. Ваша одежда… ну, вы сами понимаете.
Я посмотрела на себя: любимая желтая футболка, джинсы – все еще выглядели как пришельцы из другого мира. Да, понимала.
Меня одевали. Это было унизительно и одновременно забавно. Две служанки кружили вокруг меня, как пчелы, затягивая корсет так, что я перестала дышать. Я втянула живот, но они затянули еще сильнее.
- Полегче, девочки, - выдавила я. – Я не собираюсь рожать, я просто хочу дышать.
Они переглянулись и ослабили шнуровку, но не сильно. Я надела платье – нежно-голубое, с белыми кружевами, с длинными рукавами, с юбкой до пола. Красивое. Очень красивое. Я посмотрела в маленькое зеркало на стене и ахнула.
- Я выгляжу как принцесса, - сказала я. – Ну, или как героиня романа, которую скоро увезут в карете.
- Вы выглядите как гувернантка, - поправила Марфа Игнатьевна. – Что вполне неплохо.
А потом настал черед обуви. Я надела туфли – они были красивыми, из мягкой кожи, с маленьким каблуком. И почти сразу поняла, что это была ошибка. Мозоль на пятке появилась мгновенно, как по волшебству. Я попробовала сделать шаг – и зашипела.
- Неудобно? – поинтересовалась служанка.
- Как первый день в новой работе, - ответила я. – То есть очень.
Но я заставила себя улыбнуться и вышла. Волосы мне уложили в прическу – с пучком и локонами по бокам. Я выглядела на все сто лет, но, черт возьми, красиво.
Завтрак был в столовой для прислуги. На столе стояла миска с кашей. Овсяной. Жидкой, бледной, с комочками и без сахара.
Я села, пододвинула миску и с тоской вспомнила свой любимый утренний смузи. И круассаны. И вафельницы. И даже банальную кашу быстрого приготовления с ягодами.
- Вкусно, - сказала я и проглотила ложку.
Каша была пресной, как резина, но я была голодна, как медведь после зимы. Я съела все, до последней ложки, и почувствовала, как желудок, наконец, перестал урчать.
В девять я пошла к Анне.
Она сидела в своей комнате – опрятная, тихая, с книгой в руках, но без той скованности, что была вчера. Увидев меня, она улыбнулась.
- Вы красиво выглядите, Настасья Владимировна.
- Спасибо, - сказала я. – Это все корсет.
Она хихикнула.
Занятия начались. Анна показала мне книги – французская грамматика, ноты, альбом с рисунками. Я смотрела на все это и чувствовала себя самозванцем. Я понятия не имела, как учить ее французскому, потому что знала только «бонжур» и «мерси». Я не умела играть на фортепиано, потому что в моем мире был только плеер. Я не знала, как рисовать акварелью, потому что в моем мире был фотошоп.
Но я пыталась. Очень пыталась.
- Так, - сказала я, указывая на учебник французского. – Давай начнем с основ. «Бонжур» - это здравствуйте. А «мерси» - спасибо. А… ну, остальное я подзабыла.
Анна посмотрела на меня с недоумением.
- Вы хотите сказать, что не знаете французского?
- Я знаю, - соврала я. – Просто… волнуюсь. Мне нужно вспомнить.
Я открыла учебник и увидела текст. Сплошные неизвестные слова. Я сделала вид, что читаю, и выдала:
- Это… ну, это о погоде. Хорошая погода, да.
Анна заглянула в книгу.
- Настасья Владимировна, - сказала она тихо. – Здесь написано о политике.
Я замерла.
- А, точно. О политике. Я просто хотела проверить, внимательно ли ты слушаешь.
Она улыбнулась, но в глазах появилось сомнение. Дальше – больше. Живопись. Я показала ей репродукцию и сказала:
- Это… ну, это очень красиво. Мне нравится, как художник передал свет.
Анна посмотрела на меня:
- Это рисунок карандашом, Настасья Владимировна. Там нет света.
Я покраснела до корней волос.
Поэзия. Я прочитала ей стихотворение, которое, как мне казалось, было Пушкина. Оказалось – мой собственный перевод современного трека. Анна слушала с открытым ртом.
- Какая странная рифма, - сказала она. – Но красиво.
Я поняла, что дальше так не пойдет. Я не знаю ничего. Я не знаю ничего о 19 веке, кроме того, что видела в кино. И моя ложь раскроется в любую секунду.
К обеду я сдалась.
- Анна, - сказала я, опуская руки. – Я должна тебе признаться. Я ничего не понимаю. В музыке, в танцах, в живописи, в поэзии. Я не знаю французского. Я не умею играть на фортепиано. Я вообще не умею ничего, чему должна учить тебя.
Она посмотрела на меня с удивлением. Я ожидала гнева, обиды, слез, упрека. Вместо этого она сказала:
- Правда? А я думала, вы просто стесняетесь.
Я рассмеялась.
- Стесняюсь? Я не стесняюсь, я просто… ну, я не знаю. Но я хочу тебе помочь. Правда.
Анна вдруг встала, подошла к окну, задумалась, а потом резко повернулась ко мне.
- А вы умеете танцевать? – спросила она.
- Танцевать? Ну… вообще я танцую, - сказала я. – Но не кадриль и не менуэт. Я танцую… ну, как танцуют в моем… в общем, по-другому.
- Научите меня, - сказала она с горящими глазами. – Я хочу научиться чему-то новому, чему-то… не такому, как все.
Я удивилась. Это скромная девушка, которая боялась балов, вдруг захотела танцевать.
- Ты серьезно?
- Вполне, - ответила она, вставая. – Я не умею танцевать. Я всегда боюсь ошибиться. Но если ты научишь меня танцевать… и если мы будем танцевать вместе, - она замялась, - может, я перестану бояться.
Я улыбнулась. У меня в голове пронеслась мысль: «Она учит меня, а я – ее. Какая-то странная петля во времени».
- Ладно, - сказала я. – Давай. Но предупреждаю: это будет странно.
Я подошла к ней, взяла ее за руки и начала показывать. Мы танцевали – я показывала свои современные движения, что-то похожее на то, что я делала на вечеринках. Свободные, неловкие, но веселые. Анна сначала стеснялась, но потом расслабилась и начала повторять.
Мы кружились по комнате, смеялись, наступали друг другу на ноги, я виляла бедрами, как в клипах из нулевых, она пыталась повторять – и получалось нелепо, но безумно смешно.
- А теперь руки вверх! – крикнула я. – И ногами топать!
Мы топали, как стадо слонов. Пол дрожал.
И потом дверь открылась.
На пороге стоял князь Андрей Ростовский.
В полной тишине.
Мы с Анной застыли, как статуи, с поднятыми руками, с дурацкими улыбками на лицах.
Князь посмотрел на нас. Его взгляд прошелся по нашим растрепанным волосам, по раскрасневшимся лицам, по нашим безумным позам. Он был спокоен. Безумно спокоен. Как человек, который только что увидел, что его сестра танцует с гувернанткой так, будто они сошли с ума, и решил, что не будет показывать эмоций.
- Андрей! – выдохнула Анна и спрятала руки за спину.
Я тоже спрятала руки. Но было поздно.
Князь медленно перевел взгляд с Анны на меня. Я была красная, как вареный рак, с выбившейся прядью волос, с туфлями, которые натирали ноги, и с чувством, что я провалилась под землю.
- Настасья, - сказал он своим низким, ледяным голосом. – Я прошу оставить нас с сестрой наедине.
Я вылетела из комнаты.
Быстро. Молча. Не оглядываясь.
Я закрыла дверь и прислонилась к стене спиной. Сердце стучало, как бешеное. Глаза горели от стыда. Я только что, в платье гувернантки 19 века, танцевала перед князем дикий танец, достойный ночного клуба. Я трясла бедрами. Я трясла бедрами перед князем!
Я прикрыла глаза и прошептала:
- Настя, ну зачем? Зачем ты показала ей эти движения?
Где-то в коридоре послышался смех – кто-то из прислуги, наверное, видел все через щелочку. Или слышал топот. Я хотела провалиться сквозь землю. Или вернуться в 21 век. Прямо сейчас, не дожидаясь конца дня.
Но я стояла здесь, в коридоре особняка Ростовских, в шикарном платье и жутко неудобных туфлях, и краснела так, что могла бы освещать этим сиянием весь дом.
«Похоже, моя карьера гувернантки продлится ровно до конца этого дня», - подумала я.
Но из комнаты не доносилось криков. Только тихий голос князя и робкий ответ Анны. Я прислушалась – ничего не понятно. И от этого мне становилось только страшнее.
- Держись, Настя, - прошептала я. – Ты пережила падение в прошлое. Ты пережила кашу. Ты переживешь и это.
И я решила подождать.
Глава 6
Я стояла под дверью кабинета князя Андрея Ростовского и чувствовала себя школьницей, которую вызвали к директору за то, что она нарисовала усы на портрете великого деятеля. Только здесь директор был выше меня на голову, шире в плечах и смотрел так, будто я была личным оскорблением его родового достоинства.
Сердце колотилось где-то в горле. Ноги в неудобных туфлях уже натерли мозоли до кровавых пузырей, но боль в ногах была ничем по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Я сделала глубокий вдох, поправила платье (которое, как назло, перекрутилось во время танцев) и постучала.
- Войдите, - раздался голос из-за двери. Холодный, ровный, без единой эмоции.
Я вошла. Кабинет встретил меня тем же запахом старого дерева, воска и книжной пыли. Князь сидел за массивным столом, в кресле с высокой спинкой, и смотрел на меня поверх сложенных пальцев. Прямо как в прошлый раз. Только теперь в его взгляде не было даже капли любопытства – только сталь.
- Закройте дверь, - приказал он.
Я закрыла. И осталась стоять у входа, не решаясь подойти ближе.
- Садитесь, - кивнул он на стул.
Я села. Стул был жестким, и я снова заерзала, пытаясь найти удобное положение. Он смотрел на мои мучения с ледяным спокойствием, как смотрят на жука, который перевернулся на спину.
- Настасья Владимировна, - начал он. Голос – низкий, раскатистый, но при этом острый, как лезвие. – Я пригласил вас, чтобы обсудить ваше поведение.
Я сглотнула. В горле пересохло.
- Я… я могу объяснить.
- Объясните, - разрешил он, откинувшись на спинку кресла. – Я слушаю.
Я начала тараторить, как на экзамене, когда не знаешь билет:
- Я просто хотела развеселить Анну. Она такая тихая, такая зажатая, я подумала, что если она немного расслабится, если я покажу ей, что танцевать – это весело, а не страшно, то она…
- Вы показали ей неприличные движения, - перебил он. – Вы трясли бедрами, сударыня. В присутствии моей сестры. В моем доме. Вы наступали на подол платья, вы топали так, что со второго этажа слышно. – Он сделал паузу и добавил: - И вы не знаете французского.
Я замерла. Откуда он узнал? Неужели Анна рассказала? Или он подслушивал? Или просто сделал выводы.
- Я… я учусь, - выдавила я.
- Вы учитесь, - повторил он с такой иронией, что мне захотелось провалиться сквозь паркет. – Вы гувернантка, которая ничего не умеет. Которая не знает основ, которые должна преподавать. Вы обманули меня, Настасья Владимировна. Вы солгали, когда согласились на эту должность.

