
Полная версия:
Правила приличия нарушаются. Попаданка в 1837

Глава 1
Я жевала бутерброд. Самый обычный, с курицей и огурцом, из моей любимой кофейни напротив офиса. Снаружи – обычный московский июнь, серый и немного дождливый, но внутри пахло корицей и надеждой на то, что день пройдет без происшествий. Сидела за столиком у окна, листала ленту в телефоне и думала о том, что надо бы записаться к мастеру бровей.
Все было скучно, предсказуемо и идеально.
А потом я моргнула.
Я, правда, просто моргнула. Веко опустилось – и поднялось уже в другом месте. Бутерброд все еще был во рту, даже не перестала его жевать, но вместо столика из ламинированного ДСП передо мной был… булыжник. Ну, то есть мостовая. Серая, неровная, местами поросшая травой, и прямо под моими белыми кедами, которые почему-то стояли не на кафельном полу, а на этой самой мостовой.
Я перестала жевать.
Медленно подняла голову.
Вокруг были люди. Много людей. Они шли, ехали в каких-то повозках, и все – все! – были одеты так, будто сбежали со съемочной площадки исторического сериала. Платья до пола, чепчики, цилиндры, сюртуки, какие-то длинные юбки, которые волочились по этой же мостовой. И на меня смотрели. Все. С открытыми ртами, с таким выражением, какое бывает у людей, когда они видят пришельца.
Или девушку в желтой укороченной футболке, джинсах и белых кедах, с бутербродом в зубах и телефоном в руке.
Телефон. Судорожно сжала его – он был теплый, я только что писала в чат подруге. На экране – открытый диалог, последнее сообщение: «капец, убейте меня, этот проект сожрет мою душу». Отправлено – минуту назад. Подняла телефон к небу. Сети нет. Вообще никакой. Даже «Е» нет.
- Абзац, - сказала я. Изо рта выпал огрызок бутерброда.
Мужчина в цилиндре, который стоял ближе всех, сделал шаг назад. Его глаза были размером с те самые булыжники, на которых я стояла. Он крестился. Я смотрела на него, он – на меня. Перевела взгляд на свои кроссовки с серебряными вставками.
- Спокойно, - сказала ему, поднимая обе руки (в одной был телефон, в другой – недоеденный бутерброд). – Я просто… потерялась.
Он не ответил. Просто продолжал креститься и пятиться. За ним начали пятиться другие. Дамы в шляпах с широкими полями хватались за сердце, кавалеры замирали с тростями наперевес. Кто-то где-то позади охнул, и звук этот был похож на писк мыши.
Все это длилось секунд пять, но для меня – целую вечность. За это время я успела:
1) перестать дышать;
2) вспомнить, что я сегодня не нанесла консилер;
3) подумать, что, может быть, это какой-то массовый розыгрыш, потому что так не бывает;
4) понять, что так не бывает, но происходит прямо сейчас;
5) почувствовать, как подкатывает паника.
Зажмурилась. Открою – и все исчезнет. Вот будет стоять моя кофейня, за окном идет дождь, официант принесет счет, и я скажу ему, что у меня нет мелочи, и он раздраженно вздохнет. Открываю глаза.
Не исчезло. Все на месте: повозка, лошадь, которая фыркает в трех метрах. И запах – странный запах конюшни, пыли и еще чего-то уютно-древесного, как от старого комода.
Я вспомнила, что во рту все еще есть остатки бутерброда. Проглотила. Не помогло. Горло пересохло, в голове звенело, а в груди разливалось холодное и липкое, как варенье, которое упало на пол.
- Где я? – спросила вслух, обращаясь к ближайшей тумбе с цветами. Да, там была тумба, в углу, с горшком и геранью. Тумба не ответила.
Вместо этого раздался женский визг. Я обернулась – какая-то барышня в розовом платье смотрела на меня, зажимая рот ладонью в белой перчатке. Ее глаза метались между моими волосами (я сделала мелирование вчера), моими джинсами (их я купила буквально на прошлой неделе со скидкой пятьдесят процентов) и моими кедами (которые я мыла зубной щеткой позавчера). Она что-то говорила своей спутнице, и спутница тоже визжала.
- Да тихо вы! – крикнула я.
И тут поняла, что это была моя самая большая ошибка.
Потому что на меня обернулись все. Все, кто был на этой узкой улочке. Мужчины в мундирах, женщины с зонтиками, дети, которых тащили за руки, и даже лошади – мне показалось, что и лошади повернули головы в мою сторону. Наступила абсолютная тишина, нарушаемая только цокотом копыт вдалеке.
Сделала шаг назад. Кеды скрипнули по булыжнику. Сделала еще один. И тут нога подвернулась, я взмахнула телефоном и бутербродным огрызком, потеряла равновесие и плюхнулась прямо в лужу.
Да, была лужа. Июнь, начало месяца, уже наверное, прошли дожди. Вода теплая, но грязная, и моя желтая футболка теперь была мокрой и желто-коричневой. Телефон тоже, кажется, попал в воду. Я выхватила его из лужи, отряхнула – экран потух. Мой верный смартфон, с которым я прожила два года, который пережил падения и даже один раз тонул в унитазе, теперь не подавал признаков жизни.
- Только не сейчас, - прошептала я и нажала на кнопку включения.
Ничего.
Закрыла глаза и представила, что проснусь. Сейчас. Буду лежать в своей кровати, надену тапки, пойду делать кофе. Открываю глаза.
Нет. Все та же лужа, те же люди, только теперь они смотрели на меня с каким-то священным ужасом, как на визитную карточку Сатаны.
И в этот момент я поняла две вещи.
Первая: я не в Москве. И даже не на другой планете. Я в прошлом. Точно не знаю, в каком, но по одежде – явно до революции, может, даже до декабристов.
Вторая: у меня во рту все еще чувствовался вкус бутерброда с курицей, и он был последним, что связывало меня с моей прежней жизнью. Я не знала, куда идти, что делать, у меня не было денег, ни документов, ни даже нормальной одежды. Но я была жива. И, кажется, я только что стала главной достопримечательностью этой улочки.
Медленно поднялась на ноги. Джинсы намокли, кеды чавкали. Вытерла лицо футболкой – теперь на ней были разводы. Подняла голову, встретилась взглядом с самым высоким мужчиной в этой толпе, который стоял чуть поодаль, в черном сюртуке, с тростью, и смотрел на меня не с ужасом, а с ледяным любопытством.
Он был красив. До невозможности. Классический аристократ: высокий, темноволосый, с челюстью, которую мог бы вырезать скульптор, и с глазами цвета темного шоколада. Его взгляд проходил сквозь меня, сканируя, оценивая, и в нем не было ни капли страха – только холодное, почти снисходительное недоумение.
Он шагнул ко мне. Толпа расступилась. Подошел, остановился в двух метрах. Я смотрела на него снизу вверх (метр шестьдесят, да), и он сверху вниз – на мои кеды, на джинсы, на мокрую футболку.
- Вы, сударыня, - сказал он голосом, которым мог бы заморозить горячий чай, - либо безумны, либо явились из преисподней. И то и другое одинаково неприемлемо.
Хотела сказать что-то острое, в душе «сначала приведи себя в порядок, Ваше Высочество», но из горла вырвалось только:
- Кхм.
Потому что горло пересохло, а в голове стучало: «Это же самый настоящий князь. Холодный. Красивый, как грех».
- Я… - выдавила. – Я потерялась. Просто потерялась. И я не из преисподней, я из… ну… из Москвы.
Он приподнял бровь. Это было так величественно, что я почувствовала себя муравьем.
- Из Москвы? – переспросил он. – В таком наряде? Что в вашей руке? – он кивнул на мой мертвый телефон.
- Это… это навигатор, - соврала я. – Современный навигатор. Он сломался.
- Навигатор, - повторил он с таким выражением, будто я назвала его матом.
И тут я поняла, что он не верит ни единому моему слову. Но, с другой стороны, если бы мне в кофейню ввалилась девица в корсете и кринолине и сказала, что она из 19 века, я бы тоже не поверила.
Но он не отводил взгляда. Он смотрел на меня, и в его глазах – темных, глубоких, невозмутимых – не было ни жалости, ни помощи. Только вопрос. Один вопрос: «Что с тобой делать?»
И я поняла, что ответ на этот вопрос определит все.
Потому что вокруг ни души, кто бы сказал мне, где я, как выжить, как выбраться. Только этот мужчина, который, кажется, решал, вызвать ли полицию или просто дать мне умереть в этой луже.
- Князь, - сказал кто-то рядом, и я поняла, что они все его так называют. – Князь, прикажите схватить эту девицу! Она явно нечистая!
Повернулась к говорившему – толстый мужчина в сюртуке, с бакенбардами, смотрел на меня с отвращением.
Князь медленно перевел взгляд с меня на него.
- Нечистая? – спросил он. – Она просто мокрая и глупая. Нечистое чаще всего бывает умнее.
Я не поняла, оскорбил он меня или защитил. Но что-то в его голосе подсказывало, что он не собирается отдавать меня толпе.
Он повернулся ко мне, чуть наклонился (я увидела его карие глаза вблизи, и они были такими же ледяными, как голос), и сказал:
- Вставайте. Вы не сможете здесь оставаться. Я не знаю, кто вы и откуда, но я не люблю, когда на моей улице проходят спектакли.
И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошел.
Стояла и смотрела ему вслед. Мои кеды хлюпали, джинсы липли к ногам, и, кажется, я впервые в жизни была настолько растеряна. Но ноги сами пошли за ним. Потому что он был единственным, кто не кричал, не крестился и не визжал. И он, этот высокий, холодный, непроницаемый мужчина, только что спас меня от линчевания. За что, я пока не знала.
Но я шла. И думала о том, что надо было доесть бутерброд. И что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». И «после» началось с лужи, кед и князя, который даже не улыбнулся. Но когда догоняла его, мне показалось, что он чуть прибавил шаг, чтобы я не отставала. Или мне просто показалось.
Показалось, наверное.
Глава 2
Карета. Черт возьми, я сижу в настоящей карете. Запряженной двумя лошадьми. С кучером на облучке. И напротив меня сидит князь Андрей Ростовский, который смотрит в окно так, будто я – пустое место. Или, что еще обиднее, будто я – неудобный багаж, который он вынужден везти, потому что жаба задушила выбросить.
Я ущипнула себя за руку. Больно. Черт.
- Это сон, - сказала я шепотом. – Я сплю. Я сейчас проснусь. Вот проснусь и пойду на работу. Надену нормальную одежду, не эту мокрую… - я посмотрела на себя: желтая футболка с разводами, джинсы, которые все еще влажные, и кеды, которые при каждом движении издавали противный хлюпающий звук. Хлюп-хлюп. Прямо в лицо князю.
Он даже не моргнул.
Катера покачивалась, колеса стучали по булыжникам. Я попыталась выглянуть в окно – оно было маленьким, застекленным, но снаружи открывался вид, от которого у меня захватывало дух. И не в хорошем смысле.
Поля. Бесконечные зеленые поля, уходящие за горизонт. Кое-где – деревни, маленькие, деревянные, с покосившимися заборами и дымом труб. Крестьяне в лаптях и рубахах махали нам вслед, но князь не обращал внимания. Он сидел на своем месте, с прямой спиной, в черном сюртуке, с тростью между ног, и смотрел на проплывающие березы.
Я попыталась представить, как это выглядит со стороны: он – аристократ, я – мокрая попаданка. Я – как сбежавший клоун из цирка, прилипший к дорогой карете.
- Вы спите? – спросила я, потому что молчание давило на уши.
Он медленно повернул голову. Взгляд – как лед.
- Нет. – И снова уставился в окно.
- Ну вы хоть скажите, куда мы едем?
- Ко мне.
Все. Больше ни слова.
Я вздохнула. Поджала ноги под себя (кеды хлюпнули). Подумала, что, наверное, надо вести себя прилично, но я понятия не имела, как здесь сидят. Спина прямая? Ноги вместе? А нельзя локти на колени? Я так и сделала – локти на колени, подбородок на руки. Князь скосил на меня взгляд, и его бровь чуть дернулась. Прямо как в прошлый раз. Эта одна бровь говорила больше, чем десять слов.
Он отвернулся. Я снова уставилась в окно.
Природа была прекрасной. Честно. Березовые рощи, дубы, высокие травы, которые колыхались от ветра. Пахло сеном, землей и еще чем-то удивительно знакомым – может, медом. Или яблоками. Вдали виднелась река, блестящая на солнце, а над ней кружили птицы. Все это было таким… настоящим. Слишком настоящим для сна.
Я потерла глаза. Нет, не исчезло.
- Послушайте, - сказала я. – Я серьезно. Я не из преисподней. Я из двадцать первого века. Из Москвы. Я работаю в офисе, я пью латте с кокосовым молоком, я смотрю турецкие сериалы и хожу на йогу. Я не знаю, как я здесь очутилась. Честно.
Князь медленно повернулся ко мне. Его глаза были спокойными, но в них читалось что-то вроде легкого любопытства.
- Двадцать первый век, - повторил он с той же интонацией, с которой говорят психиатры.
- Да.
- И что там, в вашем двадцать первом веке?
Я растерялась.
- Ну… машины. Самолеты. Интернет. Телефоны, - я показала на свой мертвый смартфон. – Гугл. Тик Ток. Вот это все.
Он молча смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала чувствовать себя идиоткой. А потом он произнес:
- Так и есть. Безумие.
И снова уставился в окно.
- Слушайте, - взорвалась я. – Я не безумна! Я просто… ну, я просто попала не туда. Это все случайность.
- Случайность, - повторил он. – И где же ваш… гугл сейчас?
- Ну, он, - я ткнула пальцем в телефон, - не работает. Потому что сетей нет.
- Сетей, - повторил он с легкой усмешкой.
Я не поняла – издевается он или забавляется. Но, кажется, он просто проверял меня.
Я замолчала, понимая, что любое мое слово только усугубляет. Я была для него сумасшедшей девицей в мокрой одежде, которая несет какую-то чушь про будущее. И он, этот каменный князь, скорее всего, думал о том, как бы поскорее от меня избавиться.
Но мы все ехали.
Я снова выглянула в окно. Теперь мы проезжали мимо леса – сосны, высокие, прямые, пахло хвоей. Где-то вдалеке мелькнула деревушка, и люди, которые там работали, останавливались и смотрели вслед карете. Я помахала им рукой. Они не ответили. Наверное, думали, что я какая-то странная барышня, которую везут в психушку.
«Так и есть», - подумала я.
Прошло, наверное, минут двадцать. Или час. Я потеряла счет времени. Карета поехала быстрее, дорога стала ровнее, и вскоре мы выехали на широкую аллею, обсаженную старыми липами. Липы цвели – пахло медом, и я почти почувствовала себя нормально. Почти.
А потом я увидела его.
Особняк.
Огромный. Каменный. Трехэтажный. С колоннами у входа и с такой лепниной, что глаза разбегались. Белый, с серыми оттенками, с большими окнами, с балконами и какой0то башенкой справа. Я прижалась носом к стеклу и прошептала: «Ничего себе».
Это был не просто дом. Это был дворец. Ну, почти. Вокруг сновали люди – слуги, рабочие, прислуга, все в одеждах тех времен: женщины в длинных платьях и передниках, мужчины в сюртуках и жилетках. Кто-то нес ведра, кто-то чистил дорожку, кто-то разговаривал с кучером. И все, абсолютно все, повернулись на звук кареты.
Я выпрямилась, поправила (безуспешно) свою мокрую футболку и вдруг поняла, что сейчас я выйду из кареты, и все эти люди увидят меня в моем ужасном виде. И их взгляды – те же, что и на улице, - любопытные, испуганные, недоуменные.
Карета остановилась.
- Выходите, - сказал князь.
Я подчинилась. Ноги подкашивались, джинсы все еще были мокрыми, а кеды, казалось, приклеились к полу. Я вышла, оступилась и чуть не упала на ступеньку – кто-то из слуг подхватил меня под локоть. Я взглянула на него – молодой парень, лет двадцати, с удивленным лицом, смотрел на мои кеды так, будто это были живые змеи.
- Спасибо, - сказала я, отряхиваясь.
Парень отшатнулся, как от огня.
Князь вышел следом, поправил сюртук и обратился к ближайшему слуге:
- Проводите эту… девушку в комнату прислуги. Дайте ей сухую одежду. Через час приведите ее ко мне в кабинет.
Он развернулся и ушел в особняк, даже не оглянувшись.
Я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя себя как турист, который случайно попал в Версаль. Дверь за ним закрылась, и я осталась она посреди двора с десятью парами глаз, которые меня изучали.
- Эм… - сказала я. – Привет.
Они не ответили.
Меня подхватили под руки две женщины в платьях, отвели в боковую дверь и завели внутрь. Я шла по коридору, и все вокруг казалось мне декорацией к фильму – высокие потолки, лепнина, канделябры, картины в тяжелых рамах. Пахло воском, деревом и, кажется, старыми книгами.
Комната прислуги оказалась маленькой, но уютной. С кроватью, столом и шкафом. Мне дали платье – серое, простое, длинное, и пришлось натягивать его поверх джинсов, потому что я не знала, как тут одеваются. И кеды я не сняла – потому что без них я чувствовала себя голой.
Через час меня позвали.
- Князь ждет, - сказала та же женщина.
Я вышла в коридор, поднялась по широкой лестнице, мимо портретов, мимо огромных окон с занавесками, мимо слуг, которые шарахались от меня, как от чумной. Я чувствовала себя инопланетянкой, которую ведут на допрос.
Кабинет был на втором этаже. Дверь открылась, и я вошла.
Князь сидел за огромным письменным столом из темного дерева. На столе – чернильница, перо, бумаги. Стены увешаны книгами – от пола до потолка, сотни, тысячи, пахло кожей и временем. За спиной князя – большое окно, свет льется на него, делая его силуэт почти ангельским, хотя выражение лица было дьявольским.
Он поднял глаза.
- Садитесь, - сказал он, указывая на стул напротив.
Я села. Стул был тяжелым, неудобным, и я начала ерзать.
- Значит, Настасья Зарецкая, - прочитал он с листка. – Гувернантка.
- Я не… - начала я, но он поднял ладонь, и я замолчала.
- Вы явились неизвестно откуда, в неприличной одежде, с непонятным прибором, говорите странные вещи и не знаете даже, как правильно сидеть. – Он посмотрел на мою позу (я сидела на краешке, скрестив ноги, потому что платье задралось, но это была единственная поза, в которой я была не совсем нелепой).
Он вздохнул. Глубоко. Так, будто я была личной проблемой государства.
- У меня есть младшая сестра, Анна. Ей пятнадцать. Ей нужна гувернантка. Моя предыдущая сбежала на прошлой неделе.
Я сглотнула.
- Я не… я не умею учить, - сказала я. – Я ничему не учу.
- Вы умеете говорить? – спросил он с легкой иронией.
- Умею.
- Тогда вы подходите, - отрезал он. – Вы поселитесь здесь. Будете учить ее французскому, музыке и этикету. Я заплачу вам. Еду и кров – бесплатно.
Я хотела возразить. Сказать, что я – не та, кого они ищут. Что я хочу домой. Что мне надо вернуться в 21 век. Но слова застряли в горле. Потому что я смотрела в его карие глаза, холодные, непроницаемые, и понимала: он не поверит. Он вообще ничему не верит, кроме того, что видит. А видит он мокрую девицу в кедах, которая, если повезет, не умрет с голоду на первой же неделе.
- Хорошо, - сказала я. – Я согласна.
Он кивнул, как будто так и знал, и вернулся к своим бумагам.
Я вышла из кабинета и прислонилась к стене. Голова шла кругом. Но я поняла одну вещь: это не сон. И я только что стала гувернанткой. В 1837 году. Для сестры князя, который не верит ни в черта, ни в попаданок.
И мне казалось, что я стою на пороге чего-то очень большого, очень странного и, возможно, очень смешного.
«Ну, Настя, - сказала я себе. – Ты всегда хотела приключений. Теперь ты их получила. По самые уши».
Потом я опустила голову и увидела свои кеды, выглядывающие из-под подола серого платья. Они были смешными. Мокрыми. И такими родными, что я чуть не заплакала.
- Держись, - прошептала я. – Ты справишься.
И я пошла вниз, чтобы начать новую жизнь, в которой у меня была только одна цель – выжить. И, если повезет, меня вскоре перебросит обратно в 21 век.
Глава 3
Я стояла в коридоре второго этажа, прислонившись спиной к холодной стене, и пыталась осознать: я – гувернантка. В 1837 году. У меня есть работа, крыша над головой и, судя по всему, перспектива не умереть с голоду в ближайшие сутки. Звучит, как успех, если не считать, что я понятия не имею, что здесь едят, как спят и где вообще находится туалет.
- Сударыня, извольте следовать за мной.
Я вздрогнула. Передо мной стояла женщина – высокая, сухая, с седыми волосами, собранными в строгий пучок. Одета в темно-коричневое платье, белый передник, на лице – выражение человека, который видел все и уже ничего не боится. В руках – связка ключей, позвякивает при каждом движении. Экономка. Точнее, старшая прислуга. Я сразу поняла: она здесь главная, а князь – так, для галочки.
- Я – Марфа Игнатьевна, - представилась она. Голос сухой, как сухарь, но без злобы. – Буду вводить вас в курс дела. Прошу за мной.
- Марфа Игнатьевна, очень приятно, - сказала я и шагнула за ней.
Кеды предательски хлюпнули, и она бросила взгляд на мои ноги. Один взгляд – и все понятно без слов: «Это что за безобразие?» Но она промолчала. Профессионал.
Мы начали обход. Особняк был огромным. Я уже поняла, когда заходила, но теперь, когда меня вели по коридорам, я чувствовала себя мышкой в лабиринте. Высокие потолки, лепнина, паркет, натертый до блеска, огромные портреты в тяжелых рамах – предки князя смотрели на меня с одинаковым выражением «А это еще кто?».
- Это парадная лестница, - говорила Марфа Игнатьевна, показывая на широкую мраморную лестницу. – Но ней ходят гости и хозяева. Вам надлежит пользоваться черной лестницей, она в конце коридора.
Я послушно кивнула. «Черная лестница», - записала я в мозгу. Звучит как что-то из фильма про Золушку.
- Вам, как гувернантке, не положено появляться в парадных залах без приглашения, - продолжала она. – Обедаете вы с детьми или отдельно, в комнате прислуги.
- Поняла, - сказала я. – А если я захочу есть вне расписания?
Она остановилась и посмотрела на меня с легким ужасом, как будто я предложила переночевать на кладбище.
- Вне расписания? – переспросила она. – У нас все по расписанию. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в семь. Перекусы не предусмотрены.
Я вздохнула. Прощай, мой любимый снекинг перед телевизором. Прощай, ночной доширак.
Мы пошли дальше. Марфа Игнатьевна показывала мне гостиные, библиотеку, малую столовую, большую столовую, бальную залу (для балов, логично), будуар княгини (которой уже нет) и еще кучу комнат, названия которых я не запомнила. В голове вертелось: «Спальня, гостиная, спальня, еще спальня, кабинет, опять спальня…»
- Это комната Анны Петровны, вашей воспитанницы, - сказала она, останавливаясь у двери. – Вы будете жить в соседней, через стену.
Я заглянула в щелочку. Комната была светлой, с большим окном, белыми занавесками, кроватью с балдахином, письменным столом и шкафом. И везде – книги. Много книг. На полу, на столе, на подоконнике. Книги были повсюду, как в моей комнате в общаге, только вместо журналов мод тут были тома в кожаных переплетах.
- Она много читает? – спросила я.
- Читает все, что находит, - Марфа Игнатьевна вздохнула. – Она у нас тихая. Слишком тихая. Брат пытался ее разговорить, но она ему не поддается. Совсем не похожа на него, и, слава богу.
Я хотела спросить, почему «слава богу», но промолчала. Потом мы спустились на первый этаж, и Марфа Игнатьевна начала рассказывать о распорядке дня. Это было похоже на расписание в армии.
- Подъем в шесть утра, - начала я. – Умыться, одеться, причесаться. Завтрак в восемь. С девяти до двенадцати – занятия с Анной Петровной. Затем обед в час. С двух до четырех – прогулка или рукоделие. С четырех до шести – снова занятия. В семь – ужин. В девять – отход ко сну.
Я стояла с открытым ртом.
- Подъем в шесть? – переспросила я. – А можно попозже?
Марфа Игнатьевна посмотрела на меня с легкой жалостью, смешанной с недоумением:
- Барышня, вы что, привыкли вставать в полдень?
- Нет, - соврала я. – Я просто… ну, у меня режим сбился.
Она вздохнула, как будто я была ребенком, который не понимает очевидных вещей, и мы пошли на кухню. На кухне было жарко, шумно и пахло так, что у меня потекли слюни. Что-то томилось в печи, что-то жарилось на сковороде, и повар, толстый мужчина в белом колпаке, мелькал между столами.
- Это Прокофий, - представила его Марфа Игнатьевна. – Он у нас главный по еде. Сегодня на обед: суп из щавеля с яйцом, жаркое из телятины с картофелем, пирожки с капустой и кисель.
Я сглотнула. Суп, жаркое, пирожки – звучит божественно. Правда, я понятия не имела, что такое кисель, но звучало как что-то старое и, возможно, безвкусное.

