Пока Бог спит. Тот, кто умер вчера

Лия помогла ей застегнуть непокорную верхнюю пуговицу. В школу она не собиралась.

После ухода матери Лия вынула лист из-под синей открытки. Семьям назначенных погибших служба утешения присылала такие бумаги с талонами на еду и добрыми словами незнакомцев. Под скрепкой вчера обнаружилась узкая полоска — «предварительная запись памяти»: ЛИЯ, дочь Майры, проживание 3-ОБ-47.

Другие строки она прочла не сразу. «Согласование семейного контура», «приоритетная защита несовершеннолетней», «подготовка свидетелей». В графе повода значилась не смерть Каэля, а слово, которое обычно употребляли, когда в доме переставали чинить сломанную вещь: «изъятие».

Её имя стояло и там, где обещали заботу, и там, где велели что-то приготовить заранее. Лия провела ногтем по буквам; обычная краска, не след руки, исправившей ошибку.

За столом Каэль спал, положив голову на локоть. На костяшках его пальцев засохла кровь. Однажды он выломал дверь в кладовую, когда она застряла внутри, хотя ключ висел в коридоре на гвозде. Дверь после этого чинить пришлось обоим. Если показать ему лист сейчас, он побежит к наставнику и назовёт все три имени за стойкой. Она не знала даже, о чём его спрашивать.

На обороте рисунка Лия записала номер и метку семейного контура. Ниже разглядела: «Контур-основание: СБ-12 / прежний маршрут». Рядом соскоблили с бумаги прямоугольник адреса. Она поднесла к свету соседний лист со следом сгиба и различила последние буквы: «...рег».

Старую почтовую щель в Обруче закрыли, когда ей было восемь. Но письма иногда по ошибке отправляли туда и сейчас; служители вынимали их раз в неделю. Лия знала это, потому что однажды послала письмо нарисованному синему небу, а через четыре дня оно оказалось у неё под дверью с припиской «неполный адрес». Она тогда страшно обиделась на почту: могла бы хотя бы дождаться, пока небо ответит.

На выходе из подъезда Сота поймала её с мешком горячих лепёшек.

— Для героя, — сказала Сота. — Тебе одну сейчас. Не надо приносить ему мою лепёшку так, будто ты сама готовила, я почерк на тесте узнаю.

— Я ничего ему не собиралась приносить. Он спит.

— Значит, две возьми. Разогреть после сна он умеет или дождётся, пока мать придёт? Вчера руку разбил, сегодня уверяет, что ест только левой.

Лия взяла две. Сота задержала мешок, не давая ей сразу уйти.

— Ты опять к своему художнику? Тот парень, что учит рисовать крыши, разве не на нижней площади?

— В школу. Верну библиотечную книгу.

— У семей после аварии выходной. Мне дети сказали, в школе даже преподавателей нет, одни любопытные люди у ворот стоят.

— В библиотеке книги сидят на месте. Я узнаю хотя бы одного знакомого.

Сота разглядела пустую руку, в которой никакой книги не было. Она могла окликнуть Майру, пока та ещё не ушла далеко; вместо этого завязала мешок крепче.

— Вернёшься — загляни. Я пирога отрезала Яреку в лечебницу. Одной мне туда тащить неловко, он после вчерашнего считает, будто я ему полсмены должна.

Лия согласилась неопределённым кивком. Сегодня вечером она очень хотела бы принести Яреку пирог сама. Через два квартала Лия встретила мальчишек, нарисовавших углём на стене Каэля с огромными плечами и поезд размером с кошку. Художник явно никогда не видел брата без рубашки: плечи он сделал в три раза шире, чем тот мог пронести в дверях. Зато подпись получилась хорошая: «ТОТ, КОТОРЫЙ НЕ ПОШЁЛ». Кто-то уже принёс венок и в сердцах бросил его под стеной.

У почтового двора стояли только две живые очереди: за посылками и за справкой о смене имени. К старой щели никто не подходил. Она сохранилась в каменном боку здания, между новым щитом расписания и лестницей для грузчиков. В щели темнели старые конверты, закрученные от влажного ветра. Сверху их удерживала медная решётка.

Лия встала так, чтобы прохожие прикрывали её от окон, достала карандаш и попыталась сдвинуть верхний конверт. Решётка была слишком глубока. Рядом возникла тень.

— В новую щель, — сказала женщина в почтовом фартуке. — Мы тут из упрямства оставили старую, а люди всё ещё уверены, что за ней кто-то сидит.

Она держала пустой ящик на бедре и смотрела на руки Лии, а не на лицо.

— Мне не письмо отправить.

— А я ни разу ещё не видела, чтобы за письмом приходили с карандашом. Скорее всего, опять хотят вытащить чужое.

Женщина протянула ладонь. Лия подумала, что сейчас у неё заберут карандаш, но та показала кусок красной краски на пальце.

— Печать с вечера мокрая. Мне тоже сказали, что высохла. Дверцу снизу не трогай. По рукам узнают даже в темноте.

— Вы возвращаете письма с неправильным адресом? Мне однажды вернули моё. На небо.

— На небо? — Женщина наконец посмотрела ей в лицо. — С нашей смены? Я бы не вернула. Поставила бы «ждём уточнения» и отложила до зимы. Не всегда же у человека есть куда писать.

Лия неожиданно вспомнила, как сердилась из-за того конверта. Ей хотелось спросить, где женщина прятала бы письмо всю зиму, но название маршрута давило из кармана, где лежала его копия.

— СБ-12, — сказала она. — Мне нужен старый адрес, от которого осталось только «...рег». Там мог жить тот, кому я пишу.

Почтальонша не стала спрашивать кому. Посмотрела через плечо на два окна нового приёма. Там шелестели карточки и смеялись над потерявшимся сапогом.

— Яна меня зовут. Сегодня мне велели списанные маршруты в топку отнести, хотя вчера они стояли спокойно и никому не мешали. Сама я не помню такого круга. Видишь, да? Не помню — и всё равно нехорошо мне, когда бумагу жгут раньше, чем её прочли. Пойдём, только не отставай. Меня на работе и без тебя есть за что отчитывать.

Она подняла ящик и пошла в сортировочный двор. Лия поспешила за ней.

За новой почтой женщина в рукавицах доставала из стальной сумки письма, и на пальцах оставалась бумажная пыль. У стены висела карта улиц с вывеской «МАРШРУТЫ В РАБОТЕ». Из-под неё торчала старая карта другого цвета; по краю Лия различила железную ветку, упиравшуюся в пустое место.

— Яна, — окликнул почтальоншу человек у двери. — Списанные полки уже ждут.

— Я найду грузчика, — отозвалась она и, повернувшись к Лии, проговорила совсем тихо: — Не трогай карточки с верхнего ряда. На них свежая метка. То, что снизу, всё равно сегодня сожгут.

Яна ушла. Лия осталась посреди двора, держа мешок с лепёшками, и не могла решить, доверять ли человеку, который пригласил её внутрь и ушёл без дальнейших объяснений.

Она доверилась не Яне, а свежей метке. На двух верхних полках действительно стояли крохотные серые черточки новой краской. Нижняя была под углом и тянула запах старой пыли. Лия выдвинула картотечный ящик ровно настолько, чтобы заглянуть. На торце карточек значилось СБ-11. Следующий ящик — СБ-12.

Она успела открыть его, когда кто-то покашлял за спиной.

Человек в серой шапке держал под мышкой свернутую схему моста. Вчера он стоял возле старой щели, когда Лия шла встречать брата. Вблизи она разглядела тонкий рубец на подбородке и то, как его глаза немедленно нашли на ящике номер.

— Ты открытку повесила? — спросил он.

От неожиданности Лия не успела спрятать руку за спину. Он отдал ей открытку у старой щели; вчера она снова заметила его там. Получалось, он возвращался.

— Повесила. Ещё одну сама нарисовала.

— Я боялся, она порвалась по сгибу. Бумага старая.

Он сдвинул карту под локтем и протянул руку к ящику. Лия отодвинулась так, чтобы он не мог заглянуть за её плечо. На внутренней стороне, под металлическим ушком, кто-то карандашом написал «Северный берег». Она вспомнила единственное уцелевшее слово на обороте открытки: «берег»; название будто дописали здесь чужой рукой.

— Я ищу адрес тётки, — сказала она.

— На списанном маршруте? Тогда тётке, должно быть, много лет. Лия, я надеялся, ты оставишь себе картинку, а не станешь искать то место. Сегодня старые карточки уничтожают. Уходи сейчас — и, если кто-нибудь спросит, я скажу, что мы говорили про рисунок.

Он знал её имя. Она не называла его даже тогда, у старой щели.

— Почему вы знаете, кто моя мать? — спросила она. — И почему тогда дали мне открытку, если место нельзя искать?

Он отвёл взгляд к двери. Во дворе послышались стук колёс и оклик Яны. Мужчина поправил сложенную карту, не ответив ни на один вопрос.

Лия выдернула из ящика лист, служивший прокладкой между связками. На нём отпечатались прежние названия от долгого давления. Мужчина шагнул к ней, увидел, что это не карточка, и всё равно потянулся за листом. Она опрокинула мешок ему под ноги; обжигающие лепёшки посыпались на камень. Пока он подбирал ногу, Лия пролезла под столом сортировки и побежала между двумя рядами полок.

— Лия, я правда не хотел тебя пугать!

Может, и не хотел. Лия слышала, как он всё равно бросился за ней. За дверью сортировочной комнаты оказалась грузовая лестница. Лия взлетела наверх, споткнулась о край своего плаща и едва не выпустила бумагу. Голоса шли снизу. Она увидела связку почтовых канатов, перекинутых через двор к башенке сигнального поста; там не было перехода, только обслуживающий мостик. У брата на работе таких дорожек была сотня. Ей хватило ума не пытаться повторять его подвиги.

Она выбрала дверь с надписью «ДЕТСКАЯ МАСТЕРСКАЯ», которую заметила с улицы ещё утром, и вошла в комнату с длинным столом и запахом клея. Десяток детей вырезали из картона рыб и листья, которых никто здесь никогда не видел. Учительница ходила между ними и запрещала украшать небо серебряной краской: небо на выданном образце должно было быть серым.

— Я опоздала, — сказала Лия, садясь на свободный стул.

— Мы уже начали кита, — сообщила девочка напротив. — Ты можешь сделать хвост. У меня не вышло: похож на две лопаты.

— Дашь ножницы?

Девочка придвинула ножницы тупыми концами вперёд, как делала учительница. Лия вырезала плавник, потом второй. Перед каждым движением ей чудилось, что за дверью слышны шаги. Чтобы не смотреть туда, она спросила, зачем киту красный глаз. Собеседница ответила, что серого не было в красках, а без глаза он всё время плыл не туда. Лия нашла в баночке яркую синь и раскрасила половину спины.

Через минуту вошёл человек в шапке. Лия подняла перед собой картонного кита. Мужчина прошёл взглядом по детям. Учительница остановила его на пороге.

— У нас занятие до полудня. Раньше детей забирают только матери. Если вам нужен кто-то из группы, назовите его по имени и подождите со мной снаружи, пока дети закончат.

— Это служебное дело. Девочка может выйти на минуту.

— Пусть выйдет после занятия. Мне потом объяснять её матери, почему она пошла с незнакомым человеком. И вашим знаком я ей вместо объяснения не помашу.

Мужчина задержался у порога, но спорить при детях не стал. Когда дверь закрылась, девочка напротив придвинула Лие кусочек красного картона.

— Вот. Если у твоего будет хвост, мой не станет так ужасно выделяться. Только синих настоящих китов не бывает, да?

— Я не знаю, — сказала Лия. — Поэтому нарисовала.

Когда занятие закончилось, Лия вышла с толпой детей и новеньким китом. Внизу Яна чистила щёткой пустую тележку. Они встретились глазами. Почтальонша увидела синего кита, бумагу, сложенную в рукаве, и не остановила её. Из нескольких рассыпанных лепёшек одну Яна подняла и теперь ела сама. Лия решила считать это платой за экскурсию.

В школьной библиотеке Лия положила на стол прокладку из почтового ящика. Бумага была такой тонкой, что сквозь неё проступало дерево. Она провела боком карандаша по вдавленным линиям: появилась улица, дом, затем что-то похожее на «Северный берег».

Под карандашом проступил адрес: Северный берег, улица Бондарей, дом 47. На обороте листа отпечаталась более свежая запись: «3-ОБ-47 / семейный контур / предварительная запись». Северного берега на нынешних картах не было. Лия снова прочла номер их дома — сорок семь — и посмотрела на старую открытку.

Она разгладила лист. Надо было показать всё Каэлю. Он наверняка повёл бы её к взрослым — к Галлу, к Майре, может, прямо к наставнику, — и за это она на него даже не обиделась бы. Только мужчина в шапке знал, где она живёт. Теперь он знал и о найденной бумаге.

Лия разрезала прокладку по слабому сгибу. Половину с названием поселения и номером маршрута вложила под синюю открытку между страницами учебника. Другую, с улицей и домом, спрятала в подгиб плаща. Брату она отдаст один кусок; со вторым придётся вернуться самой. Лия сразу представила, что он скажет, и захотела спрятать оба. Вместо этого написала время пересмены на открытке: до вечера ещё можно было передумать.

Вчера он велел ей не ходить по городу одной. Вечером она расскажет, почему не послушалась. До вечера она всё ещё рассчитывала найти слова.

Из библиотечного ящика записки уходили к рабочим сменам вместе с ремонтными нарядами. Лия написала: «Приходи на внешний пролёт после звона. Не домой. У меня есть кое-что про нас. Л.». Приписала: «Я в порядке. Не зови маму». Последние слова вдруг показались такими, после которых взрослые немедленно зовут маму. Бумага уже упала в щель.

Лия посмотрела на часы над выдачей книг. До пересмены оставалось почти три часа. Она могла вернуться домой и ждать, пока Каэль прочтёт записку. Выйдя из библиотеки, она увидела напротив того самого мужчину. Он стоял у лавки продавца очков и делал вид, будто выбирает оправу. Они оба поняли, что другой его заметил.

Лия не пошла домой. У почты Яна ругалась с колесом тележки, а мужчина в шапке следил за обеими. Лия громко объявила, что возвращает почтальонше недоеденную лепёшку. Заворачивая хлеб, подсунула перерисованную строку: «Северный берег. Бондарей, 47. 3-ОБ-47 / семейный контур». Исходные клочки остались в учебнике и под подкладкой.

— Брат с моста зайдёт, если я опоздаю. Передай ему мою еду, ладно? Он делает вид, что не голоден, когда волнуется.

Яна посмотрела через улицу на серую шапку. Её рука задержалась на свёртке.

— За лепёшки у нас теперь почтовый сбор? — спросила она. — Ладно. Имя братово напиши, а то я всех мостовых героев в лицо знаю хуже, чем они считают.

Лия вывела на чистой стороне обёртки: «Каэлю». Мужчина всё ещё стоял у очков. Она отдала хлеб Яне и побежала к площади, будто совершила самую глупую бытовую покупку за день. Было страшно, что бумага просветит сквозь обёртку; зато теперь её можно было отобрать у Лии, не отобрав всего.

Он не приблизился. Лия не пошла к дому.

Эйра держала дверь отцовской кладовки открытой коленом, чтобы лампа в коридоре освещала нижнюю полку. Отец уверял, что фотографии семьи лежат в верхней коробке. В верхней были приглашения на его свадьбу, старые перчатки и даже квитанция за двадцать восемь тарелок, ни одной фотографии. В нижней коробке, между зимними ботинками, нашлась металлическая рамка с выцветшей карточкой. На ней стояли девять человек перед домом с резными балконами.

Эйра различила себя, ещё ребёнка, по криво подстриженной чёлке. Отец стоял за её плечом, смеялся. Справа от него на снимке оставалось свободное место. Там фотографическая бумага была светлее. Рамку подрезали позже. Линия ножниц дрогнула возле отцовского плеча и выправилась к нижнему углу.

— Ты опять на нижней полке? — спросил отец за спиной. — Там ботинки, Эйра. Я шесть лет прошу тебя не искать семейную историю в ботинках.

Она не услышала, как он вошёл, и чуть не уронила рамку. Отец принёс два стакана горячего ягодного питья. Один поставил ей на полку с обувью, не особенно заботясь о порядке, который сам только что защищал.

— Ты сказал, снимки дома в верхней коробке.

— Они там были. Я переставил, когда крыша подтекала. Знаю, знаю, если вещь переложил отец, её уже никто не найдёт.

На фотографии отец смеялся, прищурив один глаз. В последнее время он редко смеялся, когда Эйра приходила с вопросами. Она протянула ему рамку, закрыв ладонью вырезанный край.

— Смотри на балкон. Ты говорил, у нас никогда не было дома с таким. А тут я стою на пороге. Видишь, как плохо меня тогда подстригли? Это твоя работа, я ещё неделю злилась.

— Не злилась. Сказала, что похожа на настоящего следопыта, и неделю скакала по крышам сараев.

— Значит, ты помнишь день. Где этот дом?

Отец выпил из своего стакана, хотя ягодный настой ещё обжигал. Эйра поняла: готовится отвечать ей так же, как вчера и неделю назад. Она не хотела слушать ту же историю. Но не стала отнимать у него время, необходимое, чтобы заговорить.

— Дом твоей тётки. С балконом, это верно. Она пускала тебя кормить птиц, а потом ругала меня, что ты уронила крошки на бельё. — Он снова посмотрел на карточку. — На прядильной улице, возле больших горнов.

— Та улица на снимке с другой стороны. Папа, я там работала. Горны были бы у нас за спиной. И дата здесь не та, когда, по твоим словам, мы жили рядом с ней.

— Твоя тётка умерла, когда ты была маленькой. Я могу ошибиться домом. Я бы хотел, чтобы ты вспомнила, как она смеялась, а ты всё проверяешь, к какой стене прибили балкон.

Он сказал это без упрёка в голосе. Оттого Эйра наконец почувствовала упрёк. Ей действительно хотелось найти ошибку, и она не знала, станет ли ей легче, если ошибка окажется большой.

— Я хочу вспомнить и её, — сказала она. — Ты вчера говорил, что она умерла до моего рождения. Сегодня помнишь, как я кормила у неё птиц.

Отец поставил стакан. В стекле осталась яркая красная полоса.

— Разве я говорил «до рождения»? Мог. Прости. После всех наших переездов годы путаются. Я так часто оставался один с твоими старыми вещами, что иной раз мне кажется, будто ты всегда была взрослой и приходила за ответами с блокнотом.

Он подошёл и поправил загнутый угол её воротника, как делал, когда она была школьницей. Эйра очень хотела прислониться к его плечу; в другой руке у неё оставалась рамка, и она не знала, куда её положить. Отец заметил этот взгляд и больше не трогал ворот.

— У тебя же выходной, — сказал он. — Я испёк хлеб. Сядем, пока не остыл? Можешь потом рассказывать мне про все балконы Четвёртого, я даже слушать постараюсь.

— Я ещё посмотрю оборот.

— Посмотри. Потом спускайся.

Он ушёл, оставив ей стакан. На обороте под ржавой ножкой рамки стояла дата. Она совпадала с годом, когда, по семейной истории, они жили на другом конце яруса. Эйра отпила ягодный настой и вынула из кармана маленький блокнот. Там уже были записаны адрес на обороте подарка, счёт за гвозди, имена соседей, которых отец будто бы никогда не встречал. Теперь добавился балкон. Перед уходом на службу она всё-таки спустилась к столу. Отец резал хлеб толсто, неровными ломтями, и протянул ей край с хрустящей коркой. Эйра взяла горячий край и обожгла пальцы, как в детстве, когда не умела дождаться, пока хлеб остынет.

На дежурстве Эйру ждало дело мостовой аварии. Перегруз, спасение людей и поезда, смерть Каэля Майрина — «событийное ядро состоялось». О живом человеке, ушедшем домой к ужину, ни слова. На полях чужая рука вывела: «Отклонение во внешней форме. Семейный контур подготовить».

Эйра задержала взгляд на слове «подготовить». Оно уже встречалось ей в старых бумагах отца, рядом с адресом, который он потом называл иначе. Она снова ощутила вкус кисловатого ягодного настоя; отец наверняка убирал сейчас их стаканы со стола.

— Тарен просит, чтобы это взяла ты, — сказал дежурный. Он раньше работал фельдшером и называл любое решение, принятое без осмотра человека, дурной экономией. — До ночного звона. Если не хочешь, я оформлю другого.

— Как люди из поезда?

— Всех привезли живыми. Двое в лечебнице, остальные уже спорят о премии. Парень, которому напечатали смерть, приходил расписываться в отчёте сам. Ты знаешь, какое там лицо у писаря было? Будто он увидел, как покойник просит чистый лист.

— А ты как узнал?

— Спросил у врача про раненых. Врач у инспектора. Писарь у врача. Там, где люди живы и бумаги уверены в обратном, разговоры ходят быстро.

Эйра закрыла папку. Она не знала Каэля и слышала уже два несовместимых рассказа о его спасении. Если он подписывал отчёт сам, с ним можно было поговорить. А потом спросить Тарена, зачем при живом человеке готовить семейный контур.

— Возьму, — сказала она. — Передай, что выеду сейчас. И попроси кого-нибудь оставить мне копию утреннего отчёта. В этом вечером уже может оказаться другой почерк.

Дежурный кивнул. Он понял, что она читала не только про мост, но не спросил почему.

Глава 4. Кровать у стены

Каэля разбудил собственный смех. Во сне бабушка с пуговицами требовала у начальника грузового движения возместить ей одну пропавшую; начальник стоял по колено в грушах и объявлял, что происшествие завершено согласно расписанию. На самом деле в комнате было тихо. Куртка матери лежала у Каэля на плечах, лампа с утра успела перегореть, а в пальцах он сжимал пустую кружку.

На столе стояли две лепёшки от Соты. Съев одну, Каэль заметил, что с подоконника исчезла синяя открытка: Лия брала её, когда уходила далеко или хотела доказать обратное. Он оставил ей вторую лепёшку. Вчерашний вывих ещё отдавал в запястье, однако инструмент он удержит. Тело болело так, будто не верило в завтрашний день.

Он пошёл искать Лию на улице и попал в собственное празднование. Трое детей требовали показать, как человек ездит по тросу без кабины. Он объяснил, что не ездил, а полз, и что для повторения необходим рабочий наряд, страховка и веская причина. Дети попросили вескую причину. Владелица грушевой лавки выдала ему бесплатную грушу и предъявила длинную ведомость потерянных вчера денег, которую уже оплатила страховая касса; она хотела проверить, не станут ли у него отнимать бесплатную грушу из возмещения. Каэль согласился съесть улику немедленно.

У проходной встретился Ярек. Руки ученика были туго перебинтованы. Ему разрешили отдыхать три дня, но он пришёл посмотреть на временную заплатку, которую поставили поверх разошедшегося шва.

— Врач велел тебе три дня отдыхать, — сказал Каэль. — Я мог бы показать ему дорогу к проходной, раз он так плохо её объяснил.

— Мне руки запретили, ноги целы. А сюда мать меня привела. Сказала, если я буду дома смотреть на стены, начну их чинить левой рукой.

Ярек отступил, когда под сводом прошла ремонтная тележка. Обычно он полез бы помогать толкать её, даже с перевязанной рукой. Теперь он ждал, пока тележка уйдёт, и следил не за грузом, а за местом, где вчера провалился настил.

— Я ночью всё вспоминал, — сказал он. — Больше всего — как ты позвал меня по имени. Я ведь слышал. Мог сразу нож достать. Вместо этого ждал, что ты придумаешь, как мне выбраться. Дурацкая привычка.

— Я обещал Лие, что тебя не будет на переднем. Галл даже перевёл тебя на внутренний ход. Потом тебе пришлось выводить людей, и я видел, как ты держал трос, пока я возился с кабиной. Если бы побежал ко мне помогать, они остались бы там.

— Вот об этом я не вспоминал. — Ярек поглядел на свои бинты. — Наверное, придётся хоть иногда.

Они немного постояли, слушая, как под заплатой отзывается ходящий металл. Потом Каэль спросил:

— Лия тут была?

— Утром не видел. Она написала тебе. Я хотел подождать, пока ты проснёшься, потом прочёл «не домой» и пошёл искать тебя.

Ярек достал из внутреннего кармана измятый листок. «После звона. Не домой». В нижней строке стояло: «Я в порядке. Не зови маму». Почерк Лии делался всё шире к концу.

— Она считала, что я послушаюсь?

— Я, может, и послушался бы. На короткое время. — Ярек посмотрел на него. — Если тебе понадобится сходить туда вдвоём, у меня ноги по-прежнему целы.

— А врач тогда предъявит счёт мне. Давай я сначала узнаю, чего она хочет.

На улице перед служебными воротами двое работников в серых фартуках укладывали на тележку низкие медные чаши с клеммами. Обычно такие привозили раз в сезон, когда после перепада давления на ярусе у людей болели головы и проверяли сигналы жилых зон. Рабочий показал пропуск охраннику. Каэль узнал на нём печать службы утешения.

— Они что, петь будут? — спросил Каэль, показав на медные чаши.

— Говорят, помогут семьям после аварии. — Ярек попытался поправить бинт зубами. — Мать хочет, чтобы я сходил к ним. Она всю ночь слушала, как я во сне ругаюсь с тросом. А я не знаю, чего хочу. У тебя ведь тогда тоже было... с колоколом.

Каэль не ожидал, что Ярек помнит его минутную слабость с позавчерашней смены. Он дотронулся до здорового плеча мальчишки.

— Если захочешь попросить помощи, это твои воспоминания. Пусть сначала объяснят тебе, что именно предлагают убрать.

— Ты сейчас на наставника похож. Только ботинки грязные.

— Значит, посиди дома и подумай, пока я не начал раздавать памятки.

Ярек усмехнулся. Но взгляд ещё раз вернулся к серой тележке.

Лия написала «не домой»; Каэль пришёл на внешний пролёт до звона. Их окно висело на внутренней стороне огромного кольца среди лестниц и света. За внешней оградой взгляд не находил опоры до холодных огней нижнего яруса. Детям здесь запрещали ходить. Лия знала запрет.