Пока Бог спит. Тот, кто умер вчера

Пока Бог спит. Тот, кто умер вчера

Глава 1. Похоронный чай

Сота принесла пирог в семь утра и попросила Каэля не есть середину.

— Она для гостей, — объяснила соседка, ставя противень на стол. — Мне ещё надо будет всем показать, что пирог целый. Ты же знаешь Лину с нижней площадки: увидит надкусанный и решит, будто я гостей объедаю.

— Лина скажет это и при целом. Дай мне край.

— Край бери. Середину оставь. В прошлый раз я испекла на поминки пирог, а они до обеда передумали хоронить человека. Он теперь раз в месяц является за своей долей и уверяет, что я осталась ему должна за пережитое.

Пирог пах луком, грибами и тем самым тестом, которое Сота делала только по большим случаям. Каэль отломил хрустящий угол. Соседка стукнула его по пальцам ложкой, не больно, по привычке, потом, видимо, вспомнила, для чего пришла, и спрятала ложку в карман передника.

— Я бы тоже ходил, — сказал он. — Если пирог хороший.

Сота дёрнула противень от него чуть дальше. В её рассказе живой человек спокойно являлся за недоеденным; она выбрала эту историю и теперь избегала смотреть на Каэля.

У них на кухне уже стояли две лишние табуретки. Вчера их принесла Майра из подъёмной мастерской: не хотела утром просить соседей, когда явятся люди из службы и семья должна будет встретить их достойно. Слово «достойно» ей досталось вместе с памяткой. Каэль не видел, чтобы мать читала памятку до конца. Она трижды складывала лист, снова расправляла и убирала под хлебницу.

— Я сегодня вернусь поздно, — сказал он.

Сота перевела взгляд с пирога на его рабочие сапоги.

— Ты и завтра так говорил, — сказала Сота.

— Завтра ещё не наступило.

— А у них наступило. — Она потёрла большим пальцем пятно муки на ладони. — Я собиралась сказать тебе, что у Лины есть брат, который может помочь мне принести стол. Вот уже два раза заходила и оба раза говорю о пироге. Майра его утром поднимала или пусть спит?

Из коридора донёсся удар. Потом второй, гораздо громче.

— Я не роняла! — крикнула Лия прежде, чем кто-нибудь успел спросить.

Каэль вошёл в комнату и обнаружил сестру на стремянке. Она пыталась закрепить над своей кроватью старую открытку. Один угол листа уже держался, другой никак не попадал под прижатую к стене планку. Под стремянкой валялись две книги, молоток Майры и чашка с водой, поставленная туда по причинам, которых Каэль узнавать не собирался.

— Если хочешь обрушить дом, начни с опоры, — сказал он. — У тебя есть талант.

— Не трогай стремянку. Я почти закончила.

Она была босиком, в слишком длинной рубашке и с пятном красной краски на носу. Майра расписывала праздничные вывески для подъёмной мастерской и считала, что краска лежит в закрытом ящике. Лия считала иначе.

Каэль придержал стремянку, пока она вгоняла клин в планку. От удара по доске посыпалась старая штукатурка. Открытка изображала широкое синее небо над дорогой, уходящей между низких белых домов. На обороте от давно стёртого названия уцелело только слово «берег». На Третьем ярусе не было никакого берега, а небо над Обручем мостов имело цвет железной воды и зажигалось по расписанию. Лия собирала чужие картинки уже третий год. Она покупала испорченные, подбирала потерянные, выпрашивала у грузчиков; недавно начала рисовать свои, ещё хуже настоящих.

— Такой синий бывает? — спросила она, слезая.

— У красильщика точно бывает. Посмотрела бы ты, что он сделал с формой грузчиков прошлой осенью.

— Я спрашиваю про небо. Сота говорит, оно всё время меняется, даже когда никто ламп не трогает. У неё дед видел. Сначала, говорит, жёлтое, а к вечеру красное. Я бы всю смену стояла и проверяла, врёт она или нет.

— Сота будет ждать рядом и считать, сколько раз ты извинишься.

— Ты обещал показать мне настоящее. Я хочу сама ошибиться в цвете, понимаешь? А не чтобы мне сказали, какого оно должно быть.

Он подобрал чашку из-под стремянки. В её вопросе было больше упрямства, чем просьбы утешить; Каэлю захотелось пообещать ей что-нибудь огромное и немедленное.

— Когда найду путь, возьму тебя.

— Ты всякий раз говоришь «когда найду», а потом берёшь дополнительную смену. Я не против смены. Только считай её сменой, а не поисками неба.

— Сегодня у меня работы на три пролёта. Могу начать с твоего потолка.

— Потолок я уже знаю.

На площадке за стеной зазвонил подъёмник. Сначала коротко, потом двумя длинными ударами: утренняя смена уходила вниз. Лия взглянула на его сапоги и отвела глаза к открытке.

— Ты правда пойдёшь завтра на мост?

— Сегодня, — поправил Каэль. — Завтра мне, по мнению нашего доброго начальства, некогда.

Официальный лист, вручённый ему шесть дней назад, не называл часа. В нём было написано: «При исполнении трудового Предназначения гражданин Каэль Майрин проявит самоотверженность, обеспечив сохранность переправы и жизни других лиц. Исход гражданина ожидается почётный». Подпись начальника участка. Печать врача, ровно посаженная в отведённый ей круг. Размер пособия семье. Никто не написал, что именно сломается на мосту; Сота всё равно знала, сколько людей приглашать после.

— Они могут ошибаться, — сказала Лия.

— В пироге? Сота — никогда.

— Не смешно.

Каэль присел перед ней. Хотел сказать, что через год они будут вспоминать этот лист и ругаться из-за открытки, но Лия уже слышала такие уверения и не верила им. Он видел, как она считала дни на деревянном ребре кровати, ножом оставляя маленькие зарубки. Пять. Шесть. Сегодня шестая.

— Смотри на меня, — сказал он. — Я вернусь и доем середину пирога. Сота не даст — скажу, что это последняя воля. В такой день у меня на неё должно быть право.

Лия не улыбнулась. Провела пальцем по пятну краски на носу, только размазала.

— Ты бы мог просто не выходить завтра. Мама скажет, что смену нельзя бросать, Галл наймёт кого-нибудь ещё, а ты всё равно пойдёшь, потому что стоять дома страшнее. Я же вижу.

Попала. Каэль выдержал её взгляд.

— Если Галл поставит туда Ярека, тот опять полезет под подвес плечом вместо крюка. Ты бы слышала, как Галл вчера орал: даже железо, кажется, выпрямилось.

— Ты про Ярека заговорил, чтобы я не спрашивала про тебя. А ему шестнадцать, и ему почему-то можно там быть. Я поговорю с его матерью.

— Только не вдвоём с Сотой. В прошлый раз вы добились закрытия половины прохода, чтобы его шерстяная лента не цеплялась за клёпки.

— Значит, умеем договариваться лучше тебя.

Лия наконец улыбнулась краем рта и сразу отвернулась. Каэль не стал спорить с последним.

Галл не выбирал, кого ставить в смену, но мог переставить людей внутри бригады. Каэль не стал объяснять это Лие.

Майра стояла в дверях и держала в руке тряпку. Каэль не слышал, как она подошла. У неё были сильные рабочие пальцы, постоянно исцарапанные тонкой стружкой от подъёмных направляющих. Вчера она взяла выходной впервые за полгода. Утром надела домашнюю куртку поверх форменного платья, будто ещё могла передумать.

— Ярек придёт завтракать? — спросила она.

— Не знаю.

— Сота принесла столько, что хватит на весь подъезд.

— Она боится, что я съем середину.

— Середину я тоже хотела, — сказала Майра. — Так что поторопись возвращаться.

Она протянула ему старый наладочный ремень. Кожа блестела в местах, где когда-то цеплялась за край кабины. Пряжка была перешита толстой светлой нитью.

— Твой вчера опять оставил на верстаке. Нашла, пока всех не подняла на уши.

— Ты подняла только двоих.

— Троих. И один был начальник.

Майра проследила, как он застёгивает ремень. Руки она не предложила, не обняла при Лие. Когда он потянулся за инструментальной сумкой, она придержала её за ручку на миг дольше нужного.

Обруч просыпался снизу вверх. Сперва загорались лампы в грузовых шахтах, и высота под ногами наполнялась цепочками жёлтых точек; потом открывались чайные на опорах, и над мостами выползал пар; наконец широкий искусственный свод начинал светлеть так медленно, что люди спорили, когда именно наступило утро. Каэль любил это время. В нём было пять минут, когда его ярус казался построенным не для распределения грузов, а для того, чтобы кому-то захотелось здесь жить.

У перехода торговка грушами снимала чехол с лавки. Мальчишки запускали деревянную птицу на шнуре над провалом; внизу качался транспортный короб величиной с дом. На решётчатом настиле каждый второй проверял ногой знакомый звон металла. Каэль тоже, называя это профессиональной осторожностью.

— Птица у вас клюёт криво, — сказал он мальчишкам.

— Она такая и должна быть!

— Тогда она честнее половины знакомых мне взрослых.

У мастерской Галл уже ждал его, держа ведомость ребром к груди. Длинный человек с седой бородой, подрезанной неровно: однажды он пытался сделать это в движущейся кабине и с тех пор считал асимметрию знаком мужества. Сегодня он выглядел так, будто всю ночь спорил с собственным отражением и проиграл.

— Я снял Ярека с четвёртого подвеса, — сказал Галл прежде приветствия. — Пока не проверю старую клёпку, там никого не будет. Если он спросит, не говори, что это твоя заслуга: начнёт приносить мне хлеб и сломает что-нибудь ради второго выходного.

— Спасибо клёпке. Тебе тоже, если разрешаешь.

— Разрешаю один раз.

Ярек сидел на ящике с болтами и ел хлеб крохотными кусками. В шестнадцать он впервые получал рабочую плату. Из кармана торчала красная лента «на удачу» от матери. На мосту ленты цеплялись за всё; Каэль дважды заставлял снять её. Сегодня не стал.

— Что на шестом? — спросил он у Галла.

— Шестой терпит. До полудня смотреть опору и нижний ход.

— А передний подвес?

Галл медленно положил ведомость на стол. Каэль понял раньше, чем увидел запись.

— Завтра, — сказал мастер.

— Плита там просела сегодня.

— На волос.

— Ты называл волосом и ту трещину в сороковом. Мы потом три ночи ставили распорки.

— Я её помню. У меня этот волос теперь под ребром живёт. Передний подвес завтра, Каэль.

Внутри мастерской пахло маслом, мокрой шерстью и сладким чаем из верхней лавки. Ярек перестал жевать. Рядом рабочие старательно перебирали ключи, не участвуя в разговоре. Шестой ход вёл к переднему подвесу. Завтра там пройдут тяжёлые грузы; Галл не мог забыть расписание.

— Они не отменят перевозку? — спросил Каэль.

— Не отменят. Металл с Пятого, лекарства в том же рейсе. Я запросил разгрузку по двум линиям.

— И?

— И они приняли запрос.

— До завтра?

— Без даты.

Галл выговорил это с досадой, обращённой не к Каэлю. Он был хорошим мастером и не любил, когда его заставляли отвечать за расписание, написанное другими. Каэль взял ведомость: в графе завтрашнего дня его имя стояло рядом с передним подвесом. Ярек был записан вторым. Старая клёпка на четвёртом вдруг оказалась спасением от другой работы лишь на сегодня.

— Поставь меня на передний сейчас, — сказал Каэль. — Посмотрю плиту до грузов.

— Тебе поручен шестой. Поставлю на передний — мне вернут наряд за подписью и расскажут, что это я тебя туда загнал. Я же помню, кто вчера сам просился.

— Я быстро.

— Вот это меня и пугает. Быстро ты однажды снял пол из-под тележки, потому что под ним была трещина. Половина смены носила груз на спинах, и я неделю слушал, какой ты молодец, пока не нашёл людей залатать дыру.

Каэль помнил. На тележке тогда везли еду, и людям пришлось нести её самим. Он не извинился за снятый пол, но за последующие семь дней работы Галла — стоило бы.

— На шестом сегодня мои руки, — сказал он. — Потом сам приду и покажу, что нашёл. Тебе не придётся гадать по отчёту.

Галл забрал лист. Ярек поднял глаза. Не нужно было произносить при всех назначенную гибель, чтобы она стояла между ними, как инструмент, который никто не хочет первым взять в руки.

— Мастер, — сказал Ярек, — я уже стою здесь. Если вы из-за меня переставляете людей, скажите прямо, куда мне идти. Я проситься с Каэлем не собирался.

Галл долго смотрел на него, затем вынул из шкафа свежий штифт и бросил Каэлю.

— На шестой оба. Стопоры Яреку, опору тебе. Если найдёшь проблему, которую можно чинить без перекрытия, чини. Найдёшь другую — тащи сюда меня и бригаду. Я не хочу принимать твоё геройство по ведомости.

— Мне тоже не нравится подпись в ней.

Галл зачеркнул Ярека в завтрашнем наряде переднего подвеса и вписал во внутреннюю бригаду — постоянно, на весь день груза. Ярек скривился: ещё вчера внутренние стопоры доверяли самому младшему. Всё же достал ключ и пошёл проверять крепление.

Ниже главного моста бежал узкий служебный переход. Отсюда город казался перевёрнутым: крыши жилых клетей висели над плечом, а голоса шли сверху по решётке отдельными словами. Каэль прошёл до опоры, проверяя крепление рукой и слухом. Гул под ладонью был ровным, пока где-то внизу не ударил предупредительный колокол грузового подъёмника.

Два удара, пауза, один короткий.

У него вдруг пересохло во рту. Металл под рукой исчез на долю вдоха; вместо него он ощутил холодную гладкую кромку, которой никогда не касался, чужую тяжесть на пальцах и чьё-то дыхание рядом, оборвавшееся раньше его собственного. В памяти мелькнул свет — белый, до боли в глазах. Он выпустил опору и едва не сделал шаг туда, где не было настила.

— Каэль!

Ярек схватил его за ремень. Настоящий колокол ударил ещё раз. Обычный служебный сигнал, грузовая кабина прошла контрольную отметку. Каэль стоял на шестом ходе. Под ладонью был знакомый шершавый металл, пахнущий горячей пылью. Он ухватился за перила.

— Я проверял тебя, — сказал он.

— А я тебя поймал. Давай считать, что оба сдали, и сядь на минуту.

— Ты мою работу тоже сделаешь?

— Нет. Я постою рядом и буду сердиться, пока ты сидишь. Мать говорит, у меня это хорошо выходит.

Каэль сел на опору. Ярек держал его за ремень ещё немного и отпустил лишь тогда, когда Каэль сам уверенно переставил ноги.

— Ты не рассказывай Галлу, — попросил Каэль.

— Про что? Про проверку? Не стану. Про то, как тебя вывернуло на колоколе, — если повторится, скажу. Ты можешь сколько угодно бояться за меня, а я за тебя тоже имею право.

Каэль искал привычную шутку, но Ярек ждал ответа. Пришлось кивнуть.

Каэль не знал того места из внезапной памяти. В нём не было ни Обруча, ни грузовых кабин. Он мог бы назвать это сном наяву после шести ночей, в которые спал плохо. Но откуда пришло ощущение чужого последнего вдоха, он не представлял. Ещё хуже было то, что вместе со страхом осталось слабое, нелепое сожаление. Как будто он что-то не успел сделать там, где никогда не бывал.

Он поднял ключ с настила и вернулся к работе. Ярек больше не отходил далеко, хотя Каэль не просил.

Под крепёжной пятой треснула деревянная прокладка. Каэль показал Яреку, как меняется звук под каблуком, когда пята смещается. Они заменили дерево, пока над ними шагали сотни людей. Хорошая работа редко собирала зрителей; Каэлю она нравилась именно поэтому.

Когда они вернулись, Галл осмотрел старую деревяшку и не стал говорить «молодцы». Положил её на стол рядом с завтрашней ведомостью. Это было лучше.

— Теперь домой, — сказал он.

— Передний подвес?

— Я туда сам схожу.

— Ты хуже слышишь левую направляющую.

— Зато отлично слышу, когда мне мешают.

Галл уже надел рабочие перчатки. Каэль уступил и пошёл умываться у наружного крана. Вода была тёплой: вчера внизу успели удержать горны, сегодня сюда дошло их тепло. Каэль задержал руки под струёй, потом вытер пальцы о штаны и ещё раз посмотрел, в какой карман Галл убрал рабочий наряд.

К вечеру в их квартире стало тесно от еды.

Сота вернулась с горшком пряной фасоли. Сосед из нижней клети принёс сушёную рыбу и никак не мог решить, уместно ли отдать её Каэлю лично. Майра принимала вещи, записывала, от кого какие пришли, и обещала вернуть посуду. Каэль слышал через дверь, как кто-то шёпотом спросил, не лучше ли убрать его рабочие сапоги с виду. Майра сказала: «Пусть стоят, он завтра в них пойдёт». Потом надолго замолчала.

Лия устроилась на полу у стола и рисовала новый вариант синего неба. Каэль сел напротив, забрал у неё банку с краской, чтобы случайно не опрокинуть в пирог, и увидел на листе ряд крошечных белых домов.

— Ты точно не помнишь, где купила открытку? — спросил Каэль.

— Я её не покупала. Сидела у старой почты, рисовала дома, и подошёл человек в серой шапке. Долго смотрел. Я думала, он скажет, что свет падает не с той стороны, как говорят все взрослые, которым больше нечего сказать. А он вытащил эту и предложил поменяться.

— Ты отдала ему свой рисунок?

— Он взял. Сначала спросил, почему у меня на картинке улица кончается перед стеной. Я сказала, потому что дальше лист кончился. Он засмеялся, но как-то не весело.

Каэль поднял взгляд. Лия выдавила из кисти лишнюю краску и нарисовала третью крышу, которая упорно выходила кривой.

— Что ещё он спрашивал?

— Ничего. Это я спросила, где такая улица. Он сказал, там больше нельзя доставить письмо, и ушёл. Ты мне теперь скажешь, что он мог иметь в виду неисправную почту.

— Почты вообще редко бывают исправными. Ты тогда в какой стороне была?

— Сейчас скажешь маме, что я ходила к закрытой щели. А город искать не станешь.

Она была права по крайней мере насчёт матери. Каэль коснулся пальцем синей крыши; краска ещё не высохла и оставила на коже пятно.

— Ты видела, куда он пошёл?

— Не видела. Я заканчивала дом. Не поверишь, некоторые вещи мне интереснее чужих шапок.

Каэль отложил дальнейший допрос. Он ожидал, что Лия непременно погонится за незнакомцем, а она осталась рисовать. Это тоже было на неё похоже, когда находилась улица, которую она хотела дорисовать. За стеной снова позвонили в дверь.

Пришёл районный наставник. Молодой, с узкими манжетами и такой чистой обувью, что она отражала кухонную лампу. Он снял шапку, заметил Каэля и остановился, будто застал дома человека, которого предполагалось уже оплакать.

— Я к гражданке Майре. Уточнить порядок завтрашнего дня.

— Вы успели до завтра, — сказал Каэль. — Значит, порядок ещё можно поменять.

Наставник не поддержал шутку. Он сел за стол и разложил три листка: подтверждение выплаты, приглашение на обряд и рекомендации семье на случай «тяжёлой реакции». Лия положила кисть. Майра придвинула чашку так, чтобы не запачкать края бумаг.

На приглашении под временем обряда стояло: «Пока Бог спит, милость его бодрствует». Каэль посмотрел на собственное имя ниже этой строки.

— Это необязательный разговор, — сказал наставник. — Я обязан принести листы, а слушать меня вы не обязаны. Многие семьи предпочитают сами прочитать после.

Майра подвинула ему чашку. Он не пил. Каэль заметил, что тот прижал ладонью край стола, словно боялся, что бумаги разлетятся от сквозняка.

— Скажите сейчас, — попросила Майра. — Завтра я не стану лучше понимать буквы.

На шестой вечерний удар семье следовало быть дома; после оповещения можно было попросить службу памяти облегчить скорбь. Доступ на мост во время смены закрывали для посетителей. Наставник говорил без торжественности и, дойдя до расходов на поминальный стол, запнулся.

— Можно вместо этого топливо? — спросил Каэль. — У нас котёл. Если за окном похолодание, вашей памяткой не растопишь.

— Обычно это разные статьи, — сказал наставник. Он посмотрел на Майру. — Я спрошу. Я, наверное, с порога должен был спросить, что вам полезнее. Человеку дают одну форму на всех, и постепенно начинаешь думать, будто у всех одинаковые печи.

— У нас печь одна, — ответила Майра. — И я умею её чинить. Вы лучше не приходите к ней со своими рекомендациями.

Наставник опустил глаза; согласился, хотя никто не просил. Лия перестала рисовать и смотрела, как он аккуратно укладывает третий лист под второй.

— А если он придёт домой? — спросила она. — Вам не будет обидно, что вы зря ходили?

Человек в чистых ботинках посмотрел на неё. Он мог бы объяснить, зачем его прислали; вместо этого некоторое время молчал.

— Не будет, — сказал он. — Я когда-то приносил такое в дом на соседнем ярусе. Человек вернулся. У меня тогда не нашлось другого листа и я написал на старом обороте, что он жив. Мне потом велели переписать набело. Так что, если Каэль придёт, вы оставьте этот у себя. Мой почерк там до сих пор хуже любой печати.

— Бесплатно напишете? — спросила Лия.

— Лия, — тихо произнесла Майра.

— Да, — ответил наставник. Улыбка запоздала: ему явно не хотелось обещать то, за что могли спросить с него самого.

Когда дверь закрылась, Лия начала складывать листы. Сначала ровно, как делала мать; потом переложила один в середину, посчитала страницы и остановилась. Каэль смотрел не на бумаги, а на Майру. Та старалась раскладывать чашки так, чтобы третья не задела край стола.

— Мама, — сказал он. — Сходи завтра на работу. Там хоть кто-то чинит то, что ломается, а не гадает, что сломается первым.

— Я взяла выходной. У нас одна из направляющих опять просится под замену, без меня её обязательно покрасят и объявят новой. Я всё равно не пойду.

— Тогда к Соте. Здесь будет тесно.

— Мне? Я тебе ещё не сказала, что делать завтра, а ты уже отправил меня с собственной кухни.

Она взяла его за подбородок, повернула лицо к свету. Синяк у виска, о котором он забыл, заметила сразу.

— Ты опять полез под опору без каски.

— В каске. Синяк от двери.

— Дверь в мастерской? У них высокие косяки: ты только и можешь там удариться, если нарочно прыгнешь. — Она отпустила подбородок, но осталась близко. — Мне от тебя не нужен хороший рассказ. Скажи, цел ли Ярек и что случилось с тобой.

— Ярек цел. Меня на шестом чуть повело. Он поймал. Ничего не сломано.

— От усталости?

— Не знаю. На секунду подумалось что-то чужое. Глупость, наверное.

Майра не стала просить описать чужое. Вытерла его синюю от краски щёку подушечкой пальца и вытерла палец о полотенце.

— Когда ты маленьким прятался на верхней балке, я всегда знала, где ты. По тому, что ты молчал. Ты и сейчас делаешься таким тихим, когда считаешь, что мне полезнее не знать. Не надо. Плохие мысли выдержу, только дай мне знать, где тебя искать.

Он успел улыбнуться на «делаешься», как в детстве, а затем перестал.

В соседней комнате Лия снова переставляла листы. Где-то в подъезде Сота громко спорила с мужчиной о том, какая посуда достойнее для поминального стола. От живых звуков квартира казалась меньше и безопаснее.

— Я выйду завтра, — сказал Каэль. — Но сперва поговорю с Галлом. Ярека на передний не пущу. Если плита пошла, проход закрываем до груза.

— Галл уже что-нибудь нашёл?

— Вечером посмотрит ещё раз. Ты ведь сама знаешь: если слышно, как крепление вздыхает, поломка началась раньше, чем пришёл мастер. Завтра проверим вместе.

— «Вместе» — хорошее слово. Держись его. — Майра достала маленький семейный колокольчик, которым Лия звала их ужинать, когда ей было лень спускаться с кровати. — Я обещала Лие не звонить раньше семи. Она хочет сама следить за часами, будто от этого ты вернёшься вовремя.

— Она всегда следит. Даже когда я задерживаюсь на пять минут, записывает, сколько мне за это полагается работы по дому.

— Ты ведь потом делаешь. — Майра слегка качнула колокольчик, не давая ему прозвенеть. — Завтра позвоню ровно в семь. Если будешь дома, ешь середину пирога. Если нет, я всё равно съем её сама. На это можешь жаловаться Соте сколько угодно.

Она попробовала улыбнуться. Каэль взял её за запястье и вместо обещания спросил, не осталось ли фасоли для Ярека. Майра фыркнула, достала маленькую миску и велела отнести мальчишке, пока тот не уплёл всё печенье в мастерской.

На пороге он оглянулся. Лия стояла у стола, спрятав один из листков под рисунок. Каэль видел только край бумаги с круглой служебной печатью и рядом нарисованное синее небо.

— Не ложись поздно, — сказал он.

— Ты тоже.

За дверью шелестнул спрятанный лист. Каэль задержался на ступеньке с миской горячей фасоли в руках. Он мог вернуться и спросить, что нашла Лия, но ему уже однажды не удалось разговорить её за рисунком. Утром ему предстояло выйти на передний подвес. Он пошёл к Яреку, а за спиной сестра осталась наедине с бумагой, которую не решилась показать.

Глава 2. Пролёт

Галл пришёл за Каэлем раньше утреннего света. Он стучал в дверь костяшками, будто ему не хотелось будить соседей ударом молотка, и в то же время стучал так настойчиво, что проснулась вся клеть.

— Я нашёл твою плиту, — сказал он, когда Каэль открыл. — И ещё кое-что.

Майра за его плечом уже надевала куртку. Лия выглянула из комнаты, прижимая к груди подушку; не спала она, судя по глазам, давно. Сота на соседней площадке приоткрыла дверь на ширину своего лица.