Невод. Брак в системе

Потом — свет. Я вспомнил, как светилась жила в пропитанном пухе, как тускло, ровно мерцала смола в трещинах коры. И собрал в прозрачную, пустую упаковку из-под пайка побольше этой смолы — наскрёб с дерева, из своих же зарубок, набрал полную плошку. В темноте капсулы она давала ровный, слабый, зеленоватый, холодный свет — не ярко, читать не почитаешь, но вполне достаточно, чтоб не тыкаться вслепую, не шарить руками в кромешной тьме. Лампа. Бесплатная, не требующая ни масла, ни фитиля, почти вечная — из той же самой дряни, что днём у ручья чуть не выжгла меня изнутри. Я смотрел на это тусклое, спокойное свечение и думал, качая головой: надо же. Эта жила — и еда (мясо тварей, ею напитанных), и топливо (горит жарко), и свет (вот, светит), и сила (прокачка, будь она неладна). Весь этот мир, похоже, построен вокруг неё, крутится вокруг неё одной. И кто-то, наверняка кто-то поумнее и порасторопнее меня, уже давно это понял и прибрал её к рукам. Но об этом — потом. Потом, когда выживу. Сейчас не до большой политики.

И под самый конец, уже в густеющих сумерках, у рдеющего, почти прогоревшего костра, я сделал себе оружие.

Нож-мультитул был хорош, выручил не раз, но рука у него коротка — чтоб пырнуть Мотыля, подойди вплотную, обнимись с тварью, а к кому покрупнее, вроде того ночного, так уже не сунешься, не выживешь. Нужна была длинная рука. Я взял самый длинный, прямой и прочный папоротниковый стебель, какой нашёл, — почти в мой рост, — зачистил его от листьев и шелухи, высушил над углями, прокалил, чтоб не гнулся, стал жёстким. К толстому концу примотал мультитул с раскрытым лезвием — намертво, в несколько слоёв, полосами фольги и крепкими нитями, выдранными из той же кресельной обивки, обмотал крест-накрест, затянул, проверил на излом, поддёргал. Держит. Получилось копьё. Кривое, неказистое, собранное из мусора, обрезков и, можно сказать, соплей. Но моё. Своё. Я пару раз ткнул им в воздух, в темноту, примерился, прикинул баланс. С таким уже и к Пластуну можно выйти не в обнимку, не катаясь по земле в обнимку со смертью, а на расстоянии, достать первым. Уже совсем другой разговор. Уже не жертва.

И вот тогда, когда я любовался в полумраке своей кривой, уродливой, но собственноручной поделкой, у меня в голове развернулась новая строка. Не подколка на этот раз. Что-то другое, непривычное.

[Невод] Зафиксировано: единица раз за разом берёт хлам, мусор, отбросы — и делает из них то, что её спасает. Огонь. Свет. Стену. Оружие. Снова и снова.

[Невод] Это не случайность и не везение. Это закономерность. Это — ты. Присваиваю навык.

[Невод] Навык: «Из подручного хлама». Уровень 1.

Я уставился на светящуюся в темноте строчку, не веря своим глазам.

— «Из подручного хлама»?! — я даже привстал от возмущения, забыв про усталость. — Серьёзно? Ты это серьёзно? Ты не мог придумать название покрасивее? «Мастеровой» там. «Инженер». «Золотые руки». Я не знаю — хоть что-нибудь солидное!

[Невод] Мог. Названий у меня много, на любой вкус. Но «Из подручного хлама» — точнее. Честнее. Ты не инженер, Дэйв, у тебя нет чертежей и станков. Ты собираешь своё спасение из того, что другие бросают, выкидывают, не замечают. Из отбросов. Как собрал целую жизнь — из разбитой, списанной капсулы.

[Невод] Что он делает, этот навык? То, что ты и сам уже почувствуешь. Твои руки теперь понимают хлам чуть лучше, чем вчера. Поделки держатся крепче. Искра ловится с первого раза. Узел ложится намертво. Мелочь. Но из мелочей, Дэйв, ты весь и состоишь. И из мелочей складывается выживание.

Я хотел было обидеться на название всерьёз, по-настоящему. Оно царапало, оно звучало как насмешка, как клеймо — «из хлама», будто и сам я из хлама. А потом подумал — и перестал. Потому что эта ехидная, язвительная строчка, сама того, наверное, не зная, сказала про меня чистую, голую правду. Всю мою жизнь. Я ведь и был — мужик, который собирает из подручного хлама. Чинил чужое старьё, латал дыры, приспосабливал ненужное, выкручивался из безвыходного тем, что под руку попалось. Меня за это не ценили. Меня за это, в сущности, и бросили — Меган хотела мужа, который делает деньги, а не который чинит соседям стиральные машины за бутылку. Меня за это списали, вычеркнули, отправили в утиль, в один конец. А тут вот — впервые в жизни — за это самое дали силу. Назвали это силой. Навыком. Тем, что спасает.

Может, впервые за сорок лет я оказался ровно там, где моё главное, единственное, всю жизнь осмеянное умение было не жалким. А нужным. Решающим.

— Ладно, — сказал я вслух, устало усмехнувшись, укладываясь спать в капсуле на сооружённую из распоротой обивки подстилку, с копьём под рукой и зеленоватой лампой-жилой в изголовье. — «Из подручного хлама» так «из подручного хлама». Переживу. Не в названии счастье.

Снаружи сгущалась вторая моя ночь на Эпсилоне-6. Где-то далеко, на краю слышимости, снова ухало и перекликалось, жил своей жизнью ночной лес. Но у меня теперь были стена из камней, колья остриём наружу, кривое копьё под боком, сытый, впервые сытый живот и тёплые, рдеющие угли, от которых шло в капсулу ровное тепло. И я, засыпая, вдруг понял, прислушиваясь к себе, что не боюсь её — эту вторую ночь. Не так, как первую. Совсем не так.

А ещё я подумал, уже проваливаясь в тяжёлый, глубокий сон, про ту огромную, безымянную тушу, что нюхала мою капсулу прошлой ночью, дышала за стенкой с присвистом. И про то, что рано или поздно мне не хватит ни стены, ни кольев, ни кривого копья. Что придётся стать сильнее. Намного, намного сильнее. Что это — только начало.

Но это — завтра. А сегодня у меня был огонь.

И на сегодня, на эту вторую ночь, этого было вполне достаточно.

Глава 5. Секач

За следующие три дня я обжился.

Не то чтобы зажил по-царски — какое там. Но у меня появился распорядок. А распорядок, я быстро понял, это и есть та самая невидимая черта, что отделяет человека, который живёт, от зверя, который просто пока не сдох. Утром, едва прибывал зеленоватый свет, — к ручью, за водой, по своим зарубкам, туда и обратно, настороженно. Днём — вылазка: высмотреть на знакомой отмели Мотыля, подкрасться с головой, добыть, разделать, принести домой мясо и жилу. Вечером — огонь, жарёха, починка и доделка снаряжения при ровном зеленоватом свете лампы-жилы, укрепление стены. Ночью — сон вполглаза, чутко, с копьём под боком, за камнями и кольями, прислушиваясь к лесу.

Большой ночной зверь больше не приходил. Пару раз, засыпая, я слышал далёкое, глухое «бум… бум…» где-то на самом краю слышимости — и каждый раз замирал, холодея, переставая дышать, пока оно не удалялось, не растворялось в ночи. Но к моей капсуле, к моему логову, он не возвращался. И я, как водится, убедил себя в удобном: что та первая ночь была просто случайностью, что его тропа идёт стороной, мимо, что мне больше нечего бояться с этой стороны. Как потом выяснилось — убеждать себя в удобном вместо правдивого было у меня, похоже, семейное, наследственное. Меган всегда говорила, что я слышу только то, что хочу слышать.

А ещё за эти три сытых, обжитых дня я осмелел.

И вот это была ошибка. Настоящая, дорогая ошибка.

Понимаете, я ведь добыл за эти дни ещё двух Мотылей — аккуратно, по той же проверенной схеме: высмотрел из-за папоротника, подкрался с суши, против течения, ударил в слепую тупую морду. Усвоил жилу — теперь уже понемногу, по чуть-чуть, по напёрстку, с передышками, не жадничая, крепко помня тот выжигающий, выворачивающий урок у ручья, когда я чуть не сгорел изнутри. Дошёл до четвёртого уровня. Руки заметно окрепли, налились. Дыхание стало ровнее, глубже. Я перестал задыхаться на подъёме от ручья к логову, перестал уставать от простой работы. Тело слушалось меня лучше, чётче, чем когда-либо на Земле, — я будто помолодел лет на десять, скинул всю офисную, диванную, складскую дряблость. И где-то в глубине головы, под всеми разумными мыслями, завёлся тихий, вкрадчивый, сладкий голосок: ты уже не тот перепуганный бедолага из пробитой капсулы. Ты справляешься. Ты сильнее, чем был вчера, и гораздо сильнее, чем позавчера. Ещё немного такими темпами — и тебе тут вообще никто не будет страшен.

Опасный голосок. Врущий, льстивый, подначивающий. Но до чего же, чёрт возьми, приятно его было слушать после сорока лет, когда внутренний голос твердил ровно обратное — что ты никчёмен, что ты не справишься, что ты неудачник.

На четвёртый день Мотыли на знакомой отмели вдруг кончились. То ли я их всех повыбил за эти дни, то ли они, умные, ушли с опасного места. А мне нужна была добыча — и мясо на прокорм, и жила на прокачку, которая теперь, когда голосок нашёптывал про силу, стала казаться мне делом важным, неотложным. И я сделал то, чего не делал ни разу за три осторожных дня. То, от чего меня, по-хорошему, должно было удержать всё, чему успел научить этот лес.

Я ушёл дальше своих зарубок.

Сказал себе: только гляну, что там, за той каменистой грядой. Одним глазком. Запомню дорогу, не маленький, не первый день тут. У меня теперь четвёртый уровень, копьё в руке, нож на поясе, навык «Из подручного хлама» — что мне сделается? Отобьюсь, если что. Убегу, если совсем припрёт. Я ж теперь ого-го.

Я перевалил через гряду — каменистый горб, поросший тем же светящимся лесом, — и спустился в ложбину по ту сторону. И поначалу обрадовался, даже возликовал: тут было богаче. Заметно богаче. Ручей пошёл пошире и поглубже, деревья стояли потолще, постарше, и жилы в их коре было больше, ярче, она сочилась гуще, тяжелее. Я даже тихо присвистнул про себя, оглядываясь: вот это кладовая, вот это я удачно забрёл. Насобираю жилы — на неделю хватит, на две. Нашёл на мягком, влажном берегу знакомые следы Мотылей — целую тропу, — двинулся по ней, предвкушая лёгкую, богатую добычу, уже прикидывая, как потащу всё это домой. И совсем, ну вот совсем, начисто перестал слушать лес.

А лес к тому времени уже молчал.

Я заметил это слишком, непростительно поздно — когда шагнул на открытую проплешину между деревьями и вдруг, всей кожей, осознал, что вокруг стоит тишина. Та самая. Огромная, вжавшаяся в землю, затаившая дыхание тишина, которую я уже дважды слышал на этой планете и каждый раз запоминал не ушами, а всем нутром, всем телом, до мурашек. Я замер с занесённой для шага ногой, не опуская её. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, в самые пятки.

И оно вышло на проплешину — с другой стороны, прямо напротив меня.

Если Мотыль был пародией на борова, неуклюжей и жирной, а Пластун — пародией на злую собаку, то это было пародией на всё, чего человек от рождения боится в хищнике, собранной в одном жутком теле. Размером с доброго быка, но не грузное, не тяжёлое — поджарое, стелющееся низко к земле, с длинными, бугрящимися мускулами лапами, созданными для одного — для мгновенного, неотвратимого рывка. Узкая, вытянутая голова сидела на гибкой, змеящейся шее. А вместо морды — костяной, клинообразный нарост, рассечённый надвое, как два сомкнутых лезвия косы, и когда тварь медленно повела головой, я увидел, услышал, как эти костяные «лезвия» ходят, перетирают воздух друг о друга с тихим, сухим, выворачивающим душу костяным шорохом. По загривку, по хребту — высокий гребень, и в нём, под натянутой кожей, тускло тлела жила. Много жилы. Куда больше, чем в любом Мотыле, чем в десяти Мотылях.