Невод. Брак в системе

Он был неширокий, мне по колено, с медленной, тёмной, почти чёрной в зеленоватом свете водой, что текла между корней по каменистому ложу, огибая валуны. Вода на вид была чистая. На вид. Я опустился на корточки у самой кромки, у влажного, прохладного края, зачерпнул ладонью — вода была холодная, чистая, без запаха, разве что чуть-чуть, еле уловимо отдавала тем самым минеральным, погребным, каменным духом, что я слышал ночью от большого зверя, и от этого внезапного воспоминания по спине у меня пробежал неприятный холодок. Я смотрел на воду в сложенной ковшиком ладони, как она подрагивает, и понимал, в чём загвоздка.

Я понятия не имел, можно ли её пить.

Дома, на Земле, всё было бы просто: не уверен — кипяти. Прокипятил десять минут, убил всю заразу, пей на здоровье. А тут — ни котелка, ни огня, ни спичек, ни зажигалки, ровным счётом ничего, чем эту воду вскипятить. Пить сырую воду с чужой, незнакомой планеты — это как облизать перила в инфекционной больнице: может, и обойдётся, повезёт, а может, подхватишь такое, от чего тут, в этом лесу, даже названия нет, не то что лекарства. Но и не пить было нельзя. Совсем нельзя. Без воды я не доживу даже до того, чтобы обзавестись котелком и научиться добывать огонь. Трое суток, помнишь, Дэйв? А одни уже, считай, прошли.

— Эй, — сказал я тихо, глядя в чёрную воду. — Невод. Эту воду — пить можно?

[Невод] Я веду счёт живым. Я не санитарный врач и не справочная.

[Невод] Но так и быть, снизойду. Твой вид это, скорее всего, переварит. Процентов на семьдесят.

— Семьдесят, — повторил я медленно. — А остальные тридцать?

[Невод] А остальные тридцать делают статистику интереснее. Не переживай так. Из тех тридцати мало кто успевает по-настоящему помучиться.

Я подумал, что семьдесят процентов — это, вообще-то, если честно, лучшая гарантия, какую мне давали за последние несколько лет. Банки обещали меньше. Биржа труда обещала меньше. Девушка с билборда обещала всё, а дала вот это. Семьдесят на тридцать — отличный расклад по нынешним меркам. И я выпил. Сначала осторожно, в три маленьких глотка, вслушиваясь в себя, в живот, — не скрутит ли сразу, не обожжёт ли. Не скрутило. Не обожгло. Тогда я напился как следует — долго, жадно, запрокинув флягу, чувствуя, как ледяная, чистая вода проходит внутрь и будит всё тело, разгоняет кровь, смывает ночную муть. Наполнил флягу под горло, закрутил. И впервые подумал про этот ручей с настоящей, тёплой благодарностью, почти с нежностью, как думают о хорошем друге. Вода. У меня есть вода. Маленькая, крохотная победа — но из таких маленьких побед, я уже начинал понимать, тут и складывается всё остальное. Всё большое.

Умывшись, смыв с рук и лица засохшую кровь — свою и Пластунью, — ополоснув саднящие полосы от листьев, я почувствовал себя почти человеком. Почти прежним. И тут же, будто в насмешку, будто в плату за это короткое человеческое чувство, живот свело голодом так, что я согнулся пополам и охнул.

Еда. Полтора бруска картона на всё про всё. Вот и весь мой запас. На ручье, у воды, надо было решать и вопрос с едой.

И вопрос решился сам собой — шагах в двадцати выше по течению.

Там, где ручей разливался шире и мельче, на песчано-каменистой отмели, что-то паслось.

Я замер за папоротником. Пригнулся. И стал вглядываться — осторожно, не высовываясь, памятуя вчерашний урок с Пластуном, который вышел из зелени так же вот внезапно. Существо на отмели было размером с хорошего борова, с доброго кабана, только вытянутое, сегментированное, членистое — ни дать ни взять гусеница-переросток, дождевой червь с мою ногу толщиной. Мягкие, кольчатые, поблёскивающие влагой бока. Короткие, толстые ножки в несколько пар по всей длине тела. Слепая, тупая, безглазая морда, которой оно елозило по мокрым камням отмели, что-то соскребая и с влажным причмокиванием всасывая. Медленное. Жирное. Безобидное с виду — ни когтей, ни клыков, ничего, что я бы заметил и чего стоило бы бояться. И по бокам, под полупрозрачной, натянутой кожей, тускло просвечивали знакомые светящиеся капли. Жила. Оно всё было напитано жилой, насквозь, как губка водой, как соты мёдом.

[Невод] Мотыль. Уровень 1. Травоядное.

[Невод] Не кусается, не бегает, почти не думает. Идеальная добыча для того, кто сам пока толком не умеет ни того, ни другого, ни третьего. Знакомо звучит, да?

— Опять хамишь, — одними губами, не разжимая зубов, ответил я. Но на этот раз почти не обиделся, даже усмехнулся про себя. Потому что Невод был прав, кругом прав: это была добыча ровно по мне, по моим нынешним жалким силёнкам.

И вот тут я сделал то, чем, пожалуй, тихо горжусь до сих пор, спустя всё, что было после. Я не бросился на него. Не кинулся сломя голову, с ножом наперевес, как кинулся бы, наверное, вчерашний, позавчерашний я. Вчерашний Дэйв налетел бы с воплем, и, скорее всего, получил бы какой-нибудь неожиданный, неприятный сюрприз — потому что «безобидный на вид» на этой планете я уже научился, хоть и на своей шкуре, читать как «безобидный ровно до тех пор, пока не выяснится обратное, а выясняется всегда резко». Нет. Я сел на корточки поудобнее, за папоротником, в тени, и стал думать. Наблюдать и думать. Как на работе, как у сложного механизма: прежде чем лезть в него руками, сперва смотришь, слушаешь, прикидываешь — где что крутится, что под напряжением, что тебе оторвёт или ударит, если дёрнуть не ту железку.

Я смотрел на Мотыля минут десять, не меньше. Не шевелясь, терпеливо. И понял за это время три важные вещи.

Первое: он слепой. Или почти слепой. На меня, сидящего открыто, в двадцати шагах, — ноль реакции, он даже морды не повернул. Глаз у него не было вовсе, а те бельма, что я поначалу принял за глаза, оказались чем-то другим. Значит, глазами его не возьмёшь и глазами же не спугнёшь.

Второе: он чует через воду. Когда выше по течению что-то плюхнулось — то ли рыбёшка какая, то ли камень сорвался, я не разглядел, — Мотыль весь разом подобрался, замер, напрягся, повёл слепой мордой против течения. Значит, чувствует колебания, запах, что-то такое через воду. Значит, идти к нему надо не по воде, не вброд, а посуху, сбоку, с берега, чтоб течение не донесло до него меня.

Третье: бить такую тушу ножом в толстый, мягкий, кольчатый бок — только зря злить. Нож увязнет в жиру, я его только разбужу и разъярю. Надо бить в морду, в ту слепую тупую голову, где наверняка то немногое, что у этой твари есть вместо мозга. Один точный удар — или никакого.

План был так себе. Корявый. Но это был план, продуманный план, а не паника и не авось, — и в этом, я уже начинал понимать, была вся разница между тем, кто выживает, и тем, кто становится кормом.

Я обошёл отмель по берегу — медленно, по одному шагу, замирая всякий раз, когда под ботинком грозила хрустнуть ветка или скрипнуть галька. Мультитул держал обратным хватом, лезвием вниз, к земле, — так мне почему-то казалось правильнее, надёжнее, хотя учить меня этому было некому. Подобрался сбоку, со стороны слепой морды, против ветра, на расстояние вытянутой руки. Мотыль всё скрёб и всасывал камни, причмокивал, ничего не подозревая. Сердце у меня колотилось так, что казалось — слышно на весь ручей, что сейчас эта тварь услышит мой стук и шарахнется.

И я ударил.

Со всей силы, сверху вниз, двумя руками, в основание тупой головы — туда, где она переходила в первое мягкое кольцо тела, в сочленение.

Лезвие вошло легко. Слишком легко — я по инерции чуть не ткнулся лицом в тушу. Мотыль дёрнулся всем своим длинным телом, выгнулся дугой, забил короткими ножками, окатив меня с ног до головы фонтаном холодной воды, песка и тёплой, светящейся, тягучей сукровицы. Я навалился сверху, всем весом, вдавил нож глубже, провернул — внутри что-то лопнуло, хлюпнуло, подалось. Тварь забилась слабее. Ещё слабее. И обмякла, растеклась по камням отмели жирной, неподвижной кольчатой тушей.

Я стоял над ней, мокрый до нитки, тяжело дыша, с ножом в подрагивающей руке. И — вот что странно, вот что я тогда отметил, — почти не было во мне того животного ужаса, той выворачивающей паники, что вчера, в драке с Пластуном. Там я дрался, отбивался, чтобы не сдохнуть, — там решало не умение, а отчаяние. А тут — тут я добыл. Пришёл, посмотрел, прикинул, сделал. Как работу. Как ремонт. И от этого внутри было непривычно, незнакомо — спокойно. Почти хорошо.

[Невод] Добыча повержена. Опыт +15.

[Невод] Надо же. С головой, а не с перепугу. Я почти впечатлён. Почти. Не задирай нос.

А потом я занялся жилой. И вот тут, у этого ручья, на этой отмели, началось то, за что этот мир берёт свою плату. Жестокую плату.

Из распоротого бока и головы Мотыля жила выступала обильно — не капля, как вчера у Пластуна, а целые натёки, потоки светящейся тягучей смолы, живой, тёплой, жадной. Я уже знал, вроде бы, что с ней делать. Знал, что она втянется под кожу и даст силу, стянет усталость, подлатает. Чего я не знал — так это что вчера, у капсулы, я взял случайную, одну-единственную каплю. А теперь передо мной был целый Мотыль, полный этой дряни до краёв, и жадность — та самая простая, понятная, человеческая жадность голодного, слабого, напуганного — шепнула мне на ухо вкрадчиво и убедительно: бери всё. Бери сколько сможешь. Тебе же надо стать сильнее, крепче, тут такие твари, тут такой лес, бери, не глупи, когда ещё будет столько сразу.

Я окунул в натёк обе ладони. Зачерпнул щедро.

Жила втянулась мгновенно и жадно — и боль пришла следом, но не такая, как вчера. Вчера резануло коротко и отпустило. Теперь она входила в меня волной, валом, сплошным потоком — раскалённой проволокой разом по каждому нерву, по каждой жилке в теле, — и не отпускала, не отпускала, не отпускала. Меня скрутило. Я рухнул на колени прямо в ручей, в ледяную воду, и заорал — уже не таясь, плевать на тварей, плевать на того, большого, плевать на весь лес и на всё на свете, — потому что казалось, что меня изнутри выжигают паяльником, что кости плавятся и текут, что сердце сейчас просто лопнет, разорвётся от того, что в него впихивают слишком много силы, слишком быстро, непосильно, насильно.

[Невод] Переоценил себя? Классика жанра. Все так делают. Первый раз.

[Невод] Жила — не еда, Дэйв. Запомни это намертво, если выживешь. Это не еда, которую можно съесть сколько влезет. Это нагрузка. Сколько влил — столько тело и держит. А твоё тело держать пока умеет очень, очень мало.

Сколько это длилось — не знаю. Мне показалось — час, вечность. Наверное, минуту, может, меньше. Волна прошла по всему телу, выгорела, выжгла себя и наконец схлынула, оставив меня на четвереньках в холодном ручье — мокрого насквозь, трясущегося, выпотрошенного, обессиленного так, будто меня пропустили через мясорубку и собрали обратно. Я долго не мог встать. Просто стоял на карачках в воде, упираясь руками в скользкое дно, и дышал, тяжело, с всхлипом, и смотрел, как тёмная вода уносит мимо меня вниз по течению разведённую светящуюся муть, вытекающую из туши.

Но когда я наконец поднялся — пошатываясь, цепляясь за ветку над берегом, — тело было… другим. Чуть-чуть. Руки держали крепче, увереннее. Ноги не так подгибались. Боль в распоротом вчера бедре почти ушла, стянулась окончательно. Я чувствовал себя так, будто меня разобрали до винтика, перебрали, перетрясли и собрали обратно — грубо, наспех, с матом и лишними деталями, но собрали крепче, чем было. Плотнее.

[Невод] Уровень 3. Нераспределённого: 2.

[Невод] Усвоил много. Чудом не сдох — буквально чудом, я уж было начал вычёркивать. Запомни это чувство, Дэйв. Вот это, когда выжигает изнутри. В следующий раз жадность может и не простить.

Он назвал меня по имени.

Я замер, не донеся руки до ветки. Невод звал меня «единица». «Падаль». «Ты». А тут — Дэйв. По имени. Впервые за всё это время. И от этого — сам не знаю почему, никак не могу объяснить — по спине у меня снова прошёл тот самый холодок, что ночью, когда огромное нюхало мою капсулу. Как будто меня — не тело, не циферку в его статистике, не «единицу» — а именно меня, Дэйва Куинна, конкретного человека с диваном, с Меган, с дочкой, — вдруг заметили. Разглядели по-настоящему. Выделили из миллионов. Запомнили.

Я вспомнил ту первую ночь, первую убитую тварь. Три точки и «интересно».

— Ты… — начал я, и голос сорвался, дал петуха. — Ты чего это? По имени-то вдруг?

[Невод] Оговорился.

И строчка погасла. И больше в тот день Невод не сказал мне ни единого слова, сколько я ни звал, ни спрашивал, ни ругался, — как будто сам себя одёрнул, прикусил язык. Как будто сболтнул что-то такое, чего говорить был не должен. Чего нельзя.

Я не стал забивать этим голову. Не до того было, да и голова после передоза работала туго, вполнакала. Передо мной лежала целая туша мяса — пусть чужого, пусть светящегося по бокам, но мяса, настоящего, которое можно есть, — и голод, тупой, животный, оказался сильнее любых загадок про оговорки системы. Я срезал мультитулом кусок с бока, оттуда, где побледнее, где поменьше жилы, понюхал. Пахло… ну, не тухлятиной, уже хорошо. Чем-то сладковатым, грибным. Есть сырым я, пожалуй, всё же побоялся бы — мало ли, — но где-то в дальнем, ещё не до конца проснувшемся после боли углу моей работяжьей головы уже складывалась, собиралась по кусочкам простая, ясная мысль: мясо есть. Значит, нужен огонь. А раз нужен огонь — будет огонь. Я ж рукастый. Я этот огонь хоть из капсулы, хоть из её дохлой проводки, хоть из искры, хоть из чего — но добуду. Не завтра, так послезавтра. Я всё из чего угодно добывал.

Я отрезал несколько кусков помягче, завернул их в широкий, плотный лист папоротника, сунул за пазуху, к телу. Напился ещё раз из ручья напоследок, от души. Наполнил флягу под самое горло. И, оглянувшись на свои зарубки — тусклую полоску фольги на ветке, белеющие свежие надрезы на тёмной коре, ведущую обратно к капсуле тропку, которую я не поленился проложить, — пошёл домой.

Домой. В пробитую жестянку посреди чужого, страшного леса.

Смешно, но я поймал себя на том, что так и подумал — «домой». Само собой подумалось. И что мне, кажется, впервые за очень, очень долгое время — за годы, если честно, — куда-то хотелось вернуться. Было куда возвращаться.

Глава 4. Огонь

Мясо я повесил снаружи, в тени, подвязав полоской фольги к ветке повыше, — чтоб не достали мелкие, пока я вожусь, и чтоб обдувало. А сам залез в капсулу и занялся самым важным делом за весь этот день, а может, и за всю эту новую, с иголочки, собачью жизнь.

Я собрался добыть огонь.

Понимаю, как это звучит со стороны. Взрослый мужик, сорока лет, радуется огню и носится с ним, как пещерный человек, открывший великое. Но если ты хоть раз в жизни по-настоящему, до костей, мёрз целую ночь напролёт в холодной жестянке и грыз сырой картонный паёк, запивая тёплой тухлой водой, — ты меня поймёшь без слов. Огонь — это не романтика, не песни под гитару, не уютное потрескивание в камине. Огонь — это тепло, которое не даст закоченеть насмерть во сне. Это горячая еда, которая не прокрутит тебе кишки неизвестной заразой. Это кипячёная вода, от которой не сдохнешь на третий день. Это свет в темноте и, главное, — свет, отпугивающий тварей, которые темноты не боятся, а огня боятся все. Огонь — это, без всякого преувеличения, граница. Разница между «я тут выживаю» и «я тут доживаю». А я, как решил ещё той первой, ледяной ночью, твёрдо намеревался именно выживать. Жить.

Спичек у меня не было. Зажигалки не было. Кремня, кресала, увеличительного стекла, умения тереть палочку о палочку до дыма — ничего из того, что показывают в красивых роликах про выживание бодрые загорелые инструкторы, у меня не было и быть не могло. Зато у меня было то, чего не было у пещерного человека, и это меняло всё. У меня была капсула. Дохлая, пробитая, искорёженная — но нашпигованная проводкой, схемами, элементами питания жестянка. Техника.

А где проводка — там, если повезёт, остаточный ток. А где ток — там искра. А искра — это уже почти огонь.

Я полез в требуху капсулы, как лазил когда-то, в прошлой жизни, в нутро старого складского «уазика», у которого вечно что-нибудь отваливалось. Содрал пластиковую внутреннюю облицовку — ту самую, что ещё утром казалась мне просто стенками салона, а теперь была для меня кожухом, под которым прячутся механизмы. Под облицовкой обнаружилось ровно то, что я искал и на что надеялся: жгуты проводов, уходящие от мёртвой панели к погасшим экранам, к датчикам, к аварийным системам. Панель не работала, да. Но это ещё не значило, что в системе совсем, насухо, нет тока. Что-то же держало ту рыжую строчку «ОТКЛОНЕНИЕ ОТ КОРИДОРА» живой до самого последнего мгновения, уже после удара, после темноты. Где-то тут, в недрах капсулы, был резервный элемент питания — аварийный, автономный, рассчитанный пережить любую поломку. Маленький. Но мне большего и не надо было. Мне нужна была одна искра.

Я провозился долго. Методом тупым, честным, перебором — прослеживал провода руками, искал на ощупь, где теплее, где пахнет не просто пластиком, а работающей, живой электрикой, тем особым запахом нагретой изоляции, который знает каждый, кто хоть раз чинил проводку. Ободрал костяшки о острые края. Обломал ещё один ноготь — их у меня на этой планете становилось всё меньше. Один раз меня ощутимо, зло куснуло током — щипнуло так, что я отдёрнул руку и выматерился. И тут же, идиот, обрадовался этому укусу, как ребёнок рождественскому подарку. Ток! Живой! Есть! Значит, работает, значит, не зря ковыряюсь.

[Невод] Ты только что намеренно сунул пальцы туда, откуда тебя било током.

[Невод] Либо ты гений, либо кретин. Пока, на основании всего, что я о тебе знаю, ставлю на второе. Но слежу с некоторым интересом.

— Следи-следи, — пробормотал я, высасывая обожжённый, саднящий палец. — Сейчас я тебе покажу кретина.

Дальше была чистая, понятная, любимая работа руками — и в ней я, впервые за двое с лишним суток непрерывного ужаса, почувствовал себя почти дома. В своей тарелке. Нашёл два провода под напряжением — те, что кусались. Зачистил концы лезвием мультитула, аккуратно, до блеска меди. Надрал из мягкой обивки кресла, из его распоротого при ударе нутра, целый клок сухого синтетического пуха — он у меня пойдёт за трут, за растопку. А чтобы трут занялся наверняка, с первой же искры, я добавил к нему то, до чего додумался ещё по дороге домой, от ручья.

Жилу.

Днём, у дерева с первой зарубкой, я заметил, как смола-жила тягучая, маслянистая, тёплая на ощупь. А всё маслянистое и тёплое, подсказывал мне весь мой складской, слесарный, житейский опыт, обычно хорошо, охотно горит. Масло, солидол, смазка — всё это полыхает за милую душу. Я ещё тогда, по дороге, наскрёб лезвием с коры немного этой светящейся смолы в пустую, вылизанную упаковку из-под съеденного пайка — про запас, на пробу. Теперь я капнул этой жилы в синтетический пух, размазал пальцем, пропитал. Пух тускло засветился изнутри, впитав жилу, замерцал зеленоватым.

И свёл оголённые концы проводов.

Искра. Злая, короткая, ярко-голубоватая, с сухим треском. Пух не занялся. Я свёл ещё раз — искра, треск, ничего. И ещё. Руки дрожали от напряжения и усталости, я чертыхался сквозь зубы, провод грел и пощипывал пальцы — и на четвёртый или пятый раз пропитанный жилой пух вдруг вспыхнул. Не затлел нехотя, как обычный трут, а вспыхнул — разом, целиком, жадным, ярким, чуть зеленоватым по краям пламенем, будто только и ждал повода, будто жила внутри рвалась гореть. Жила горела. Ещё как горела.

Я замер на секунду, тупо, заворожённо глядя на живой огонёк, пляшущий в моих сложенных ковшиком, перепачканных ладонях.

А потом заорал. Коротко, без слов, вскинув кулаки с огнём к низкому металлическому потолку, — так орут болельщики, когда любимая команда забивает на последней, добавленной минуте безнадёжного матча. Я добыл огонь. Я, Дэйв Куинн, неудачник, которого выгнали отовсюду, которого бросила жена, которого уронили с неба не туда, в самую глухую дыру чужого мира, — я добыл огонь. На чужой планете. Из дохлой проводки и соплей инопланетного чудовища. И в этот короткий, ослепительный миг я был, наверное, счастливее, настоящее, полнее счастлив, чем за весь последний десяток лет своей земной, правильной, никчёмной жизни.

Дальше надо было действовать быстро, пока огонёк не сожрал весь мой скудный трут и не погас, оставив меня ни с чем. Я заранее, предусмотрительно приготовил растопку — наломал ещё по дороге сухих нижних папоротниковых стеблей, тех, что уже отмерли и подсохли, и нёс их за пазухой, подсушивая теплом тела, — и теперь скармливал их молодому пламени один за другим, по стебельку, не давая ни захлебнуться, ни погаснуть. Огонь перекинулся на стебли, окреп, захрустел, загудел. Я осторожно, в пригоршне, вынес его из капсулы наружу — упаси боже жечь внутри тесной жестянки, задохнусь дымом или спалю к чертям единственное укрытие, — и выложил там, на пятачке голой земли, который заранее расчистил от прелой листвы и обложил по кругу принесёнными с ручья камнями, маленький, экономный, аккуратный костерок.

Я сидел перед этим костром на корточках, грел над ним покрасневшие, ободранные ладони, смотрел в пляшущее пламя, и мне было хорошо. Просто хорошо. Впервые за три дня — без оговорок, без страха на дне, просто хорошо. Ничего больше в тот момент не было нужно — только огонь. Огонь, который я сделал сам, из ничего, своими руками.

А потом был лучший ужин в моей жизни.

Я нарезал мясо Мотыля тонкими, в палец, полосками, нанизал их на очищенный от коры заострённый прутик и зажарил над рдеющими углями, поворачивая, как шашлык. Пахло — не передать словами. После двух с лишним дней на сыром меловом картоне запах жарящегося мяса, с дымком, с шипящим соком, сшибал с ног, кружил голову, рот наполнялся слюной до боли, живот подводило и урчал в голос. Я ждал, сколько хватило терпения, — то есть почти не ждал, снял чуть прожаренным, — и вгрызся в первый кусок, обжигаясь, дуя, не чувствуя толком вкуса от жадности, чувствуя только, что это горячее, что это сытное, что это — еда, настоящая, человеческая, тёплая еда.

Мясо оказалось… странным. Сладковатым, плотным, с лёгким привкусом не то грибов, не то речной рыбы, не то ещё чего-то, чему на Земле не было названия. Но мне было совершенно, абсолютно наплевать на гастрономические тонкости. Я сожрал кусок, другой, третий, пятый, и впервые за двое суток почувствовал в желудке не сосущую, ноющую пустоту, а тяжесть. Блаженную, сытую, тёплую тяжесть. И от этой тяжести, от огня, от сытости меня разом разморило, навалилась усталость всех этих дней.

[Невод] Не отравился. Не подавился. Приготовил на огне, который сам же и добыл из моей, можно сказать, бездыханной оболочки.

[Невод] Знаешь, Дэйв… для падали ты справляешься на удивление неплохо. Я повидал много падали. Большинство к третьему дню уже не ужинает.

Он снова назвал меня по имени. Но на этот раз — не одёрнулся, не замолчал испуганно, как давеча у ручья. Просто сказал и сказал, буднично, почти по-свойски, как сосед через забор. Я поднял глаза от костра, от шипящего мяса, будто мог увидеть собеседника. Никого, конечно. Только тёмный, стрекочущий лес вокруг да зеленоватые блики огня, пляшущие на искорёженном боку капсулы.

— А ты, оказывается, умеешь не хамить, — сказал я, жуя. — Иногда. Под настроение.

[Невод] Не обольщайся и не привыкай. Это была производственная необходимость, не более. Мотивированная единица живёт дольше немотивированной — это статистика, факт. А дохлые единицы, Дэйв, портят мне отчётность. Вот и весь мой гуманизм.

Я усмехнулся и не стал спорить. Пусть будет отчётность. Мне, в конце концов, тоже было спокойнее, удобнее думать, что эта штука в голове не добрая — просто расчётливая, прагматичная, себе на уме. С расчётливыми я умел ладить всю жизнь. На складе таких начальников было пруд пруди — которые тебя не любят, но ценят, пока ты полезен. С ними понятно, как себя вести. А доброта — доброта всегда подозрительна, за неё всегда потом выставляют счёт.

Наевшись до отвала, я, однако, не завалился спать, хотя тело просило, ныло, тянуло в сон. Я знал: светлого времени на этой планете мало, оно убывает быстро и равнодушно, а дел ещё много. И я, пересилив сытую дрёму, занялся логовом. Обустройством. Всерьёз.

Сначала — оборона. Я натаскал от ручья и из русла пересохшего ручейка побольше камней — увесистых, с голову, — и завалил ими капсулу снизу, по всему кругу, заткнул щели между землёй и корпусом, чтоб никакая тварь не подрыла, не поддела снизу, не пролезла в прореху. Люк проверил, подёргал скобу запора — держит крепко. Снаружи, шагах в десяти по кругу, в несколько рядов, натыкал в мягкую землю заострённых мультитулом кольев из тех же жёстких, упругих папоротниковых стеблей, наклонив их остриями наружу, навстречу возможному гостю. Не бог весть какая крепость, конечно. Пластуна, может, и не остановит. Но ту первую, страшную ночь у меня не было даже этого — а значит, уже лучше, уже защищённее. Уже не голый.