Невод. Брак в системе

Первый дом в моей новой, замечательной жизни с чистого листа.

Глава 2. Первая ночь

Мёртвого Пластуна я оттащил от капсулы.

Это оказалось труднее, чем я думал. Намного труднее. Весил он как мешок с мокрым песком — обмякший, неудобный, растекающийся, — и хватать его было решительно не за что: гладкий, пластинчатый, скользкий от собственной светящейся сукровицы, он выскальзывал из рук, как огромная дохлая рыбина. Я пробовал и так, и эдак — за лапу, за складку на боку, подпихивая ногой, — пока наконец не ухватил тварь за заднюю лапу обеими руками и не поволок, упираясь каблуками в мягкую, подающуюся землю, отплёвываясь от кислого гнилого запаха, которым пропитался уже, кажется, насквозь, до самых костей.

Оттащил метров на тридцать, не меньше. В заросли, за поваленный ствол — толстый, замшелый, светящийся жилой в трещинах коры. Логики в этом было, если честно, немного. Я не следопыт, не охотник, я мужик, который до вчерашнего — или сегодняшнего, время тут поплыло — дня считал дикой природой парк за торговым центром, где по выходным жарили шашлык. Но одну простую вещь даже такой городской мужик понимает нутром, без всяких книжек и роликов: если ты убил кого-то, кто вонял на весь лес, не надо ложиться спать рядом с этой вонью. Потому что на запах крови, на запах мёртвого мяса — приходят. Кто именно приходит на этой планете, я ещё не знал. И очень, очень не хотел узнавать в лицо, тем более ночью, тем более в первую же ночь.

Вернулся я к капсуле уже на подгибающихся, ватных ногах. Бедро, распоротое задними лапами твари, саднило при каждом шаге — жила стянула его, да, но «стянула» и «залечила» оказались, как я теперь понимал, очень разными словами. Было похоже, будто рану не зашили как следует, а просто крепко зажали прищепкой: держится, пока не дёргаешь, а дёрнешь — разойдётся. Так что я старался не дёргать. Ковылял осторожно, бережа ногу, как бережёшь надтреснутую чашку, которую ещё можно поберечь, если не ставить в горячую воду.

Небо — зелёное, мутное, без единой звезды, без луны, без хоть какого-нибудь ориентира — темнело на глазах. Не так, как у нас дома, где закат тянется и красит полмира в розовое и золотое, где есть на что посмотреть напоследок. Здесь свет просто убавляли — ровно, безразлично, минута за минутой, как кто-то невидимый плавно крутил ручку громкости вниз. И с каждой убавленной минутой лес вокруг оживал по-новому, по-ночному. Дневной стрекочущий гул, к которому я уже притерпелся, сменялся другими звуками — ниже, реже, нехорошими. Что-то ухало вдалеке — утробно, с присвистом. Что-то коротко, пронзительно вскрикивало и тут же обрывалось, будто его съели на полуслове. Один раз совсем близко, за стеной папоротника, хрустнула ветка — сухо, громко, — и я влетел в капсулу так стремительно, что приложился макушкой о косяк люка и на секунду увидел перед глазами те самые искры.

Люк я закрыл.

Створка, которую я с таким трудом и матом выдирал наружу, обратно пошла, как ни странно, охотно — щёлкнула, встала в паз, будто и рада была закрыться от того, что снаружи. Изнутри, в полумраке, обнаружился ручной запор — простая железная скоба, аварийная, на случай отказа электрики, — и я задвинул её с таким чувством, с каким когда-то, в другой жизни, запирал дверь родной съёмной квартиры от коллекторов, названивавших по ночам. Почти то же самое, если вдуматься. Только коллекторы снаружи были теперь покрупнее. И по телефону не звонили.

Внутри было тесно, темно и пахло горелым пластиком — и этот запах, от которого утром, когда я очнулся вниз головой, меня чуть не вывернуло, теперь показался мне почти домашним. Своим. Человеческим, механическим, понятным — запахом техники, а не гнили. Я сел на бывшую стенку, ставшую теперь полом, подтянул колени к груди, обхватил их руками и впервые за весь этот бесконечный, выворачивающий день позволил себе просто посидеть. Не выживать. Не тащить. Не драться. Не думать, что дальше. Просто посидеть в темноте, в тесноте, в относительной — очень относительной — безопасности.

Руки начали трястись минут через пять.

Отходняк. Я где-то читал — или слышал, или видел в кино, не помню, — что так и бывает: тело держится, собранное, пока надо, пока угроза, пока работа; а потом, когда отпустит, когда можно, оно вдруг вспоминает всё разом — весь пережитый ужас, всю боль, всю близость смерти — и выдаёт запоздалый счёт. Меня колотило мелко и противно, зубы отбивали дробь, пальцы прыгали, и я ничего не мог с этим поделать — только обхватил себя покрепче и пережидал, как пережидают подкатившую тошноту: не борясь, а просто перетерпливая.

[Невод] Тремор, потоотделение, учащённый пульс. Поздравляю: у тебя шок.

[Невод] Это пройдёт. Или не пройдёт. Тогда это уже не моя проблема.

— Спасибо, — просипел я в темноту, не разжимая стучащих зубов. — Утешил. Прям согрел.

И — вот что странно — помогло. Злость. Хоть какая-то, хоть на хамоватую строчку в собственной голове, но живая, тёплая злость вытеснила часть холодного, липкого страха. Я уцепился за эту злость, как цепляются за протянутую руку, подышал через неё — медленно, глубоко, считая вдохи, — и постепенно дрожь унялась. Сначала в руках, потом в челюсти, потом ушла совсем, оставив только слабость и гулкую пустоту внутри.

А потом стало холодно.

Не сразу. Исподволь. Днём воздух на Эпсилоне-6 — хотя тогда я ещё не знал, что планета так называется, для меня это была просто «тут» — стоял тёплый и влажный, как в теплице, как в прачечной. Но тусклое зеленоватое солнце, или что там было вместо него, ушло за край мира, и тепло уходило вместе с ним — быстро, неумолимо, будто из пробитого мяча. Комбинезон держал плохо: плотный, да, с наколенниками, но для работы, для склада, а не для ночёвки в холодной жестянке посреди чужого ночного леса. Я поёжился, обхватил себя крепче, потом, спохватившись, пошарил в полумраке по капсуле руками — и нащупал в одном из высыпавшихся отсеков аварийное одеяло. Тонкую шуршащую фольгу в запаянном пластиковом пакетике — такие кладут в автомобильные аптечки «на всякий случай». Я надорвал пакет, развернул одеяло — оно зашуршало на весь крохотный салон так громко, так резко, что я замер, похолодев: а вдруг снаружи слышно? Вдруг эта фольга сейчас шуршит на весь ночной лес, как маяк: тут человек, тут мясо, тут ужин? Потом обругал себя за паранойю. Потом подумал, что паранойя здесь, на этой планете, кажется, называется другим, более уважительным словом — «здравый смысл», — и перестал себя ругать. Закутался в фольгу, подоткнул под бока. Чуть-чуть, самую малость, стало теплее.

Есть хотелось зверски.

Весь день — крушение, драка, таскание туши — я почти ничего не ел, если не считать той четвертинки бруска. Я достал из сумки второй брусок пайка, развернул серебристую фольгу — она тоже зашуршала, но на этот звук я уже махнул рукой, — и вгрызся. Картон с меловым привкусом, я уже знал. Но голодному и картон — пир, и я сжевал половину бруска, медленно, тщательно, заставляя себя не глотать кусками, а именно жевать, растягивать, обманывать пустой, сводимый голодом желудок. Вторую половину, сколько ни ныло внутри, я убрал обратно в фольгу, в сумку. Три бруска. На неизвестно сколько дней. Арифметика была простая и очень, очень невесёлая, и я предпочёл о ней пока не думать. Запил двумя скупыми глотками из фляги. Фляга отозвалась почти пустым, гулким бульканьем — ещё одна арифметика, ещё невеселее.

Вода. Завтра — первым делом вода. Это я заучил намертво, как таблицу умножения. Без еды человек протянет неделю, а то и дольше, это я откуда-то знал. А без воды — трое суток, и это я помнил даже не из выживательных роликов, которые смотрел вполуха, лёжа на продавленном диване, а из какой-то давней телепередачи про экстремальные ситуации. В той, прежней жизни, где главной экстремальной ситуацией была просрочка по кредитке и неотвеченный звонок с незнакомого номера.

Я вдруг очень ясно, до рези, вспомнил тот диван.

Продавленный, в бурую клетку, с несмываемым пятном от пролитого когда-то чая на левом подлокотнике. И Меган — как она стоит в дверях кухни, скрестив руки на груди, в своём линялом домашнем, и говорит ровным, уставшим, выцветшим голосом, от которого всегда, всю последнюю пару лет, было хуже, чем от любого крика: «Дэйв. Я больше так не могу. Ты же понимаешь, что я больше так не могу».

Понимал. Я всё понимал. Поэтому и подписал тот контракт в итоге. Подъёмные за колонизацию «в один конец» — сумма, которую мне на Земле было не заработать и за десять лет, — закрыли долги, все, под ноль, а остаток ушёл ей. Ей и дочке. Я сделал, кажется, единственную по-настоящему полезную, весомую вещь за последние несколько лет своей никчёмной жизни: убрал себя из уравнения так, чтобы от этого хоть кому-то стало легче. Красивый жест, если со стороны. Благородный даже. Правда, предполагалось, по рекламе, по контракту, по мелкому шрифту, что благородный Дэйв будет копать аккуратные грядки под чистым куполом на обустроенной планете, слать домой бодрые весточки и считать себя почти героем. А не трястись в пробитой капсуле, кутаясь в аптечную фольгу, с подранным бедром, с чужой кровью под ногтями и с издевательской строкой в голове.

— Ну, хоть долги закрыл, — сказал я вслух, глухо. Голос в тесной капсуле прозвучал жалко, и я поморщился от того, как жалко. — Молодец, Дэйв. Герой. Орден бы тебе.

Невод промолчал. Даже ему, при всём его ехидстве, видимо, нечего было к этому добавить. А может, он, по-своему, тоже умел иногда вовремя заткнуться.

Чтобы не думать больше про диван, про Меган, про дочку, которую я, скорее всего, уже никогда не увижу, — потому что контракт в один конец, потому что отсюда не возвращаются, — я занялся делом. Точнее, попробовал заняться. Разобраться с тем, что со мной вообще творится. Весь день было не до того: утром не до того, потому что страшно, непонятно и вниз головой; днём не до того, потому что дрался за жизнь. А теперь, запертый, закутанный, сытый на половину картонного бруска, в относительной безопасности, я мог наконец спокойно, без спешки, поковыряться в этой новой штуке у себя в черепе.

— Эй, — сказал я негромко, в темноту. — Невод. Ты меня слышишь?

[Невод] Слышу. Я всегда слышу. Это, кстати, не комплимент и не угроза. Просто факт. Привыкай.

— Покажи… — я замялся, не зная, как это правильно называется, какими словами с ним говорить. — Покажи, что там у меня. Ну. Цифры. Что ты там насчитал.

На секунду ничего не произошло. Темнота, звон в ушах, далёкое уханье за стенкой. А потом перед глазами — бледными, ровными буквами поверх черноты — развернулось несколько строк. Немного. Я почему-то ждал целую простыню, таблицу во весь экран, со шкалами, полосками, деревьями умений, как в тех играх, что я гонял в молодости, в другой, лёгкой жизни. А тут было скупо, сухо, почти оскорбительно коротко:

[Невод] Единица: жива.

[Невод] Уровень: 2.

[Невод] Тело приведено к норме твоего вида +чуть-чуть. «Чуть-чуть» — это моя щедрость. Не привыкай.

[Невод] Нераспределённое: 1.

— И всё? — я даже обиделся, по-детски, непонятно на что. — А характеристики? Сила там, ловкость, живучесть, я не знаю… Как в играх.

[Невод] Тебе нужны слова? Хорошо, будут тебе слова. Ты стал немного выносливее. Ты это сам почувствуешь — когда опять побежишь. А ты побежишь, Дэйв, можешь не сомневаться. Тут все рано или поздно бегут.

[Невод] Циферки — для тех, кто любит циферки. Толку от них примерно как от ценника, наклеенного на воздух. Важно не число. Важно одно: сдохнешь ты завтра или всё-таки нет.

Я хмыкнул, помимо воли. В этом было что-то… честное, что ли. Неожиданно честное для издевательской строчки в голове. Никаких тебе красивых полосок опыта, ползущих к следующему уровню, никаких деревьев навыков с подсветкой и описаниями. Просто: стал чуть крепче. Почувствуешь телом, когда припрёт. А пока — не сдохни. И почему-то именно эта сухая честность, это нежелание меня развлекать красивыми цифрами убедили меня в реальности происходящего ещё сильнее, чем всё остальное.

— А это «нераспределённое»? — спросил я. — Единица. Это куда? Это я могу… вложить?

[Невод] Это твоё. Заработанное. Можешь вложить — в силу, в выносливость, в живучесть, во что сам надумаешь. Можешь копить. Можешь, как подавляющее большинство, сдохнуть, так и не поняв, что это вообще было и зачем давалось.

[Невод] Совет, которого ты не просил, но который я, так и быть, дам. Пока — не трать. Ты ещё не знаешь, чего тебе по-настоящему не хватает. А это, поверь моему долгому опыту наблюдения за такими, как ты, выясняется очень быстро и очень болезненно. Прибереги. Узнаешь — вложишь куда надо.

Я подумал — и решил не трогать. В кои-то веки, впервые за долгое время, решил не быть умнее всех, не хвататься за первое попавшееся, а послушать. Приберечь. Логика у меня была простая, работяжья, складская: если не уверен, какой инструмент тебе сейчас нужен, — не лезь в ящик наугад, не хватай первое, что под руку легло, а дождись, пока поймёшь, что именно чинишь. Тогда и возьмёшь — точно, по делу.

Разобравшись — насколько тут вообще можно было разобраться, — я закрыл глаза. Ненадолго, думал. Просто дать им немного отдохнуть, векам тяжело, день был длинный.

Разбудил меня звук.

Вернее — отсутствие звука.

Я проснулся от того, что стало слишком тихо. Весь ночной лес — всё его низкое уханье, перекличка, редкие вскрики, шорохи, вся та фоновая жизнь, к которой я уже притерпелся, засыпая, — всё это разом смолкло. Так же, как днём замолчали цикады — или что там у них было вместо цикад — перед Пластуном. Только теперь тишина была другая. Больше. Глубже. Будто весь огромный лес разом затаил дыхание и вжался в землю, стал меньше, незаметнее, пережидая.

Я лежал в темноте капсулы, завёрнутый в фольгу, и не шевелился.

И услышал шаги.

Тяжёлые. Медленные. Каждый шаг — глухой, низкий, басовый удар, идущий через землю, который я чувствовал не ушами, а рёбрами, позвоночником, затылком, прижатым к холодному металлу. Бум. Долгая пауза. Бум. Что-то очень большое шло через лес — не торопясь, уверенно, по-хозяйски, — и с каждым шагом это «что-то очень большое» в моём воображении становилось просто «огромным». Я слышал, как под его невообразимым весом поскрипывают, потрескивают те самые деревья-башни в три обхвата — не ломаются, нет, а неохотно поскрипывают, будто отодвигаясь с дороги, как отодвигают рукой докучливые кусты.

Бум. Ближе.

Бум. Совсем близко.

Я перестал дышать. Буквально — зажал себе рот ладонью, обеими ладонями, и перестал дышать, хотя в груди всё горело и требовало воздуха, хотя сердце колотилось так, что казалось — его слышно снаружи, через обшивку, через весь лес. Фольга одеяла при одном моём движении предательски шуршнула — тихо, еле-еле, — и этот ничтожный шорох показался мне грохотом, выстрелом, воплем во всю глотку на весь ночной лес: ЗДЕСЬ! ОН ЗДЕСЬ! ТУТ! ВОТ ОН!

Шаги замерли.

Прямо рядом с капсулой. Метрах в пяти. Может, в трёх. В темноте, за тонкой — такой тонкой, такой жалкой — металлической стенкой, которую ещё утром я с досадой пинал ногами и которая вдруг стала единственным, что отделяло меня от чего-то, по сравнению с чем Пластун, едва меня не загрызший, был просто расшалившимся котёнком.

Потянуло запахом. Не кислым, гнилым, как от Пластуна, — другим. Холодным. Минеральным. Как тянет из глубокого погреба, из каменного колодца, из только что разрытой, сырой земли. Из могилы. И сквозь этот холодный запах я услышал дыхание — медленное, с протяжным присвистом, объёмом с кузнечные мехи, с целую комнату. Вдох — долгий, всасывающий. Выдох — тяжёлый, с хрипотцой. Оно нюхало. Оно стояло прямо у моей капсулы и нюхало — воздух, землю, металл, меня. Искало. Решало.

[Невод] …

Даже Невод, кажется, не стал острить. Строчка повисела — три точки, пустые, молчащие, — и погасла. И вот это молчание напугало меня сильнее любого его хамства, сильнее даже дыхания за стенкой. Потому что если уж ЕМУ, этой ехидной, всезнающей, ничего не боящейся строке, вдруг нечего было сказать — значит, дело и впрямь было хуже некуда.

Я сидел, зажав рот обеими руками, и по щекам у меня текло — не знаю что, пот или слёзы, в темноте не разберёшь, да и какая разница. Я думал только одно, тупо, по кругу, как заклинание: не чувствуй меня, не чувствуй меня, не чувствуй, не чувствуй. Капсула пахла горелым пластиком и металлом — может, этот резкий технический запах перебивал мой, живой, тёплый, вкусный. Может, тварь не умела думать про «коробки» — что внутри мёртвой железной коробки может прятаться живое мясо. Может, ей просто было лень ковырять твёрдую жестянку ради одной мелкой порции. А может — просто повезло. В кои-то веки, впервые за очень, очень долгое время, повезло именно мне, Дэйву Куинну, которому не везло отродясь.

Дыхание с присвистом отодвинулось. Бум — шаг в сторону. Бум — ещё один, дальше. Огромная тяжёлая туша уходила, и земля под ней вздрагивала всё тише, тише, глуше, пока удары не растаяли совсем где-то в чёрной глубине ночного леса. А потом — не сразу, минуту спустя, может, две, которые тянулись как часы, — осторожно, вразнобой, по одному, лес начал оживать снова. Робкое уханье. Неуверенный стрёкот. Далёкий короткий вскрик. Жизнь выдохнула, расправилась и вернулась к своим ночным делам, будто ничего и не было.

Я отнял ладони ото рта и втянул воздух так, будто вынырнул с огромной глубины, — шумно, жадно, со всхлипом. Руки опять тряслись, и в этот раз я даже не пытался их унять. Просто сидел, завёрнутый в шуршащую фольгу, в пробитой капсуле, на чужой холодной планете, за миллионы километров от всего, — и беззвучно, трясясь всем телом, не то смеялся, не то плакал, сам уже не разбирая, что именно делаю и почему.

[Невод] Поздравляю. Ты только что не обделался при встрече с тем, кого тебе не положено видеть ещё очень долго. Это, поверь, засчитывается.

[Невод] Опыт за такое, увы, не дают. Считай, что сама жизнь — уже награда. Тебе так сейчас не кажется, я понимаю. Но мне виднее.

— Иди ты, — выдохнул я, вытирая лицо тыльной стороной трясущейся ладони. И впервые за весь этот кошмарный, бесконечный день — улыбнулся. По-настоящему. Криво, мокро, через силу, но по-настоящему. Потому что если эта сволочь снова принялась хамить — значит, всё ещё живой. Значит, пронесло. Значит, не сегодня.

Больше я в ту ночь не спал.

Сидел, завернувшись в фольгу, привалившись спиной к холодной стенке, с мультитулом в кулаке, и слушал лес. Учился его слушать — всерьёз, внимательно, как учатся делу, от которого зависит жизнь. Отличать стрёкот от уханья. Уханье — от вскриков. Безобидную мелкую возню в папоротнике у самой капсулы — от той огромной, холодной, вжимающей весь мир в землю тишины, которая, я теперь знал намертво, означает одно: идёт большой. Голод и холод никуда не делись — живот подводило, пальцы на ногах закоченели в ботинках, — но они странным образом даже помогали мне не раскиснуть, не уплыть в панику. Потому что пока тебе холодно и хочется есть, ты занят простым, понятным, человеческим, телесным. А не тем безымянным ужасом, что несколько минут назад дышал за тонкой стенкой.

Под утро — задолго до того, как зелёный свет снаружи начал робко прибавляться, — я поймал себя на мысли, от которой самому стало слегка не по себе. Я больше не думал про диван. Про Меган в дверях кухни. Про долги, про биржу, про ту прежнюю жизнь. Я думал про воду. Про то, где её тут искать — в низине, наверное, вода собирается в низинах, это и городскому понятно. Про то, можно ли есть Пластуна и не отравлюсь ли я насмерть первым же куском. Про то, как бы изловчиться добыть огонь — без спичек, без зажигалки, из ничего. Про то, что аварийное одеяло надо беречь как зеницу ока, а распоротое бедро — перевязать по-человечески, пока жила ещё держит края.

Я думал как человек, который собирается жить. Не доживать, цепляясь, а именно жить — завтра, послезавтра, долго.

Не знаю, в какой именно момент это во мне щёлкнуло, перевернулось. Может, когда я волок тяжёлую тушу, обливаясь потом. Может, когда огромное, безымянное нечто обнюхивало мою жестянку, а я молчал, зажав рот, и не умер. Но где-то в этой первой, бесконечной, ледяной, страшной ночи прежний Дэйв Куинн — тот, что возвращался с биржи, поднимал воротник от ветра и десять минут тупо пялился на билборд с девушкой в белом, — тихо, незаметно отступил куда-то в сторону. А на его место сел кто-то другой. Пока ещё такой же напуганный. Такой же никто, без имени и веса. Но уже злой. Уже упрямый. Уже решивший — твёрдо, по-работяжьи, без красивых слов, — что просто так, задёшево, он в этот Невод не дастся.

Свет за стенкой начал медленно, нехотя прибывать. Зеленоватый сумрак редел.

Я размял закоченевшие, негнущиеся пальцы, подышал на них, отодвинул скобу запора — осторожно, медленно, вслушиваясь, — и приоткрыл люк. На палец. На два. Утренний лес встречал меня тем же ровным зеленоватым светом, той же влажной духотой, тем же разгорающимся стрекочущим гулом. Как будто никакой ночи и не было. Как будто ничто огромное, холодное, пахнущее могилой не проходило тут несколько часов назад, в трёх метрах от моей головы, отделённое от неё одним тонким листом металла.

В горле пересохло до боли, до царапанья. Фляга была пуста — я допил её ночью, не заметив, машинально.

— Ладно, — сказал я сам себе, и голос прозвучал уже не так жалко, как вечером. Хрипло, сорванно, но ровно. — Вода. Идём за водой.

Я толкнул люк и выбрался в своё первое утро на Эпсилоне-6.

Глава 3. По воду

Первое, что я сделал, выбравшись поутру из капсулы, — пометил её.

Звучит глупо. Взрослый мужик первым делом в новом страшном мире привязывает к ветке тряпочку. Но это было, пожалуй, самое умное решение за всё то утро, а может, и за первые несколько дней. Потому что лес вокруг стоял абсолютно, пугающе одинаковый во все четыре стороны: те же деревья-башни, те же папоротники по грудь, тот же ровный зеленоватый свет без теней, по которому не поймёшь, где восток, где запад, где юг, который вообще час и в какую сторону ты пришёл. Отойди на двести метров за водой или за добычей — и капсулу, мой единственный дом, мою крепость, в которой я чудом пережил первую ночь, я уже не найду. Закружусь, собьюсь и сдохну где-нибудь в трёхстах шагах от спасения, как те незадачливые грибники, которых каждую осень вытаскивают из подмосковного леса спасатели с собаками. Только меня вытаскивать было некому. Ни спасателей. Ни собак. Ни леса, который я знаю.

Поэтому я повозился. Не пожалел времени.

Отодрал от края аварийного одеяла длинную узкую полосу фольги — она хоть и тускло, но всё же бликовала, ловила зеленоватый свет, — и примотал её к ветке повыше, так, чтоб видно было издали, с нескольких десятков шагов. Потом мультитулом, лезвием, сделал на коре ближайшего дерева глубокую, приметную зарубку. Светящаяся смола тут же начала сочиться из свежего надреза, набухать, собираться в тяжёлую каплю. Я посмотрел на неё — уже с новым, с понимающим интересом, не как вчера. Жила. Та самая, что втянулась мне под кожу и стянула рану. Она тут была в каждом стволе, в каждой трещине. Весь этот лес, если вдуматься, если посмотреть трезво, был одной огромной кладовой, доверху набитой той самой субстанцией, за которую кто-то где-то, наверное, готов был убивать. Я пока не знал, можно ли её брать прямо из живого дерева, что при этом будет, не хлынет ли оттуда какая беда, — и трогать не стал. Но зарубку запомнил. И мысль отложил.

Сделав ещё три таких зарубки на деревьях в линию — чтобы вышла тропка, по которой можно будет найти дорогу обратно, — я закинул пустую флягу на плечо, взял мультитул поудобнее и пошёл искать воду.

Логика была простая, из той самой давней телепередачи с дивана, которую я смотрел вполуха: вода течёт вниз. Значит, надо найти уклон — и идти по нему, вниз, к низине, к ложбине, куда всё стекает. Уклон я нащупал ногами не сразу: под толстым, пружинящим ковром прелой листвы рельеф не чувствовался, земля казалась ровной. Но минут через десять осторожной ходьбы я поймал его — едва заметный, земля чуть-чуть уходила влево и вниз, еле-еле, но постоянно. Я двинулся туда, в эту сторону, и через каждые несколько десятков шагов делал новую зарубку на подвернувшемся дереве, метил путь. Лезвие тупилось о жёсткую, упругую кору, рука уставала, плечо ныло, — но я упрямо, нудно, методично метил и метил свою тропку. Работяга в незнакомом лесу — это прежде всего не тот, кто смел или силён. Это тот, кто не ленится делать нудную, занудную, многократную, спасающую жизнь мелочь. Кто проверяет дважды. Кто метит дорогу назад, даже когда кажется, что и так запомнишь. Эта нудная бережливость не раз ещё меня вытащит.

Воду я услышал раньше, чем увидел.

Тихий, ровный, прохладный звук — журчание, бормотание бегущей по камням воды, — от которого в пересохшем, царапающем горле у меня аж свело, рот наполнился горькой слюной. Я прибавил шагу, продрался сквозь особенно густые, высокие заросли, где жёсткие листья хлестали меня по лицу и плечам, оставляя зудящие полосы, — и вышел к ручью.