Невод. Брак в системе

Алекс Блэк

Невод. Брак в системе

Алекс Блэк

Брак в системе

«Невод»

Книга первая

Книга создана автором в соавторстве с искусственным интеллектом и существенно переработана.

Глава 1. Прилов

В рекламе всё было красиво.

Там, на выцветшем билборде у проходной нашего бывшего цеха, девушка в белом комбинезоне стояла на фоне ровных куполов и зелёных полей и обещала, что колонизация — это «новая жизнь с чистого листа». Билборд висел косо. Один угол оторвался, хлопал на ветру, как незакреплённый брезент, а краску сверху так выжгло солнцем, что небо над куполами стало болезненно-жёлтым. Девушка всё равно улыбалась — широко, уверенно, как улыбаются те, кому за улыбку платят. Я возвращался с биржи. Там мне в третий раз за месяц объяснили, что сорокалетних экспедиторов без допусков берут неохотно. Рынок. Оптимизация. «Мы вам перезвоним». Я постоял под этим билбордом минут десять, поднял воротник от ветра и посмотрел на девушку в белом, как смотрят на витрину магазина, в который тебе уже никогда не войти.

А потом записал номер.

Записал, потому что терять было уже нечего. Полгода назад меня сократили — вежливо, с бумажкой и сухим рукопожатием. А пока оформляли расчёт, кадровичка обронила между делом: я на этой должности у них третий за полгода. Троих подряд. Всех — «не оправдал ожиданий»: начальник, вишь, ждал большего. Я стоял с той бумажкой в руках и думал — может, дело не в трёх дураках подряд. Может, дело в том, кто ждёт. Но вслух, конечно, не сказал. Кто ж такое вслух говорит. Сказал «спасибо», пожал сухую руку и пошёл искать, кому ещё сгожусь. Полгода искал. Не сгодился никому. А билборд — вот он, звал, улыбался девушкой в белом, обещал, что уж там-то, за звёздами, я точно кому-нибудь да пригожусь.

Знаете, что они не пишут на билбордах? Что «новая жизнь» — это капсула размером с холодильник, куда тебя запаивают, как сельдь в банку, подключают трубки, суют в вену иглу и усыпляют на весь перелёт, а потом сбрасывают с орбиты на планету, где ты никому ничего не должен, потому что должать уже некому. Что контракт — в один конец, и это не фигура речи, а строчка в договоре, которую юрист компании зачитывает тебе вслух, глядя в стол, прежде чем ты поставишь подпись. Что «подъёмные» — те деньги, ради которых всё и затевается, — выплачивают не тебе, а по указанным тобой реквизитам, и обратно их не вернуть, как не вернуть подпись. И что «мягкая посадка в обустроенный сектор», обещанная мелким шрифтом в самом низу, под звёздочкой, — это как гарантия на китайский перфоратор: есть, пока он работает.

Мой перфоратор сломался на входе в атмосферу.

Я проснулся за минуту до этого — система будит тебя перед посадкой, чтоб колонист встретил «новую жизнь» в сознании, бодрый и благодарный. Я встретил её с пересохшим ртом, с ломотой во всём затёкшем теле и с той мутной, ватной головой, какая бывает после слишком долгого, слишком глубокого сна. В крохотное окошко-иллюминатор било что-то зелёное — не голубое, как Земля, а именно зелёное, мутное, как вода в заброшенном бассейне, — и я ещё успел подумать: вот оно. Приехали. Сейчас купола, поля, девушка в белом встретит.

А потом началась перегрузка.

Сначала просто вдавило в кресло — ровно, тяжело, будто кто-то большой сел мне на грудь. Потом сильнее. Пена кокона, в котором я лежал, набухла, затвердела, сжала меня со всех сторон, как кулак сжимает муху, — чтоб не переломало на тряске, объяснял голос инструктажа когда-то, давным-давно, в другой жизни. Глаза вдавило внутрь черепа. По краям зрения поползла чернота. Я хрипел, не мог вдохнуть, и где-то очень далеко, сквозь нарастающий вой, приятный женский голос — тот же, честное слово, тот же, что улыбался с билборда, — сообщил, что «происходит вход в атмосферу, сохраняйте спокойствие».

Потом пошла тряска.

Капсулу колотило так, что зубы стучали друг о друга, и разворачивало, крутило, швыряло. Где-то под обшивкой что-то выло на одной ноте — тонко, механически, обречённо. На единственной уцелевшей панели, прямо перед моим вдавленным лицом, вместо обещанной карты посадки мигала рыжая строчка: ОТКЛОНЕНИЕ ОТ КОРИДОРА. Мигала ровно, равнодушно, как мигает лампочка «проверьте двигатель» на торпеде старого грузовика. Приятный женский голос сообщил, что «происходит коррекция траектории, сохраняйте спокойствие».

Коррекции я не почувствовал. Спокойствия тоже.

Я почувствовал, как желудок уходит к самому горлу, как мир за иллюминатором встаёт дыбом и несётся навстречу зелёной стеной, как вой под обшивкой срывается на визг, — а потом удар. Один. Короткий. Такой силы, что мир просто выключили, разом, без перехода, как выключают свет в неоплаченной квартире. Щёлк — и темнота.

Темнота.

Не знаю, сколько я в ней провисел. Может, минуту. Может, час. Там, в темноте, не было ни времени, ни меня — было просто ничто, тёплое и глухое, и, честно сказать, в этом ничто было спокойнее, чем в любой момент моей жизни до него. Я бы, наверное, и не вернулся, была б моя воля. Но воли моей никто не спрашивал.

Вернулся я по частям.

Сначала — боль в шее, тупая и ровная, пульсирующая в такт сердцу. Потом — звон в ушах, высокий, тонкий, а за звоном, если прислушаться, пряталось что-то ещё: какой-то живой, стрекочущий, многоголосый гул, которого в исправной капсуле быть не могло. И только потом — запах.

Вот запах меня и добил.

Горелый пластик — это я ждал. После такого удара что-нибудь да горит, это понятно, это по-нашему, по-машинному. Но под горелым пластиком лежало другое. Прелая листва. Кислятина. Сладковатая, густая гниль. И ещё что-то — животное, тёплое, влажное, как дыхание большой собаки прямо тебе в лицо. Так пахнет не «обустроенный сектор». Так не пахнет вообще ничего человеческого. Так пахнет место, где обустраиваться придётся самому, с нуля, голыми руками. И желательно быстро, пока то, что так дышит, не подошло ближе.

Я открыл глаза.

Капсула лежала на боку, и я вместе с ней — косо, затылком вниз, подвешенный в ремнях, которые теперь впивались не в грудь, а в плечи. Слюна тянулась у меня изо рта вбок и вверх, ко лбу, и это было так дико, так неправильно, что первые несколько секунд я просто висел и тупо смотрел, как она тянется. Перед носом, там, где раньше был потолок с мягкой обивкой и ровными рядами лампочек, теперь оказался пол — усыпанный выбитой из гнёзд трухой, осколками той самой панельки, какими-то сорванными с мест деталями. Сквозь трещину в обшивке — длинную, рваную, которой утром, или когда там было начало, точно не было, — сочился зеленоватый мутный свет и тянуло тем самым запахом.

Я повисел так немного, собирая себя. Потрогал языком зубы — все на месте, хоть и ноют. Пошевелил пальцами рук — слушаются. Ног — слушаются. Повёл головой — шея стрельнула болью, но не той, нехорошей, а простой, мышечной. Рёбра ныли. Что-то саднило на скуле. Но не стреляло в спине, не хрустело в суставах, крови на губах не было, и в глазах, хоть и плыло, но двоилось только по краям. Для человека, которого только что уронили с неба и которого «новая жизнь» встретила ударом об землю, — почти праздник.

«Живой», — подумал я и сам удивился, до чего неубедительно это прозвучало. Будто я не был уверен. Будто проверял.

Расстегнуть ремни оказалось делом долгим и мерзким. Замок, рассчитанный на то, чтоб колонист отщёлкнул его одним движением и бодро шагнул в новую жизнь, при ударе заклинило. Пальцы дрожали, не слушались, скользили по гладкой пряжке, а висеть вниз головой и ковыряться в застёжке где-то у себя над животом — то ещё удовольствие, скажу я вам. Я провозился, кажется, целую вечность. Обломал ноготь. Обматерил замок. Обматерил компанию «Новый Горизонт» — всю, от девушки на билборде до того юриста, что читал мне контракт, глядя в стол. Обматерил себя — главного, если разобраться, идиота этой истории, потому что никто ж меня под дулом не гнал подписывать. Сам пришёл. Сам записал номер.

Наконец пряжка поддалась — вдруг, разом, — и я рухнул на бывший потолок, ставший полом, всем своим весом. Приложился локтем о металл, прошёлся затылком по осколкам, высказал вселенной ещё несколько слов, которых девушка с билборда точно не знала, и остался лежать, тяжело дыша, глядя вверх, на то, что раньше было полом, а теперь висело надо мной косым металлическим небом.

Полежал. Подышал. Сел.

Внутри капсулы всё было вверх дном — буквально. Содержимое аккуратных отсеков-ящичков высыпалось, перемешалось, валялось где попало. И я начал собирать себя и своё хозяйство — медленно, по одной вещи, как после очень долгой и очень тяжёлой смены, когда руки уже делают, а голова ещё едет где-то отдельно и никак не догонит.

Аптечка — цела. Это хорошо, это я мысленно отложил в «хорошо». Фляга — на треть полная, уже хуже. Паёк — три бруска в серебристой фольге, на вид, и, как выяснится позже, на вкус — спрессованный картон. Нож-мультитул — тяжёленький, честный, с десятком никому не нужных приспособлений вроде открывашки и пилочки и одним по-настоящему нужным: лезвием. Я сжал его в кулаке, попробовал на палец остроту, и от этого простого, знакомого жеста — инструмент в руке — стало чуть спокойнее. Привычка рукастого человека: пока в руке инструмент, значит, не всё ещё потеряно, значит, что-то ещё можно починить, подпереть, выкрутить.

На мне был рабочий комбинезон — плотный, с наколенниками, в таких у нас на складе ходили грузчики, — и ботинки с укреплённым носком. За комбинезон и ботинки я мысленно сказал спасибо неизвестному снабженцу «Нового Горизонта», который, видно, решил, что колонисту в новой жизни пригодится не парадный костюмчик, а рабочая справа. Потом я ему ещё не раз скажу спасибо. Этот неизвестный мужик, собиравший мне комплект, сам того не зная, спас мне жизнь не один десяток раз.

А вот чего в капсуле не было — так это связи.

Я облазил всё. Выгреб каждый отсек, ощупал каждую нишу, ободрал пальцы о каждую щель. Ни рации. Ни маяка. Ни хотя бы инструкции на пластиковой карточке — «что делать, если вас уронило не туда». Главная панель сдохла намертво, экраны погасли, та рыжая строчка про отклонение от коридора была последним, что эта техника мне сказала. Единственное, что работало на этой планете из всей обещанной, оплаченной моей жизнью техники, — это я сам. И то, судя по ноющей шее и плывущим краям зрения, не на сто процентов.

Люк, разумеется, заклинило. Потому что я везучий.

Я пинал его ногами минут пять, упираясь спиной в противоположную стенку, пыхтя и матерясь, пока не вспомнил — не сразу, голова ещё ехала — про аварийный рычаг, которым инструктаж велел пользоваться, «если штатное открытие недоступно». Рычаг, конечно, нашёлся с другой стороны, под слоем высыпавшейся трухи, куда я добирался ещё минут десять, разгребая мусор руками. Я дёрнул его. Створка пошла — туго, с жутким протяжным скрежетом, будто ей самой не хотелось наружу, будто она знала что-то, чего не знал я.

В лицо ударил свет. Влажный, тёплый, густой воздух. И полный, во всю мощь, хор того самого стрекочущего гула.

Я зажмурился. Проморгался. И выглянул наружу — на свою новую жизнь.

Лес. Если это слово вообще сюда подходило.

Стволы стояли как водонапорные башни — в три обхвата, а то и толще, уходящие вверх так далеко, что кроны терялись где-то в зелёной мгле и разглядеть их было нельзя. Кора на стволах была в глубоких, чёрных трещинах, и из трещин медленно, тягуче сочилась тускло-светящаяся смола, собиралась в тяжёлые капли, набухала и падала вниз, беззвучно уходя в землю. Папоротники — если это папоротники — росли мне по грудь, и каждый отдельный лист был размером с лодочное весло, с прожилками толщиной в палец. Под ногами пружинил мягкий, глубокий ковёр из прелой листвы, в котором нога тонула по щиколотку, а при каждом шаге из-под подошвы с чавканьем выходил тот самый гнилой, кислый дух. Свет шёл отовсюду и ниоткуда — ровный, зеленоватый, без теней, без направления, будто кто-то включил над всем этим огромным лесом одну тусклую дежурную подсветку, как в аквариуме ночью.

И ни-че-го.

Ни дороги. Ни вышки. Ни купола. Ни забора, ни провода, ни следа колеса, ни звука мотора, ни единой, самой малой приметы той ровной, обустроенной, человеческой жизни, которую мне продали за мои долги, за мою подпись, за мою единственную дорогу в один конец. Только лес — бескрайний, чужой, равнодушный, живущий своей стрекочущей жизнью, которой до меня не было ровным счётом никакого дела.

— Ну отлично, — сказал я вслух, просто чтобы услышать человеческий голос. Свой собственный. Другого тут не было и, судя по всему, не предвиделось. Голос прозвучал хрипло, чуждо, тут же утонул в гуле. — Просто отлично.

И в этот самый момент у меня в голове — прямо за глазами, изнутри, под черепом — вспыхнул текст.

Не на панели. Панель сдохла, я проверял. В голове.

[Невод] Регистрация единицы. Статус: жив (временно).

[Невод] Добро пожаловать. Шанс дожить до заката: невысокий.

Я замер.

Моргнул. Потёр глаза грязными, ободранными костяшками — так, что из глаз брызнули искры. Текст не исчез. Он висел бледными, ровными буквами поверх картинки — поверх леса, папоротников, светящейся смолы, — будто субтитры к фильму, который я не включал и смотреть не просил. Ни экрана. Ни устройства. Ни проектора. Просто слова, которые я откуда-то знал, не читая, — знал их целиком, разом, как знаешь собственную мысль.

— Так, — сказал я очень спокойно, тем ровным, рассудительным тоном, каким говорят люди ровно за секунду до того, как начать по-настоящему паниковать. — Это что ещё такое.

[Невод] Это Невод. Ты в нём. Как все.

[Невод] Уровень 1. Опыт: 0. Рекомендация: не умирай слишком тупо — это портит статистику.

Я сел. Прямо на порог капсулы, на искорёженный край люка, свесил ноги в папоротник и некоторое время просто дышал. В голове у меня была каша — настоящая, густая, в которой плавали обрывки: билборд, перегрузка, рыжая строчка, запах гнили. А поверх этой каши — вот эти издевательские строчки, спокойные, ровные, насмешливые. Мало того что меня уронили в самую глухую дыру этого мира, так эта дыра ещё и с чувством юмора. И — странное дело — именно это меня в итоге и убедило, что всё по-настоящему. Не крушение. Не чужой лес. Не пропавшая связь. А вот этот сухой, спокойный троллинг невидимой строки в моей голове. Потому что галлюцинация, думал я, так не хамит. Бред, помешательство, сотрясение — они не язвят. Так язвит только что-то, что считает тебя мелким. Мелким, смешным и заранее приговорённым.

Я потом много, очень много думал, кто и зачем засунул нам всем в черепа эту штуку. Кто «закинул» Невод, на кого, по какому праву. Думал годами. Но тогда, в тот первый час, я ни о чём таком не думал. Тогда я думал про воду — потому что в горле у меня было сухо, как в выхлопной трубе, и фляга была на треть, а это, я уже смутно понимал, очень, очень мало. И думал про свет — про то, что зеленоватое марево над головой, кажется, понемногу густеет, темнеет, клонится к вечеру. А значит, скоро стемнеет. А значит, у меня есть, может быть, пара часов, чтобы решить, где и как я проведу свою первую ночь на этой планете. И доживу ли до второй.

Я отхлебнул из фляги — чуть-чуть, на один глоток, растянул его, как в детстве растягивал последнюю газировку, — заел четвертью бруска (картон, точно картон, только с меловым привкусом) и попробовал думать как взрослый человек, а не как мужик, которого только что предал весь мир.

План «а»: найти других колонистов. Где-то же они есть. Нас сбрасывали волнами, это было в контракте, в той части, что про «вы не будете одиноки». Значит, где-то за этими башнями-деревьями стоят купола, живут люди, работает рация, и кто-нибудь нальёт мне воды и объяснит, в какую именно дыру я угодил.

План «б»: дожить до плана «а».

С планом «б» сложности возникли сразу.

Папоротник слева от меня дёрнулся.

Не от ветра — ветра тут не было вообще, воздух стоял стеной, тёплый, влажный, неподвижный. Лист дёрнулся сам по себе, снизу, будто кто-то задел его, пробираясь понизу. Я замер с бруском у самого рта. И вдруг понял, что стрекочущий гул, к которому я уже притерпелся, который стал для меня фоном, — смолк. Разом. По всему лесу. Так в деревне разом замолкают собаки, когда в темноте мимо проходит кто-то, кого они боятся больше, чем чужих.

Из зелени, раздвинув папоротник плоской тупой мордой, вышло существо.

Размером с крупную собаку — с овчарку, может, с кавказца. Только собаку эту словно собирали по словесному описанию, ни разу не видев оригинала. Шесть лап — низко посаженных, широко расставленных, разъезжающихся по мягкой земле. Плоская голова без ушей, без видимой шеи, переходящая сразу в покатое, пластинчатое тело. Вместо глаз — три мутных, белёсых бельма, расставленных неровным треугольником, и эти бельма не моргали, не бегали, просто тускло смотрели в никуда. А по хребту, вдоль всей спины, выступали знакомые уже светящиеся капли — те же, что сочились из деревьев, тусклые, тёплые на вид бусины, будто тварь изнутри была налита той же смолой.

Оно повело мордой из стороны в сторону. Принюхалось — я услышал влажный, всасывающий звук. И замерло, направив все три бельма точно на меня.

[Невод] Обнаружена тварь: Пластун. Уровень 2.

[Невод] Он выше тебя уровнем. Смешно, да?

— Обхохочешься, — одними губами, не разжимая зубов, ответил я. И очень, очень медленно, боясь спугнуть резким движением, опустил руку к бедру, где в чехле лежал мультитул.

Пластун не стал ждать, пока я соберусь с духом.

Он прыгнул — не по-собачьи, не с места в карьер, а боком, стремительно, оттолкнувшись сразу всеми шестью лапами, — и я успел только вскинуть предплечье к лицу, инстинктивно, как закрываются от летящего в голову мяча. Зубы — я даже не разглядел, откуда у этой плоской морды взялись зубы, — сомкнулись на рукаве комбинезона. Плотная ткань выдержала. Кожа под ней — не очень. Боль была белая, короткая, стрельнувшая до самого плеча, и в следующий миг мы уже катались по папоротнику: он сверху, я под ним, его кислый, гнилой смрад забивал мне нос и рот, его когти скребли по наколеннику с мерзким визгом, а я орал — без слов, одним голым голосом, как орёт всякий, кто впервые в жизни дерётся не за правоту, не за место в очереди, не за премию, а за то, чтобы просто остаться целым.

[Невод] Получен урон. Много. Ты вообще дрался когда-нибудь?

Дрался. Один раз. В девятом классе, за школой, из-за какой-то давно забытой ерунды. Проиграл — быстро и позорно, разбили нос, отобрали мелочь.

Но есть большая, огромная разница между дракой за гаражами и дракой за собственную шкуру, и эту разницу знает не голова — её знает тело. То древнее, дочеловеческое, звериное, что просыпается в самой глубине, когда шестилапая мерзость всерьёз, насмерть берёт тебя за руку. Я перестал вырываться. Наоборот — я, против всякого инстинкта, толкнул руку не ОТ пасти, а В неё, глубже, навалился сверху всем своим весом, всеми своими девяноста килограммами отчаяния, подмял тварь под себя, вжал в прелую листву. Пластун захрипел, забился, задёргал лапами, и в этот короткий миг, пока он был прижат и занят, я свободной рукой наконец выдрал из чехла мультитул, большим пальцем откинул лезвие — и ударил. В бок. Между выступающими пластинами. Туда, где, по всему, должно было быть что-то важное.

Раз.

Не хватило. Лезвие скользнуло по чему-то твёрдому, тварь только забилась сильнее, с новой силой.

Ещё.

На этот раз лезвие вошло — глубже, под пластину, во что-то податливое, упругое, лопнувшее под остриём. Пластун завизжал — тонко, высоко, на самой грани слышимости, так, что заломило зубы, — и его задние лапы с силой вспороли мне бедро сквозь плотную ткань комбинезона. Я взвыл вместе с ним, в голос, но руку не отнял, не разжал. Я бил. Бил, матерясь сквозь стиснутые зубы, не считая ударов, не помня себя, в ту же дыру, глубже и глубже, пока визг не захлебнулся, не перешёл в бульканье, пока шесть лап не обмякли одна за другой, пока Пластун не перестал быть врагом, угрозой, кошмаром — и не стал просто тяжёлой, вонючей, мёртвой тушей, придавившей меня к земле.

Я спихнул его с себя. С трудом — он был тяжёлый, обмякший, неудобный. И остался лежать рядом, на спине, глядя в зелёное небо без солнца, хватая ртом влажный воздух. Руки тряслись крупной дрожью. Бедро горело огнём. Рукав намок — не пойми чем, своей кровью или его сукровицей. Где-то в самом уголке зрения невозмутимо, буднично, как ни в чём не бывало, мигало:

[Невод] Тварь повержена. Надо же. Опыт +40.

[Невод] Уровень 2. +1 к распределению. Выносливость подросла сама — от ужаса, надо полагать.

А потом я заметил жилу.

Из раны — из той дыры, что я проделал в боку твари, — медленно, толчками выступала светящаяся смола. Та самая, что капала с деревьев, что бусинами сидела у Пластуна на хребте. Тягучая, тёплая на вид, живая. Она собиралась в каплю на краю раны, набухала, тяжелела — и тянулась. Но не вниз, не по закону тяжести, как положено любой нормальной капле. В сторону. Ко мне. К моей разодранной, окровавленной, лежащей в листве руке.

Я должен был испугаться. По-хорошему — отползти подальше, встать, не трогать светящуюся жижу, вытекающую из нутра инопланетной твари, которую я только что убил. Любой нормальный, здравомыслящий человек так бы и сделал. Отравлено. Заразно. Опасно. Не тронь.

Но рука горела от укуса. Кровь толчками шла из распоротого бедра. Небо темнело. Я был один — совсем, абсолютно один, за миллионы километров от всего, что когда-либо знал. И где-то на уровне того же древнего, звериного инстинкта, что минуту назад толкнул мою руку в пасть и спас мне жизнь, я вдруг понял — с полной, спокойной, окончательной ясностью, не рассуждением, а нутром: это не яд. Это — то, ради чего здесь всё.

Я протянул пальцы и коснулся капли.

Жила втянулась под кожу мгновенно и жадно — как вода уходит в сухую, растрескавшуюся, годами не поёную землю.

Больно было так, что я заорал в голос — во всю глотку, запрокинув голову, — и распугал бы половину леса, если бы в этом лесу хоть кто-то ещё оставался меня бояться. Боль прошла по руке, по плечу, по всему телу разом — горячей, выгибающей спину судорогой, — а потом схлынула, так же внезапно, как накатила. И укус на предплечье… стянулся. Не зажил начисто, нет — стянулся, грубо, наспех, будто кто-то невидимый торопливо сметал края раны на живую нитку, кое-как, лишь бы держалось. Кровь на бедре унялась, запеклась. В голове прояснело, разом, будто кто-то изнутри протёр запотевшее, грязное стекло.

А по глазам встало новое:

[Невод] Жила усвоена. Регенерация запущена. Характеристики стабилизированы.

[Невод] Отметка: единица проявляет повышенную совместимость.

Я ждал продолжения. Очередной подколки, ехидства, «не привыкай». Невод молчал. А потом — после паузы, которой прежде, за все эти минуты, ни разу не было, — добавил ещё одну строку. Медленно. Будто не мне. Будто сам для себя:

[Невод] …

[Невод] Интересно.

Три точки. И «интересно».

Тогда я не придал этому никакого значения. Мало ли что пишет говорливая строчка в голове, мало ли слов у неё в запасе. Я не знал — и ещё очень, очень долго не узнаю, — что Невод вообще-то так ни с кем не разговаривает. Что он не задумывается, не делает пауз и что ему никогда, ни при каких обстоятельствах не бывает «интересно». Что эта пауза и это одно обронённое слово — первая крохотная трещина в чём-то огромном, холодном, очень старом и очень терпеливом, что считало всех нас — меня, девушку с билборда, миллионы сброшенных, уснувших, уроненных не туда колонистов — просто цифрами в чьей-то бесконечной, равнодушной статистике. Если бы я был тогда поумнее, повнимательнее, я бы прислушался к тому холодку, что пробежал по спине в этот миг, непонятно откуда. Но я был уставшим, напуганным, израненным работягой, который только что впервые в жизни кого-то убил — и сам при этом не сдох.

Так что я просто сел над остывающей тушей, зажал ладонью саднящее, запёкшееся бедро, посмотрел на грубо стянувшийся укус у себя на предплечье — и подумал первую за весь этот бесконечный день по-настоящему трезвую мысль:

«Ладно. Один раз выжил. Значит, можно и второй».

Небо — зелёное, мутное, без единого солнца — медленно темнело. Воздух холодал, из тёплого становясь просто влажным, а потом и зябким. Где-то далеко, в самой глубине этого невозможного леса, снова, осторожно, завёлся стрекочущий гул — но уже другой, ночной, ниже и реже дневного, — и мне очень, очень не хотелось встречать эту первую ночь под открытым небом, рядом с мёртвой, остывающей тушей, запах которой наверняка уже учуял кто-то, кто покрупнее Пластуна.

Я тяжело поднялся — бедро отозвалось тупой болью, но держало. Подобрал липкий от чужой крови мультитул, вытер о папоротник, сложил, сунул в чехол. Оглянулся на свою капсулу — на эту покорёженную, пробитую жестянку, которая привезла меня сюда через полмира и больше уже никуда не повезёт. И понял, глядя на неё, что это теперь мой дом.