Ледяной взмах

Светлые волосы рассыпались по моим плечам. Они пахнут полевыми травами и морозной свежестью. Голубые глаза смотрят прямо, словно заглядывают в самую мою душу, почерневшую от запекшейся крови.

Я чувствую, как внизу твердеет. Чувствую, что вот-вот потеряю самообладание.

— Княжна, — хриплю я, стараясь вырваться из ее объятий, — Вы запамятовали, кто я?

Но она обхватывает меня ногами, не собираясь ни отвечать, ни отпускать.

Волосы слетают назад, оголяя ее изумительную тонкую шею. Кажется, передо мной не княжна, а белоснежная лебедь. Я хочу вонзиться в нее зубами, проткнуть нежную кожу, зализывая рану, словно дикий зверь. Красный хорошо смотрится на белом и на голубом.

И тогда я набрасываюсь на нее, точно голодный волк.

— Я ненавижу Вас, княжна, — говорю я в самые ее губы между поцелуями в шею, больше похожими на укусы дикого животного, — Вы дочь того, кто разрушил мою жизнь.

С ее губ срывается стон, от которого я почти теряю сознание. Или... Я уже нахожусь далеко от Яви?

В следующее мгновение я распахиваю глаза.

Когда я был еще мальцом, отец Мефодий часто говорил мне, что любая страсть есть испытание. В монастырском скиту, где прошло моё детство, страстей было немного. Утренние молитвы, тяжелая работа, книги да бесконечные наставления старших братьев. Я рос среди запаха ладана, воска и старых рукописей. Монахи учили меня грамоте, учили владеть собой, учили прощать. Но простить у меня так и не получилось. Никто из них и представить не мог, кем я стану. Да и я сам не мог. Иногда мне казалось, что я жил ради одной лишь мести, и Бог так и не помог мне найти смысл в другом.

Отец Мефодий часто заставлял меня переписывать священные тексты и расписывать иконы. Рисовать я любил. А писать — не шибко. Обычно за этим занятием я сидел с унылым видом, скучая, выводя букву за буквой, пока за окном шумел Холодный лес.

— Рука твоя твёрда, сын мой, — говорил старик, — Но сердце ещё твёрже. Берегись его.

Я ничего не отвечал. Отец Мефодий даже не подозревал, что каждую ночь, прежде чем уснуть, я представлял одно и то же: как однажды вернусь в Сиверское княжество и убью князя Строгана.

Лишь однажды, когда мне было двенадцать, монах застал меня за одним странным занятием. Я вырезал ножом княжеский герб на деревянном чурбане.

— Для чего это? — спросил он.

— Для упражнений, — солгал я.

Старик долго смотрел на меня своими выцветшими глазами, а затем произнёс:

— Ненависть — плохой спутник, сын мой. Она никогда не ведёт человека. Она лишь тащит его за собой.

Но я не слышал его. Даже тогда я не мечтал ни о доме, ни о семье, ни о богатстве. Только о мести.

Пусть я и был благодарен монаху за то, что тот спас мне жизнь, тот всегда раздражал меня своими речами. Лишь однажды он произнес то, что запало мне глубоко в душу.

— Грех темнист, но сладок, — сказал он тогда, разжигая свечи перед вечерней службой, — Потому и опасен. Тьма никогда не приходит в обличье нечистого. Она приходит в обличье твоего самого заветного желания.

Сейчас, глядя на княжну, я вдруг вспоминал эти слова слишком часто.

Раньше я мог ссылаться на то, что мне не хватает женщины. Но после одной ночи, в которую я так и не смог взять одну прелестную девку, жаждущую моей близости, отправив ее восвояси, я начал подозревать нечто ужасное. Я возжелал именно княжну. Ее одну. И потому который день не знал покоя. С недавних пор я стал следить за ней, но не как велел князь, я следил по-другому. Я не мог отвести от нее глаз. От этой наивной, взбалмошной ласточки. Не ведал я прежде подобной жажды. Никогда. И с той поры, как осознал это, стал сам себе противен. Потому как была она дочерью моего самого лютого врага. Того, кому я жаждал отомстить, посвящая лишь одной этой цели всю мою жизнь. Того, кто разрушил меня и все святое, что во мне было. Разрушил восемнадцать лет назад. Когда родилась эта глупая, треклятая, но такая желанная княжна. Зара. Имя то какое. Светлое. Будь оно не ладно.

Мне знатно попало от князя за то, что я не сумел уследить за его драгоценной дочерью. Когда я принёс княжну обратно во дворец — промокшую, бледную, пылающую от горячки, — князь едва не спустил с меня шкуру. Половины жалования я лишился в тот же день. Будто деньги могли искупить его страх. Мне нравилось, когда князь страдал. Но когда страдала княжна, мне почему-то становилось не по себе. Теперь же, когда она почти поправилась, мне предстояло присутствовать на смотринах. Первое знакомство княжны с будущим супругом. Сам князь настоял, чтобы в этот раз её охраняли лучшие из его дружинников. Самые величавые, самые статные и сильные. И я был среди них. К моему немалому удивлению, князь повелел мне снять мешок.

— Сегодня ты не палач. Сегодня ты меня защищаешь. В случае, если что-то пойдет не так. Потому оденься как подобает.

Как будто дорогой кафтан способен скрыть, кем я являюсь.

Я шел вверх по коридорам и разглядывал свои до раздражения гладкие рукава. На мне выделялась непривычно чистая одежда. На ней не было крови, грязи и пыли. Штаны и рубаха, вышитые отвратительно ровными стежками. А кафтан... Ох уж этот кафтан... Он был узорчатый и такой яркий, что в глазах рябило. Но чересчур правильно лежащий крупный ворот на рубахе выводил меня из себя больше всего. Подходя к залу, я поправил его обратно, вкривь, как мне было привычнее, и вдруг почему-то вспомнил наш с княжной разговор, когда она заявилась ко мне в избу.

— Боишься, что я притронусь к тебе? — спросил я тогда.

— Да, — едва слышно ответила она.

— Это последнее, о чём я думаю.

Ложь. Вранье. Как же безбожно я соврал ей тогда. Я никогда не испытывал такого сильного желания овладеть женщиной. Проклятая княжна. Проклятое чувство. Я до сих пор не оправился после наших встреч.

Войдя в зал, я невольно задался вопросом: узнает ли она меня без мешка? Поймёт ли, кто стоит у стены? Мне самому было любопытно узнать ответ. Смотрины проходили в Малой гриднице — самом старом зале княжеского терема. Высокие дубовые своды терялись в полумраке, а толстые резные столбы, поддерживавшие потолок, были украшены искусной вязью: переплетёнными змеями, волками и древними рунами, значение которых давно уже позабыли даже жрецы. Старообрядцам в нашем княжестве приходилось очень несладко.

Вдоль стен горели десятки железных светцов. Живое пламя металось по залу, заставляя золочёные нити на тяжёлых коврах вспыхивать багровыми отблесками. Под ногами лежали медвежьи и волчьи шкуры, а над длинным княжеским столом висели боевые трофеи предков: потемневшие от времени щиты, мечи, рога и другие вещи поверженных врагов. От запаха горячего воска, пряностей, свежесрубленного дерева и еды, лежащей на столе, у меня приятно защекотало в носу. Мы — четверо тучных, дородных охранников — возвышались по углам, точно огромные идолы. Среди нас было двое верных псов Строгана — светловолосых дружинников, ежедневно оберегавших его драгоценную жизнь.

Сам князь восседал на возвышающемся широком резном стуле, больше походившем на деревянный трон, какие бывают у чужеземцев.

По правую руку от него стояла княжна, в желтом сарафане и сверкающем кокошнике. Красивая. И отчего-то совсем не похожая на себя прежнюю. Я видел её напуганной, заплаканной. Я знал наизусть, что когда она боится, то всегда теребит свою косу. Всегда. Это была ее привычка. Но такой как сегодня я не видел ее никогда. Она держалась прямо, высоко подняв подбородок, словно не её собирались отдать в жёны человеку, которого она едва знала.

Князь Фирс оказался именно таким, каким я его себе и представлял. Наглый, разодетый, увешанный золотом так, будто опасался, что без побрякушек его вовсе не заметят. Едва увидев княжну, он улыбнулся. Оценивающе, так, будто выбирал породистую кобылу.

— Наслышан о Вашей красоте, княжна, — произнёс он, целуя её руку, — Должен признать, слухи не солгали.

Зара вежливо склонила голову.

— Рада, что хоть Вам кто-то говорит правду, князь.

На мгновение в зале повисла тишина. Я едва заметно усмехнулся. Похоже, княжна и сама не ожидала от себя подобной дерзости.

Фирс же натянуто улыбнулся.

— Надеюсь, Вы оправдаете речи, сказанные о Вас.

Тот еще хам. Где твои манеры, князь? Я невольно задумался. Зачем вообще отдавать княжну за этого остолопа? Неужели это как-то связано с камнем? Наверняка. Княжна что-то недоговорила. Или сама не знала, что отец променял ее на какой-то белый камень. Она ведь ясно дала понять, что не хочет выходить за него.

Может сорвать им свадьбу? Подождите. Почему я вообще об этом задумался? Моя задача делать вид, что я послушный палач, исполняющий приказы князя. И понять, как с умом осуществить мятеж. Тогда почему я думаю о том, чтобы отомстить за княжну?

Когда княжна присаживалась, Фирс пододвинул ей стул, поправляя сползший с её головы кокошник. И я поймал себя на мысли, что внимательно изучаю его шею. Крепкая. Но не слишком. Один точный удар — и голова отделится легко. Пальцы сами собой сжались. Перед глазами вдруг возникла картина: голова князя Фирса катится по мраморному полу, оставляя за собой кровавый след. Я резко отвёл взгляд. Что со мной происходит? Мне следовало думать о мятеже. О мести. О князе. Но вместо этого я размышлял, как сорвать свадьбу его дочери. Безумие. Полное безумие. Когда они, наконец, присели за стол, на котором лежало много всякой всячины, я стал разглядывать еду, дабы отвлечься. Какие только яства не ждали гостей: и пироги, и блины с икрой, и яблоки моченые.

— Кушайте, гости дорогие, — вставил отец княжны свое слово, - запивайте медами сладкими! Посмотрите. Гостеприимный какой.

— Слыхал, княжна, Вы более любите лесные прогулки, нежели рукоделие, — вновь обратился к Заре Фирс, — Стало быть, хозяйкой будете не слишком прилежной?

Я посильнее сжал кулаки. Напыщенный, самодовольный петух. И разговаривает медленно, звонко, будто глупая, крикливая птица.

— Напротив, князь, — спокойно ответила ему княжна, — Просто лес, в отличие от некоторых людей, не утомляет меня пустыми разговорами.

Фирс засмеялся своим противным, раздражающим высоким голосом. Интересно, как изменилась бы его речь перед смертью.

— Вы знаете, княжна. Больно Вы сердитая.

Зара скромно пожала плечами.

— Я знаю, чем Вас можно будет развеселить, продолжал надоедливо пищать Фирс, — В моих владениях добывают лучшие самоцветы на всём севере.

— Как удачно. Значит, Вам не придётся искать сокровища в приданом супруги, - выдала Зара, и зал охватило молчание.

Уродливая улыбка внезапно спала с лица Фирса.

— Говорят, Вы слишком своевольны. Для будущей жены Литорского князя, — сквозь зубы процедил Фирс.

— А ещё говорят, что Вы купили меня за камни, — невинно ответила она, потянувшись за блином и окуная его в сметану, — Полагаю, слухам не всегда стоит верить.

Тут князь Строган, доселе не встревающий в разговор молодых, грубо ударил братиной¹ о стол, услышав дерзость его дочери. И все потому, что касалась она не только Зары, но и его самого. Правильно. Ты только за свою шкуру и переживаешь.

С раздражением я вернул свой взгляд на княжну. Она вздрогнула от громогласного удара. Ее и без того белоснежная кожа побледнела. На очаровательном лице, вокруг которого вились светлые локоны, выступили капельки пота. Она застыла, словно каменное изваяние. Страшно, маленькая ласточка? Разумеется, страшно. Дерзить этому Ироду. Смело, очень смело. После остроумного разговора с Фирсом Зара боле не казалась мне наивной княжной с красивым тельцем и милым личиком. Раньше я видел в ней лишь избалованную девчонку, запертую в тереме. Но сегодня передо мной стояла женщина, осмелившаяся перечить сразу двум князьям. И впервые я поймал себя на мысли, что, возможно, всё это время ошибался на её счёт.

Княжна засунула в рот блин, и сметана размазалась по щеке.

Я напрягся.

Ее губы...

Сметана на них...

Я судорожно вдохнул и задержал дыхание.

Надолго.

До тех пор, пока она не вытерла сметану, краснея и смущаясь.

Господи.

И тут мы неожиданно встретились взглядами. И смотрели друг на друга долгое мгновение, не отводя глаз. Узнает? Или нет... Ее голубые с желтыми вкраплениями глаза напоминали чистое небо, озаренное солнцем. Сейчас они почти впились в меня. Обычно все боялись глядеть мне в глаза, сторонились меня и моего пронзительного взгляда. Взгляда убийцы, взгляда княжеского палача. Я привык к такому. Но сегодня я не был палачом, сегодня на мне не оказалось пресловутого мешка. Потому ли впервые я сам почувствовал себя странно от чьего-то пристального взора?

И в первый раз против воли увел свои глаза вниз... В том ли была истинная причина?

¹ Братина — старинный русский шаровидный сосуд для подачи на стол и питья алкогольных напитков (пива, мёда, вина).

Глава 10

«Свадьба иль казнь — радость

всегда громче горя. Но в тот

день оба голоса звучали из одного

зала, не различимые судьбой.»

Из сказаний о Ледяном взмахе, обугленный фрагментЗара

Фирс оказался еще более неприятным человеком, чем я его себе представляла. Сперва он выдавал себя за благовоспитанного князя, привлекая своими манерами и красотой. Высокий, светловолосый, пусть и слегка патлатый, но такой статный, будто вылепленный из глины. Однако же стоило ему открыть рот, как всё очарование исчезало. Он говорил громко, смеялся ещё громче и слушал лишь самого себя.

Отец рассказывал, что князь Фирс с юности не знал поражений: побеждал на ратных состязаниях, возвращался с походов с успехом, расширил владения своего рода. Его превозносили с детства, и, кажется, со временем он уверовал, что мир существует исключительно для его удобства. Возможно, именно поэтому он смотрел на меня так же, как смотрел бы на породистого коня или новый меч. И был заведомо уверен в том, что получит желаемое. Он произвел на меня впечатление человека неотесанного и глупого, разбирающегося только в вопросах ратных. Не знавшего жизни, оторванной от военных походов.

Однако и сам отец отчего-то не доверял ему. На смотринах он поставил четверых дружинников по углам, явно не для того, чтобы те любовались праздником. От скуки я поглядывала то на одного, то на других. Двое из них — те, что обычно всегда охраняли отца — отличались ярким, почти белоснежным цветом волос. Красавцы вышли и лицом и телом, но казались не просто рослыми, как Фирс, а прямо-таки здоровенными. Возвышались так, будто отца охраняли самые настоящие боги, а не обыкновенные дружинники. Ну или богатыри, пришедшие прямиком из былин. Третий же был еще больше. Он казался очень молодым, особливо то было видно по свежему лицу и коже. Но сквозь темно-русые волосы пробивалась редкая, едва заметная седина. И это было странно. Я никогда прежде не видала таких волос у молодых мужчин, только у стариков. Он был очень красив: тёмные глаза, точёные скулы и пухлые губы. Кажется, именно его я частенько видела в библиотеке. У последнего волосы казались чуточку светлее, но не как солнышко, а как иссушенные травы в ноябре. Красен был и этот молодец: большие глаза, пристально следящие за обстановкой в зале, могучая шея и широкие плечи. С ними я и сама чувствовала себя в безопасности и не на шутку осмелела. Фирс вывел меня из себя своими колкими фразами, которые больше походили на издевки. Я понимала, что наказания за свою дерзость мне не избежать, но поступиться своей гордостью, которую задел надменный князь, для меня было еще хуже.

Однако понимать не значит быть готовым... Когда смотрины подошли к концу, гости разошлись, а отец попросил меня остаться, сердце ушло в пятки.

— Да... — начал он нравоучительно, цокая и качая головой, - не ожидал от тебя такой дерзости, дочь.

Он медленно пошел прямо на меня, так, словно собирался задавить своей властью и влиянием. Я знала, что он будет стыдить меня, потому еще заранее обдумывала, как себя вести и что отвечать отцу. Я стояла неподвижно и по привычке теребила косу. Так мне было спокойнее.

— Как мне не хочется. Ой как не хочется, но... Стоит научить тебя уму-разуму, - сердито говорил он, — чтобы неповадно было.

Я сглотнула от страха.

— Батюшка, я...

— Ты выставила меня посмешищем перед всеми! - перебил он меня, походя все ближе.

— Я лишь сказала правду, - спокойно ответила я и подняла взгляд.

Он был уже рядом. Разъяренный отец сжал руку в кулак и замахнулся прямо надо мной. Я зажмурилась. Но вместо того чтобы попасть в меня, удар пришелся рядом, на деревянную поверхность стены.

Я вздрогнула и открыла глаза. Взглянула на руку отца... Из покрасневших от удара костяшек брызнули маленькие капельки крови. Немедля я оторвала лоскуток ткани от своего нарядного сарафана и хотела было перехватить его руку, чтобы обмотать рану, но отец резко отдернул ее назад.

— Правда княжны — та, которую дозволяет ей говорить отец, - он говорил со мной громко и грубо.

— Прости, отец, я не хотела, чтобы это коснулось тебя, — дрожащим голосом вымолвила я.

— Что с тобой? — он выставил руку вперед и захватил ею мой подбородок, — Раньше ты всегда казалась мне послушной девочкой!

Я опустила взгляд. И промолчала.

— Выпороть ее! — неожиданно выкрикнул он, обращаясь к своим служилым.

— Ш... шшш... Что? — опешила я.

Но отец даже не взглянул на меня. Он уже собрался уходить и лишь напоследок добавил, все так же не смотря в мою сторону:

— Недолго. Токмо по рукам да по ногам! И по тем местам, что под платьем скрыты! Свадьбу мне никто не сорвет!

Я так и осталась стоять, как вкопанная. Долгое время смотрела ему вслед и не понимала, что только что произошло. Лоскуток выпал из онемевших рук. Я не узнавала собственного отца. Еще утром мне казалось, что хуже участи, чем выйти за Фирса, не существует. Теперь же я понимала: я никогда по-настоящему не знала, до чего может дойти князь, если кто-то перестанет быть для него удобным. Может, он прав... И мне стоило оставаться тихой, послушной дочерью, читающей Псалтырь по вечерам...

Когда меня вели по каменным переходам вниз, в подземелье, я все еще не могла поверить в происходящее. Знакомая дорогая впервые показалась мне такой настоящей... И пугающей. Сырой воздух пах плесенью, кровью и горелым воском. Навстречу нам медленно поднималась женщина. Она шла, опустив голову, придерживаясь рукой за стену. Лишь когда свет факела коснулся ее лица и волос цвета сырой земли, я почувствовала, как сердце на миг остановилось. Матушка. На ее щеке темнел свежий синяк.

— Матушка! — я бросилась к ней.

Она вздрогнула и поспешно попыталась отвернуться. Слишком поздно. Я увидела все. Синяки на запястьях. Следы на шее. Страх в глазах. Прежде я думала, что она холодна со мной, потому что у нее нет на меня времени. Теперь я понимала, что это был страх. Страх перед батюшкой. Перед глазами вдруг пронеслось болезненное воспоминание. Как однажды в детстве я спросила ее о синяке на руке. «Упала», — ответила она тогда. Как же глупа я была. Как наивна. Как слепа.

Когда мать прошла мимо, я почувствовала, что задыхаюсь. Сырость въедалась в кожу. Где-то вдалеке мерно падали капли воды. Стражники остановились у знакомой подгнившей двери. Один из них уже потянулся к засову, когда за нашими спинами раздался знакомый хриплый голос:

— Оставьте её.

Я вздрогнула.

Стражники переглянулись.

— Но князь приказал...

— Дальше я сам, — отрезал палач.

В его голосе было столько холодной уверенности, что спорить никто не решился. Они молча поклонились и ушли. Мы вошли внутрь. Я невольно отступила на шаг. Ещё недавно мне казалось, что страшнее княжеского палача нет никого на свете. Теперь я уже не была в этом уверена. Палач медленно закрыл дверь. Щёлкнул засов.

— Вот тебе и княжна, — тихо произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — не зря ты тогда показал мне, как все происходит... Подготовил.

Он долго молчал. Потом подошёл ближе.

— Кричи, — произнёс он негромко.

Я непонимающе нахмурилась.

— Что? — Кричи, княжна.

— Зачем?

Он отвёл взгляд.

— Потому что стража все еще у дверей.

Несколько мгновений я просто смотрела на него.

— Ты не собираешься меня бить?

Он усмехнулся, но как-то невесело.

— А Вы разочарованы?

Я покачала головой.

— Нет.

Где-то за стеной послышались шаги. Палач повернул голову в сторону, откуда они раздавались. А потом произнес, повторяя свой не то приказ, не то просьбу сквозь зубы:

— Кричите, княжна.

Я не шелохнулась.

— Не могу.

Он тихо выругался. Я даже не поняла, что именно он сказал, потому как не знала ни одного ругательства в силу своего воспитания. Однако было очевидно, что он произнес это не от восторга.

А затем палач тяжело вздохнул и неожиданно резко ударил плетью по деревянному столбу рядом.

По подземелью разлетелся оглушительный треск.

Я невольно вскрикнула.

Ещё удар. У меня подкосились ноги.

И ещё.

После третьего удара от страха я уже не могла держаться на ногах. На четвертом тело предало меня быстрее воли: крик прозвучал слишком громко, отзываясь тягучим эхом. Я стиснула зубы, но это уже не помогало. Каждый новый треск разбивал тишину, а вместе с ней — мою попытку молчать. С моих губ срывались странные звуки. Крики стали больше походить на стоны.

Он смотрел с привычным прищуром. Бездонные черные глаза полыхали, и я до конца так и не поняла, на кого он злился сильнее: на меня или на моего отца...

Я ошеломленно глядела на него, не в силах произнести ни слова. Человек, которого я столько времени считала чудовищем, сейчас спасал меня от моего собственного отца. И почему-то именно от этого хотелось плакать сильнее всего. Я не смогла сдержать слезы. Они хлынули ливнем. Капали на каменный пол. Мне казалось, их так много льется из глаз, что я слышу, как они падают.

Удары плетью не прекращались.

Сколько их должно быть?

— Кричи, а не плач, — почти приказал мне палач.

— Я... я... не могу, — неуверенно вырвалось у меня.

Я подняла дрожащую левую руку вверх и, отвернувшись на миг от палача, вытерла ею слезы с разгоряченных щек. Попеременно.

— Я не хочу видеть твои слезы, — он неожиданно сделал шаг вперед и ударил ближе.

Я невольно отпрянула, но сразу уперлась в стену.

— Я хочу слышать твой голос. Кричи.

И в этот момент что-то во мне дрогнуло окончательно. Будто сломалась кость или треснуло стекло изнутри. Сначала в уши гадюкой заполз ласковый шёпот отца. За ним — запах его одежды, голос, холодное дыхание. Затем — слова.

Правда княжны — та, которую дозволяет ей говорить отец.

Удар плети разрезал это воспоминание пополам. И я закричала так громко, что оглушила саму себя, испугавшись своего голоса.

Я задышала быстрее. Потом с силой зажмурилась и снова закричала. Громче. Еще громче. Ибо тишина внутри оказалась страшнее происходящего снаружи.

— Ещё, — неожиданно сорвалось у меня с губ.

И память пошла дальше, как будто кто-то открыл заслон. Терем. Мои покои, в которых я была заперта. Нет, не с того момента, когда отец озвучил мое наказание. А еще с самого моего рождения. Ледяной взгляд отца. Молчание, в котором меня учили быть «достойной». Каждый удар вытаскивал из меня кусок прошлого. То не был рассказ, то были раны, которые я вынашивала внутри, как несгибаемый воин на поле боя. Я больше не различала, где тело, а где голос. Только крик становился единственным доказательством, что я всё ещё здесь.

Где-то на краю сознания вспыхнула мысль: Я не хочу сидеть запертой, будь то покои, предоставленные отцом или владения, подаренные суженым. Я буду сопротивляться. Я буду бороться. Я хочу видеть мир. Не этот. Не тьму подземелья, не страх, завернутый в приказ.

Палач ударил плетью совсем близко. И я закричала еще сильнее, но уже не от страха. Во мне пробуждалось то, что молчало годами, разгораясь в душе ярым пламенем. Я захотела избавиться от тишины, которую мне выдавали за силу.

Будь тихой и послушной. Читай псалтырь. Не выходи за пределы двора.

Я закричала еще раз. Так долго, так протяжно, что голос сорвался, стал хриплым, сломанным. Но важным было другое: впервые за долгое время я не сдерживала себя.

Почувствовав облегчение, я разомкнула веки. Палач сделал шаг ближе, и плеть опустилась вниз. Теперь она стала вещью, утратившей смысл.

— Что ж, вижу, — приблизился он, — в тебе есть сталь, княжна. Холодная. Крепкая.

Одна слезинка все-таки просочилась сквозь веки и предательски съехала вниз, по щеке.