Ледяной взмах

— А это, — он приблизился ко мне вплотную и приподнял край своего мешка, — мы сейчас исправим.

И тут я почувствовала его горячее дыхание у своего лица. В этот миг его шершавый язык обжег мою кожу, слизывая стекающую слезу. Уничтожив след моей слабости. В пух и прах. Он медленно двигал языком по щеке, сверху вниз, отчего по телу разлился уже знакомый жар, а между ног вдругорядь скопилась влага. Я невольно приоткрыла рот.

Отстранившись, он какое-то время держал руку у мешка, и тогда я вновь взглянула на его пухлые губы. На этот раз мне хотелось рассмотреть их получше. Сейчас я не задумывалась о том, как выглядит его лицо целиком. Но эти губы заставляли мое тело покрываться мурашками от одного их вида. И тут вдруг я увидела, как края губ извиваются в довольной ухмылке.

— Княжна, — обратился он ко мне, резко бросив край мешка.

Он опустил его так, будто хотел, чтобы я слышала его голос только через мешок. Глухо. Но все равно узнаваемо.

— Теперь изобразите, что Вам больно.

— Как? — прошептала я ошеломленно, — мне кажется, я не смогу...

— Представьте, что я только что надругался над Вами.

Я медленно облизала пересохшие губы.

— Ты бы сделал это так же грубо?

— Этого бы никогда не произошло.

Я потупила взгляд.

— Ты прав, — произнесла я неуверенно и попыталась схватиться за плечо, так, будто мне очень больно.

Я не понимала, почему вместо облегчения от его ответа я чувствую злость. Как будто мне не нравилось, что близость со мной казалась ему невозможной.

Брось. Что за вздор, Зара? Он палач. Ты княжна.

И вообще, откуда у тебя такие мысли? Одумайся!

Забегав глазами по полу и погрузившись в раздумья, я не заметила, как палач уже шел к выходу. И только на полпути я остановила его, выкрикнув:

— Зачем ты помог мне?

— Думаю, ты догадываешься, маленькая ласточка, — ответил он, даже не оборачиваясь на меня, - ты уже не кажешься такой глупой и наивной, как раньше. Отнюдь.

— А вот и нет, — крикнула я ему вслед, — я очень глупая...

— Ты нужна мне, чтобы следить за князем, - раздраженно проговорил он, цедя каждое слово сквозь зубы.

— Только ли поэтому?

Но палач ничего не ответил. Только остановился на мгновение, замер... А потом потянулся к дверной ручке.

— Я вот думаю... — тихо произнесла я, сама не понимая к кому обращаюсь, — Что страшнее: человек, который калечит по приказу, или человек, который отдаёт приказ?

Я была убеждена, что палач уже даже не слышит, что я бормочу себя под нос. И каково было мое удивление, когда скрипнула дверь и сразу после оттуда раздалось:

— Тот, кто убеждает себя, что ни в чём не виноват.

****

Я не спала почти всю ночь. Молилась. Плакала. Снова молилась.

Но ни одна молитва не принесла покоя.

На улице кружило вороньё. Чёрные птицы кричали так пронзительно, что по коже бежал холод. Небо вновь затянуло тяжёлыми тучами. Где-то вдали прогремел гром. Будто сердце Перуна билось, зычно, неистово.

Помимо птиц за окном то и дело мелькала чья-то тень. Кто-то давно околачивался возле терема. еще когда я была больна. Тогда я подумала, что мне привиделось. Но теперь, снова увидев тень уже в добром здравии, не сомневалась, что то происходит наяву.

Но мне уже не было до этого дела. Все закончилось. Все.

Первый снег растаял вместе с моими надеждами на счастливую жизнь. Снова сырость. Снова слякоть...

На рассвете в мои покои вошли служанки. Они двигались быстро и оживлённо, словно готовили меня не к свадьбе с нелюбимым, а к великому празднику. Служанки суетились, бегая туда-сюда, нося сундуки, ларцы с украшениями, вышитые полотенца, гребни из кости и серебряные блюда с побрякушками.

Сегодня я должна была стать княгиней. От одной этой мысли хотелось лишь вновь забраться под меховое одеяло и никогда больше не просыпаться.

Когда в покои вошла Ефрасинья, я почувствовала себя немного лучше. И выдохнула. В руках она бережно держала свадебный сарафан. Красный. Нет, не красный. Он был цвета густой крови, пролитой на снег. Тяжёлая ткань переливалась золотым узорами, а по подолу струились вышитые жемчугом образы: птицы, лозы, диковинные цветы. Сегодня мне казалось, что передо мной не свадебный наряд, а богатое погребальное облачение. Хотя еще вчера я бы залюбовалась таким нарядом. Я никогда не шила сама, за меня это всегда делали служанки и мастерицы, но иногда, поздними и скучными вечерами, я любила рисовать или вышивать разные узоры: лебедей, цветы. Не что попало, а только то, что я видела на прогулке. Потому я и любила гулять, меня многое вдохновляло, что встречалось на пути: от людей до ветерка, колышущего ветви деревьев. Особливо меня манил Холодный лес. Но батюшка запрещал ходить туда, как и покидать пределы княжеского двора. Лишь однажды, как раз перед той злосчастной казнью, которую я узрела спустя столько лет, я ослушалась его и пробралась туда, пока никто не видел. Когда я увидела его красоты, то была поражена: деревья там извивались так, будто плясали. Почему его назвали Холодным? Это не про него. Совсем нет. Танцующий лес. Вот как бы я его нарекла.

— Красивый, — тихо произнесла Ефрасинья, вырывая меня из пелены приятных воспоминаний, — Такой наряд не всякая княгиня наденет.

Она расправила рукав сарафана.

— Красивый, - согласилась я, невесело улыбнувшись.

Служанки принялись расчёсывать мои волосы. Кто-то вплетал в косы жемчужные нити, кто-то застёгивал тяжёлые золотые колты у висков. Я сидела неподвижно, позволяя им делать всё, что положено. Словно соломенная кукла. Или покойница...

Ефрасинья долго молчала, осторожно перебирая мои волосы. Наконец она тихо спросила:

— Княжна спали ли Вы нынче?

— Нет, — честно ответила я.

Только ей я могла открыться.

Она тяжело вздохнула.

— А плакали?

Я взглянула на неё через серебряное зеркало.

— Разве заметно?

— Нет, совсем незаметно. Это токмо мое сердце чует.

Я отвела глаза. Некоторое время слышался лишь треск гребня в волосах.

— Ефрасинья, — вдруг произнесла я, но быстро одумалась.

Открыла рот, но слова так и не сорвались с губ.

— Ничего.

Служанка вопросительно взглянула на меня, но промолчала. Некоторое время в покоях слышался лишь тихий звон украшений да потрескивание свечей. Лишь когда остальные служанки ушли, я снова обратилась к той, что уже была мне как подруга.

— Ефрасинья.

— Да?

— Ты... — начала я заново и тут же покачала головой. — Нет, оставь.

Ефрасинья осторожно закрепила жемчужную нить в моей косе.

— Княжна, что-то случилось?

Я долго смотрела на своё отражение. Потом тихо спросила:

— Если бы человек, которого все считают чудовищем, вдруг оказался не чудовищем ты бы поверила?

Руки Ефрасиньи замерли.

— Не понимаю Вас.

Я отвела взгляд.

— Палач не стал меня пороть. Хотя батюшка велел.

В покоях воцарилась такая тишина, что я услышала, как за окном ударилась о ставню ветка.

— Что? — едва слышно выдохнула Ефрасинья, - Батюшка приказал выпороть Вас?

— Да, — выдохнула я, - а палач... Он только велел мне кричать, — произнесла я ещё тише. — Чтобы стража ничего не заподозрила.

Ефрасинья медленно перекрестилась.

— Господи помилуй...

Я невесело усмехнулась.

— Это так странно, правда? Человек, которого я боялась больше всех на свете, оказался милосерднее моего собственного отца.

Ефрасинья осторожно сжала моё плечо.

— Может Господь послал Вам защитника, княжна.

Я резко подняла на неё взгляд.

— Не говори глупостей.

Но почему-то сердце моё забилось чуть быстрее.

В этот миг в дверь постучали.

— Княжна, пора, — раздался из-за неё голос одной из служанок.

Пора. Всего одно слово. Но именно оно окончательно превратило мои страхи в настоящий кошмар наяву.

Ефрасинья помогла мне подняться. Тяжёлый свадебный сарафан потянул меня вниз, словно уже пытался уложить в землю. Червлёная ткань струилась по полу густыми складками, золотое шитьё поблёскивало в свете свечей, а длинные жемчужные нити, вплетённые в волосы, тихо звенели при каждом движении. Мне на голову возложили высокий расшитый венец. Я невольно покачнулась.

— Осторожнее, княжна… — прошептала Ефрасинья, поддерживая меня под локоть.

Я бросила последний взгляд в зеркало. Оттуда на меня смотрела незнакомка. Красивая. Бледная. Испуганная. Я отвернулась первой.

В тереме уже ждали. По древнему обычаю отец должен был вывести дочь к гостям сам.

Когда я вошла в гридницу, разговоры мгновенно стихли. Сотни глаз обратились ко мне. Я почувствовала себя не княжной. Добычей. Отец стоял у высокого княжеского стола в праздничном облачении, сложив руки на груди и поблескивая дорогими перстнями. Рядом с ним находилась мать — непривычно тихая и необычайно счастливая. Она почти светилась. Я вспомнила, что видела ее в подземелье. Вспомнила ее синяки и сразу же отвернулась.

Задержавшись на месте на мгновение, я подошла к отцу. Он молча протянул мне руку. Его ладонь была тёплой. Я вздрогнула. Ещё вчера я бы сжала её пусть и не без подозрений, но точно без ужаса... Сегодня мне хотелось отстраниться. Но я не посмела.

Под звуки гуслей мы медленно двинулись вперёд. По обе стороны стояли бояре, дружинники, знатные гости из соседних земель. Они улыбались и восхищенно качали головами. Кто-то уже поднимал кубки за здоровье молодых. А жениха всё не было. Сначала никто не обратил на это внимания. Потом гости начали переглядываться. Музыканты всё играли, но всё менее уверенно. Прошло ещё некоторое время. Шёпот становился всё громче.

— Дорога размылась?

— Мы же вместе приехали... — тихо ответил боярин из Литорских земель.

— Не подобает жениху заставлять княжну ждать...

Отец всё чаще бросал взгляд к дверям. Наконец он поднялся.

— Пока мы ожидаем князя Фирса, — громко произнёс он, — у меня есть важное известие.

Гридница притихла. Отец улыбнулся. Настоящей, искренней улыбкой. Давно я на нем такую не видела...

— Сегодня ночью княжна Устинья сообщила мне радостную весть. Господь милостив! Вскоре в нашем доме появится наследник.

На мгновение воцарилась тишина. А затем зал взорвался радостными возгласами.

— Слава Богу!

— Наследник!

— Великая радость!

Бояре поднимались со своих мест, поздравляя отца. Кто-то уже требовал подать ещё мёда. Я тоже улыбнулась. Должно быть, именно этого от меня и ждали. Но внутри вдруг стало удивительно пусто. Значит, всё. Совсем скоро у отца появится сын. Настоящий наследник. Тот, ради которого не жалко ни земель, ни любви, ни времени. А меня просто отправят подальше. Я переместила взгляд на мать. Она все так же светилась от счастья. Лишь изредка поглядывая на меня. Но мне было очень жаль ее. Перед глазами то и дело мелькали синяки на ее теле...

В этот миг двери гридницы вдруг распахнулись с таким грохотом, что музыка оборвалась. В зал стремительно вошёл воевода. Лицо его было белее полотна, каким должны были устлать ложе молодых. Он приблизился к князю и что-то прошептал ему на ухо.

Я увидела, как отец тоже... Побледнел. Казалось, ещё миг — и он рухнет.

Стоявшие рядом бояре едва успели подхватить его под руки.

По залу пробежал тревожный шёпот.

— Что случилось? — раздались голоса.

Князь медленно поднялся.

— Князь Фирс — голос его дрогнул.

Он тряхнул головой, словно проверяя, вдруг кошмарный сон растворится... Вдруг все это проклятое наваждение...

Но ничего не поменялось. Все так же стояли, в страхе глядя на него и ожидая княжеского слова. Отец сглотнул и продолжил:

— Князь Фирс этой ночью был убит.

В гриднице повисла мёртвая тишина.

А затем зал взорвался криками.

— Убит?!

— Это измена! — кричали Литорские бояре.

— Кто посмел?!

— Где стража?!

Я не произнесла ни слова. Потому что среди всеобщего ужаса вдруг почувствовала не страх, а...

Облегчение.

Я вздохнула.

Господь услышал мои молитвы.

Или то был вовсе не Господь?

Глава 11

«Однажды ночью мальчик лишился матери. Много лет спустя палач лишился страха перед самим собой. И только Холодный лес знал, что то был один человек»

Из сказаний о Ледяном Взмахе, обугленный фрагмент

Яр

Я просыпаюсь от странного глухого звука. Прислушиваюсь. Тишина.

Такой тишины ночью не бывает.

Даже ветер будто перестал шевелить деревья в Холодном лесу.

Я лежу, всё еще прислушиваюсь и уже собираюсь снова закрыть глаза, когда где-то очень далеко раздается глухой удар.

Будто огромное бревно бьет в ворота.

Потом еще один.

Я хмурюсь.

Наверное, мне показалось...

Но вдруг под окном начинает лаять собака, не так, как она лаяла, когда замечала животное, а уверенно, зло, отрывисто.

Потом резко замолкает.

Насовсем.

У меня внутри почему-то становится холодно.

Я приподнимаюсь на локтях.

За окном темно.

Ничего не видно.

И тут...

Кто-то резко зажимает мне рот.

Я едва не вскрикиваю.

Передо мной лицо матери, она бледнее снега

Ее глаза то и дело мечутся от меня к двери и обратно, будто она ждет, что та распахнется в любую секунду.

— Ни звука — шепчет она так тихо, что я скорее читаю слова по губам.

Я ничего не понимаю.

Хочу спросить, что случилось, но она уже тянет меня с постели.

Где-то в тереме хлопает дверь.

Потом еще одна, уже чуть громче, а значит - ближе...

Раздается зычный топот, а сразу после я слышу много чужих голосов.

И чей-то короткий оглушительный крик.

Он обрывается так внезапно, словно человеку заткнули рот... или уже некому кричать.

Мать вздрагивает. И на мгновение закрывает глаза.

Будто понимает что-то раньше меня.

Одинокая слезинка стекает по щеке матери, и я хочу ее вытереть. Вот... уже тянусь, но она неожиданно хватает меня за руку.

Так крепко, что становится больно.

— Беги. Я должна спасти твою сестру.

— Но матушка…

— Не оборачивайся. — перебивает она, и ее голос срывается на полуслове. — Что бы ни услышал.

Мне страшно, я слышу крики отца и плач сестры, но мать настаивает, чтобы я бежал. Я стискиваю зубы и бегу так, что сверкают пятки, в тёмную чащу с танцующими деревьями.

В Холодный лес.

Я не хочу убивать безвинных. Но если смерть человека даст мне то, что в конечном счете приведет меня к цели, отомстить князю, я убью без колебаний.

Я мог бы оправдаться. Сказать, что его княжество пойдёт войной и это поможет нашему измученному народу. Что его смерть убережёт сотни жизней. Что князь рано или поздно всё равно избавился бы от такого союзника.

Во всём этом была правда, однако... Я слишком себя хорошо знаю, чтобы лгать самому себе. Если бы в этом решении было ни мести, ни выгоды, ни расчета, оставил бы я его в живых?

Я долго размышлял над этим, не решаясь ответить. И всё же ответ всплыл в моей голове, как мертвая рыба в реке...

Нет. Не оставил бы.

Я убил его не только ради княжества.

Я убил его потому, что хотел видеть её свободной.

Потому что не смог вынести мысли, что она станет принадлежать другому.

Не зря в глазах людей я всегда был и буду чудовищем. Народ прав насчет меня. Но я нисколько не жалею.

Перед глазами всплыло воспоминание. Чувство, когда преследуешь свою жертву, когда уверен, что она обречена, непревзойденное.

Мне не пришлось выманивать его. Люди сами прокладывают тропы, по которым ходят каждый день. Нужно лишь дождаться, когда они снова ступят на них. Я давно заметил, что после заката Фирс всегда обходил двор один. Остальные оставались у огня, а он любил убедиться, что вокруг спокойно. В ту ночь я просто оказался там раньше него.

Потом я вспомнил лицо Фирса.

Как медленно оно менялось. Недоверие цеплялось за него до последнего, словно разум отчаянно отказывался принимать очевидное. Он смотрел на меня так, будто еще надеялся, что сейчас я усмехнусь, скажу, что это нелепая шутка, отвернусь и уйду. Но я лишь молча наблюдал, как надежда одна за другой гасла в его глазах, пока от нее не осталось ничего, кроме животного ужаса.

Странно, насколько громкой бывает тишина в такие минуты. Я до сих пор помню не его голос и не собственное дыхание, а то, как внезапно затих весь мир, словно и он ждал, чем все закончится.

Он пытался пятиться, цеплялся за воздух, за одинокое обледеневшее дерево, стоявшее рядом, за саму жизнь, но чем отчаяннее становились его движения, тем яснее он понимал, что спасения уже нет. Именно тогда его взгляд изменился окончательно. Человек исчез. Передо мной стояло существо, которое знало лишь одно — сейчас наступит конец.

Я подумал, что именно этот взгляд будет преследовать меня по ночам. Не потому, что мне жаль Фирса. Жалость умерла во мне задолго до него.

Нет.

Меня преследует то мгновение, когда я увидел в его глазах собственное отражение.

Он смотрел на меня так, словно перед ним стоял не человек, а что-то чужое, холодное и древнее, чему невозможно ни дать объяснение, ни вымолить пощаду. И самое мерзкое заключалось в том, что он оказался прав.

Возможно, в тот момент умер не только Фирс.

Что-то во мне тоже перестало быть человеком. Ведь...

Я не спрашивал разрешения. Не ждал приказа. Впервые я сам решил, кому жить, а кому умереть. И мне это понравилось. Если раньше я боялся приказа князя, то в этот раз мне почему-то не было страшно убивать. Напротив. Это было приятно. Правильно говорил отец Мефодий. Все правильно. Если начнешь скатываться в бездну, то потом уже не остановишься.

Интересно, а что бы отец Мефодий сказал на то, что мне нравилось, когда я в тот раз ударял плетью рядом с княжной? Что я хотел чувствовать ее страх. Что он приносил мне удовольствие, что внизу твердело при одном лишь воспоминании об этом. Думаю, он был бы разочарован. Хотя, если Господь и вправду видит всё, то отец Мефодий, должно быть, разочаровался бы во мне задолго до этого. Ему стоило запереть меня в церкви под тысячами замков и цепей сразу после спасения.

Тем не менее, совесть меня не мучила. Только когда князь отдал очередное распоряжение пытать каждого, на кого у него легло подозрение, сердце мое перестало быть спокойным. Кровь на руках не успела высохнуть, как князь уже нашёл новую работу для своего палача, не оставляя времени, чтобы покаяться. Из-за меня страдали люди.

Конечно, я облегчил им мучения, как только мог. Оставил лишь пару отметин на открытых местах для виду. Но людей было так много... Среди них оказались даже служанки. Он не пожалел никого: ни женщин, ни юношей, что были еще совсем мальчишками. Приказал допросить всех, кто был в тереме в день свадьбы. Всех, до единого.

И всё же... Всё это было началом новой жизни, жизни, которая ждала нас всех впереди, без князя-мерзавца, без страданий и пыток.

Я снял кожаные перчатки, блестящие от крови. Над замызганным столом вились мухи. Они лениво кружили над кровью, будто и для них подобные ночи давно стали привычными. Подземелье молчало. Впервые за весь я день услышал собственное дыхание. Медленное, как и всегда.

Я уже обмыл плеть, топор, осталось лишь очистить стол, и тогда можно было идти восвояси. Я снял запачканную кровью одежду, оставшись в одном мешке и брюках, как вдруг за дверью послышались чьи-то шаги.

Кого занесло в подземелье поздней ночью?

— Открывай. Я знаю, что ты здесь! — послышался яростный голос княжны, барабанившей по двери.

Я закатил глаза. Конечно. Кто же еще это мог быть... Но все же, лениво поправив мешок, подошел и открыл ей дверь.

— Ты убил Фирса? — крикнула она с порога.

Я даже не удивился.

Она всегда начинала с удара, будто сама была палачом.

— У Вас слишком много самомнения, княжна.

— Это не ответ.

— Ответ был бы скучным.

Она не моргнула.

Хорошо.

Значит, злость уже не закрывает ей глаза. Значит, все гораздо хуже — она начинает видеть.

— Я знаю, что это ты, — сказала она, уже расхаживая по темнице, словно была здесь самой главной хозяйкой.

Я позволил себе короткое молчание.

— Знаешь — или хочешь, чтобы это был я?

Её пальцы сжались.

Мне так нравилось наблюдать за тем, как она злится.

Она остановилась, подождав немного, а потом сделала шаг в мою сторону.

И тогда произнесла то, ради чего пришла.

— У меня есть сведения об отце.

— Говори.

— Нет уж! — она почти смешно топнула своей маленькой ножкой, - в прошлый раз я уже рассказала тебе о камне. А ты? Ты все еще мой должник.

— Ловко, — усмехнулся я, облокотившись на стену, — смотрю, ты не пропадешь, княжна. Своё всегда получишь.

— А ты как думал? — вздернула она свой короткий носик.

— Твоя правда. — согласился я.

— Ты ответишь мне, — объяснила она, — потом я скажу, что видела.

Я кивнул на архивный стол. На нем лежали бумаги, в которых рассказывалось о казни ее няньки. Они были все в крови и прочих частичках человеческого тела.

Княжна взглянула на стол, потом — на меня, вскинув левую бровь. Затем подошла к столу, брезгливо посмотрела на бумагу.

Не возьмет. Слишком гордая. Слишком привередливая. Слишком княжна.

Но каково было мое удивление, когда она уверенно схватила ее, пусть и заткнув нос свободной рукой.

Прочитав написанное, Зара шумно выдохнула. Лицо ее изменилось. Рука уже ослабила хватку, постепенно переставая зажимать нос. Голова была занята другим.

— Батюшка приказал тебе убить ее просто потому, что она рассказывала мне сказки про жестокого отца-головореза?

— В то время здесь орудовал другой палач.

— Это же сущий кошмар! Я так любила ее...

Я невесело усмехнулся.

— Я думаю, она не только рассказывала сказки. Я поспрашивал, многие знали ее как весьма любопытную женщину. Она совала свой носик куда не нужно. Прямо как Вы, княжна.

Она положила испачканный сверток, отряхнула платье и с тяжелым вздохом закрыла лицо другой рукой.

— Теперь ты, — я спесиво сложил руки на груди.

Она растопырила пальцы, глядя на меня сквозь маленькую щёлочку между ними. Я недовольно хмыкнул, и она убрала руку, сделав два расторопных шага ко мне.

— Ты убил Фирса?

— Нет-нет, княжна, подождите... Это какой по счету вопрос? За него нужна плата...

— Просто ответь. — перебила она меня впервые.

Осмелела.

— Нет, не я. — проронил я коротко.

И слишком быстро. Она это заметила. Да, точно, уловила.

— Лжёшь.

Я понял, что врать ей бессмысленно.

— Да, — я наклонился чуть ближе к столу, на котором разбросались мелкие ошметки человеческого мяса после пыток, — Но для тебя я тот, кого тебе удобно обвинять. Ты ведь сама этого хотела, маленькая ласточка.

— Что? — она сделала два неуверенных шага назад, — Н-нн-н неправда!

— Да? — я вопросительно приподнял бровь, пусть она и не заметила этого за мешком на моей голове.

Она дернулась. Почти незаметно.

— Если ты так испугалась, это значит только одно, — пробасил я, — я попал в точку.

— Нет, это ты! Ты — мерзкое чудовище, —отбрехалась она, — а я... я...

С моих губ сорвалось два хриплых смешка.

— Ты?

— Я... Я никогда не желала кому-то смерти... Ни Фирсу, ни... Никому.

Видя, что она сейчас расплачется, я подошел ближе.

— Хорошо, ласточка. Так что ты мне принесла?

Она удивленно посмотрела на меня, словно не верила, что я смягчился.... Затем поспешно разгладила складки на платье и молвила:

— У отца было собрание с боярами. Они говорили о Фирсе и о белом камне.

Я насторожился.

— Продолжай.

— Один из бояр сказал, что после смерти Фирса его люди никогда не привезут нам камень. Тогда отец рассмеялся.

Она сглотнула.

— Он сказал: «Привезут».

Я медленно поднялся.

— И почему же?

— Потому что тело Фирса всё ещё у нас.

Я озадаченно окинул взглядом темницу. Здесь его не было. Тогда где же князь хранил его тело? Он не доверяет мне?

— Отец собирается отправить послов. Скажет, что вернёт тело князя для достойного погребения только после того, как они исполнят прежний договор и доставят белый камень.