Ледяной взмах

Отец направился вперед, в мою сторону, с распростертыми руками. Но я сделала шаг назад, не желая погружаться в его объятия.

— Но ведь это слишком жестоко...

— Ты очень добра, Зарёна, — и все же он настойчиво приближался ко мне, не опуская рук, — но мир устроен иначе, чем сказки.

Я не стала сопротивляться, когда он все-таки дошел до меня и крепко, но бережно прижал к себе. Однако на объятия я сама не ответила. Стояла молча, опустив свои руки. Слова отца заставили меня замолчать. В памяти всплыли рассказы нянек о набегах, сожженных деревнях, разбойниках на дорогах. Возможно, правителю и правда приходилось принимать решения, которые простым людям казались жестокими. Но тогда почему от его слов у меня по-прежнему холодело внутри? Я больше не понимала, кому верить.

— Пока я жив, никто не причинит тебе вреда, — прошептал он, отрываясь.

А затем я ощутила на своем лбу приятное касание его губ.

— Впредь я запрещаю тебе выходить из терема, — его голос стал чуть строже.

— Как? Совсем? — опешила я, — даже на прогулку во дворе?

— Да, — твердо ответил он, — даже на прогулку. Я предупреждал тебя. Сейчас опасно покидать эти стены.

Я понурила голову, и он тут же смягчился:

— Но ты можешь позвать дочерей бояр, поворкуете, повеселитесь! Весь терем в вашем распоряжении со всеми его благами!

Не могу сказать, что меня обрадовала эта новость. Я никогда не была близка с ними. Все свободное время проводила за книгами, и мне казалось, что беседовать с ними не о чем.

Вот и сейчас, выйдя из покоев отца, я направилась в библиотеку. Из окна послышался какой-то галдеж. Народ столпился на площади, оголтело барабаня в ворота и выкрикивая гадости. Мне было не разобрать, какие именно, но это определенно не походило на безобидные детские потешки. Хотелось поскорее уйти отсюда. Обеспокоенная, я отшатнулась от окна и засеменила в библиотеку.

Здесь всегда было тихо. Люди отца почти никогда не заходили сюда, а бояре считали чтение занятием для монахов. Пару раз я видела здесь высокого хмурого мужчину, вероятно, слугу отца, но он редко обращал на меня внимание. Но сегодня, едва переступив порог, я замерла. У узкого окна, куда падал блеклый свет уходящего дня, стоял палач. В руках он держал развернутую летопись. Некоторое время я просто смотрела на него, не веря глазам: все тот же мешок, все те же широкие плечи, и старинный свиток в руках. Картина казалась настолько нелепой, что я всерьез усомнилась, не померещилось ли мне, после столь ярких душевных терзаний. Но нет, видение не растворилось. Даже спустя несколько мгновений палач никуда не исчез. Услышав, как я приближаюсь, он поднял голову.

— Княжна.

Как он узнал меня по шагам? Я поджала губы.

— Не знала, что палачи умеют читать, - я не стала скрывать свое удивление. И тут память услужливо подбросила мне недавний разговор с отцом. Обида всколыхнулась во мне, медленно поднимаясь изнутри, словно темная, вязкая тина. Слова сорвались с губ прежде, чем я успела сдержаться.

— Ты рассказал отцу, — я вздернула подбородок.

В этот миг он повернулся, и я презрительно посмотрела на него. Но это не продлилось долго, ведь выдержать этот взгляд оказалось очень непросто. Его черные глаза были похожи на разверстую пропасть — стоило встретиться с ними, и все мои мысли, словно камни, летели вниз, в непроглядную тьму. Переместив взгляд чуть ниже, я попыталась рассмотреть, что именно он читал. Но палач резко захлопнул книгу. Звук оказался неожиданно громким. Я вздрогнула и едва не попятилась назад. С пожелтевших страниц сорвалась пыль, взметнувшись серым облаком между нами, будто сама книга не желала открывать свои тайны.

— Ваш отец знает о Вас больше, чем Вы думаете.

— Потому что любит меня, — резко ответила я, сморщившись от взмывшей пыли, — И защищает.

На миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Любит? — тихо переспросил он.

— Да. И я не желаю больше с тобой разговаривать.

Я попыталась пройти мимо, но он неожиданно схватил меня за запястье. По спине пробежала дрожь.

— Ты забыла, что видела в подземелье?

— Они заслужили это.

Его пальцы сжались чуть сильнее.

— Заслужили?

— Отец сказал

— Конечно, сказал.

Он шагнул ближе. Слишком близко.

— Идем.

— Отпусти меня!

— Я покажу. Что они чувствуют.

От его голоса внутри все сжималось и холодело.

— Куда ты меня ведешь?

Но он молчал, продолжая тащить меня за руку. Мы почти вылетели из библиотеки, миновали темный коридор и свернули к лестнице. Я хотела было выкрикнуть «Я княжна!», но гордость не позволила мне кичиться собой в такое напряженное мгновение, а любопытство подстегивало идти за палачом. Спускаясь вниз, я уже догадывалась, куда мы направлялись. Чем дальше мы шли, тем холоднее становился воздух. Под ногами уже не скрипели деревянные половицы — их сменил грубый камень. Когда мы оказались в подземелье, он отпустил мою руку. Кожу на запястье щипало, я схватилась за него другой рукой и покрутила, морща лоб. Он не запер дверь, но сердце затрепыхалось в груди, когда та глухо захлопнулась за спиной. Я оглянулась: мы были здесь совершенно одни. Тишина подземелья давила, словно мы находились под толщей речной воды. Где-то вдалеке мерно падали капли, и каждый звук отдавался в каменных сводах тревожным эхом. Палач молча прошел вглубь темницы. В пляшущем свете факелов его широкая спина казалась еще массивнее. Под темной тканью перекатывались мышцы, когда он остановился у стены, где висели тяжелые цепи. У меня пересохло во рту.

— Что ты собираешься делать? — мой голос прозвучал куда тише, чем хотелось.

Он снял с крюка одну из цепей. Металл звякнул, словно предупреждая меня об опасности.

— Подойдите сюда.

Я не сдвинулась с места.

— Зачем? Он медленно повернулся.

Черные, леденящие душу, глаза встретились с моими, затягивая в омут тревоги.

— Ты хотела знать правду, княжна. Так узнай ее.

Я судорожно сглотнула. Дверь по-прежнему оставалась незапертой. Я могла уйти. Просто развернуться и подняться наверх, к свету и теплу. Но тогда слова палача продолжили бы преследовать меня.

— Если боитесь, можете уйти, — он словно прочитал мои мысли, — Но тогда придется забыть обо всем и избегать этого места.

Я облизала пересохшие от страха губы и отрицательно помотала головой.

Глупая.

Сжала пальцы в кулак, заставляя себя не смотреть на дверь. Не смотреть — значит не признавать, что она существует.

— Я не боюсь, — выдохнула я.

Палач ничего не ответил. Держа в руках цепи с кандалами, он стоял у стены, чуть сбоку, как будто отрезал мне путь своим присутствием. Потом повернулся и посмотрел на меня.

— Тогда прошу Вас, княжна, — его хриплый голос пробуждал во мне странное ощущение. Непонятное, незнакомое мне. В животе зарождался не то страх, не то любопытство. Но моя пытливая голова, в которой умещалось огромное количество прочитанных книг, не могла распознать и точно назвать это чувство. Тишина растянулась между нами, плотная, вязкая, как смола. Он шагнул ближе, и только после этого я сдвинулась с места, словно боялась того, что предрекал этот шаг.

— Сюда, — он указал на стену, с которой свисали устрашающие цепи.

Я округлила глаза и раскрыла рот от оцепенения. Он прочитал ужас на моем лице и понизил голос:

— Я уже сказал, — вывел он меня из ступора, — Вы можете уйти.

Я ничего не ответила. Сжала пальцы еще крепче, так, что после на коже останутся отметины, и выступила вперед, вытягивая руки в согласии. И тут он резко перехватил их и одним легким движением задрал вверх, нависая надо мной. Я оказалась прижатой к холодной, влажной стене, перед ним, словно перед громадной темной тучей. Он прищурился, и его большие, черные глаза сузились. Как хотелось сорвать с него этот дурацкий мешок и понять, улыбается он или хмурится. Но я стояла неподвижно, тяжело дыша и подрагивая от поглощающего меня страха. Он зазвенел цепями, не отрывая от меня глаз. Вены на его исполинских руках вздувались, а грудь вздымалась, словно передо мной стоял не человек, а оживший утес. Когда он застегивал тяжелые кандалы на моих запястьях, крупные пальцы случайно коснулись моей кожи. Прикосновение было мимолетным, но в животе что-то перевернулось. От страха. Только от страха. Я очень надеюсь, что именно от него.

Щелчок... И с моих губ сорвался судорожный вздох. Палач отошел в сторону, словно собирался оставить меня вот так, одну, в сыром подземелье, скованную железными кандалами. Однако спустя несколько шагов он остановился и опустился, чтобы поднять что-то. Я не могла разглядеть, что именно. Только когда он подошел, я поняла, что в своих руках он держал длинную плеть. Сердце пропустило удар. На веревке красовались пятна запекшейся крови. Я сморщилась в попытке закрыться от удара. Но он ничего не делал. Он ждал. Ждал, пока я испугаюсь до смерти. Именно это со мной и случилось. Я почувствовала, что задыхаюсь, мир перед глазами расплывался, словно веки залили воском. Каменные стены подземелья качнулись, факелы размазались золотистыми полосами, а лицо палача вдруг оказалось слишком далеко, словно между нами разверзлась целая пропасть. Мир поплыл, распадаясь на отдельные, бессвязные образы: блеск цепей, черный силуэт, тусклое мерцание...

И тогда о каменный пол с оглушительным треском ударила плеть. Земля ушла из-под ног. Я моргнула, ощутив на своем лбу выступившие капельки пота. Заметив, что я почти лишилась чувств, он отбросил плеть в сторону и потянулся ко мне, чтобы снять кандалы. Я сжала и разжала веки, чтобы поскорее прийти в себя. Он приблизился вплотную, зачем-то приподнимая край мешка. Ткань зацепилась за выступающие скулы, открывая моему взору его губы. Они оказались пухлыми и расплывались в ухмылке, которую я могла бы назвать притягательной. По ним и по коже вокруг можно было с уверенностью сказать, что палач выглядел молодо. Но желание снять мешок никуда не делось. Напротив, оно только возросло с небывалой силой. Он поднял руку и дерзновенно провел большим пальцем по моей губе. Предательская волна дрожи поднялась во мне сразу. Но самым страшным было то, что она показалась мне приятной. Проклятье!

— Теперь ты знаешь хотя бы часть того, что чувствуют пленники, — прошептал он, очутившись так близко, что наши губы слегка соприкоснулись.

Едва заметно, но достаточно, чтобы я задышала быстрее.

Снова щелчок... Снимая, наконец, кандалы с моих рук, он скользнул пальцами по моей коже, и я поняла с пугающей ясностью: так ощущается не только страх. Так ощущается власть, которой не сопротивляются.

Глава 7

«Ибо всякая тайна подобна углю под

золою: чем дольше сокрыта она, тем

жарче пламя, когда приходит её

час.

В тот день жарким оказалось не

только пламя неправды»

Из сказаний о Ледяном Взмахе, свиток 7
Зара

Я бегу по залитому солнцем полю, а вокруг меня кружатся тысячи белых пушинок.

— Смотри, нянюшка! — смеюсь я, срывая пушистый одуванчик. — А говорят, облака бывают только на небе!

Я дую на него изо всех сил, и белые семена взмывают вверх, подхваченные ветром.

— Они будто сне-е-ег!

Прасковья улыбается, поправляя выбившуюся прядь у моего виска.

— Точь-в-точь как она...

— Кто?

Но нянька лишь смотрит в небо, туда, где среди облаков кружатся белые пушинки.

Ветер становится холоднее. Пушинок становится всё больше. Они падают мне на лицо, тают на ресницах. Тают? Снежинки. Настоящие. Я опускаю взгляд. Одуванчиковые пушинки обретают еще более причудливую форму, лишаясь зеленых стебельков. Под ногами лежит нетронутая снежная белизна.

И в следующее мгновение передо мной прямо на этот чистый, белый снег падает отрубленная голова. Алые брызги взмывают вверх, расцветая на белом снегу, словно чудовищные цветы. Я застываю. Кровь медленно растекается по снегу, окрашивая его в багряный. А потом мёртвые глаза распахиваются и смотрят прямо на меня.

Меня никогда не мучили кошмары. Никогда. Я жила спокойную жизнь в тереме: читала Псалтырь, переписывала буквы на восковых дощечках, как меня учили в детстве, бродила по скучным коридорам, представляя себя на месте героинь летописей о русских богатырях. Но теперь, когда я побывала в подземелье, когда я увидела пытки, когда познакомилась с этим проклятым извергом в надоедливом мешке, все изменилось. И зачем я только сунулась в это подземелье! Наказывал мне батюшка строго-настрого: туда - ни ногой!

Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Потом потерла заспанные глаза, подняла подушку и схватила сверток, лежащий под ней. Развернула и в сотый раз перечитала написанное «Она много знает». Я пробежалась глазами по каждой букве. Еще. И еще раз. Интересно, у палача есть доступ к отцовским архивам? Наверняка где-то там затерялись бумаги, в которых подробнее рассказывается об убийстве Прасковьи. Они должны быть там.

Я отбросила шелковое покрывало, слипшееся с меховой соболиной накидкой, и вскочила с кровати, как ошпаренная. Отыскала огниво, зажгла свечу, прихватив ее с собой, вывалилась из покоев и зашагала на цыпочках по коридорам терема. Проходя мимо покоев матери, я невольно остановилась. Потопталась на месте, раздумывая над тем, чтобы расспросить ее о Прасковье, о подземелье, о тятеньке. Но сомнения одолели меня тотчас же. Она редко заходила ко мне. Мы лишь иногда разговаривали о том, что я сшила, что прочла, какие наряды мне привезли... Но никогда о чем-то большем. В детстве она не сидела со мной. Вместо нее за мной ухаживала Прасковья.

Что это я!... Матушка всегда хорошо ко мне относилась. Никогда не обижала. Но отчего-то я не решилась к ней заходить. Наверное, потому что теперь мне казалось: никто не бывает до конца честен со мной. Или я просто не знала, кому верить.

Я спустилась в подземелье так, будто оно стало моим вторым домом. Ноги несли меня сами, выбирая искосые пути, чтобы не попадаться на глаза батюшкиным слугам. Но зайдя за знакомую гнилую дверь, я обнаружила, что палача там нет. Неудивительно. На дворе ночь, Зара! Думаешь, палачи сутками пытают бедных пленников, не уходя домой, чтобы поспать? Я зашла в соседнюю, незапертую дверь в надежде найти что-то интересующее меня самостоятельно, но не обнаружила там ничего, кроме старых, ненужных вещей. Зато отыскала завалявшуюся в куче пыльных безделушек бумажку и написала палачу письмо. Как хорошо, пусть и странно, что он умеет читать! В нем я просила его зайти к моей служанке, когда у него появится чуточка свободного времени. Я знала, что княжне не следует встречаться с мужчиной наедине, особливо с палачом. Но иного выхода у меня не было. Только он один был ключом к ответам.

Однако он не объявился. И на следующий день, и еще через день - тоже... Я ждала, прислушиваясь к каждому шагу в коридоре, вздрагивая всякий раз, когда служанка сообщала о госте. Но за мной приходили лишь наставницы, портнихи да девки с новыми нарядами.

Матушка тоже не приходила. После подслушанного мной разговора с батюшкой она словно вовсе забыла о моём существовании. Но ничего. Так ведь живут все княжеские дочери. Наверное...

На третий день ожидания я больше не выдержала. Если гора не идёт к княжне, княжна сама отправится к горе. А ведь палач такой здоровенный и широкоплечий, что и правда казался горой.

— А где нынче палач обитает? — как бы между прочим спросила я у своей служанки, пока та подготавливала мне наряд.

Ефрасинья заметно побледнела.

— На что Вам это, княжна?

— Да девки страшилки рассказывали про то, что там, где живёт он, черти живые бродят, — соврала я, удивившись тому, как легко это получилось.

Служанка перекрестилась.

— Не врут девки.

— Правда? — удивилась я.

— Говорят, там видели оживших мертвецов, убиенных его руками. Но некоторые глаголят мол неправда это и палач не такой злой и бездушный, как кажется. Не знай, кому верить.

— Так где живет, Ефрасиньюшка? - напомнила я ей ласково, о чем спрашивала.

Россказни и слухи интересовали меня меньше всего, особливо теперь.

— За старым частоколом живёт. Там, где кузницы заканчиваются, в другой стороне от Холодного леса, на самом отшибе. Там его дом, стоит один-одинешенек. Никто боле в те места не суется.

Разумеется. Где же ещё мог жить человек, которого боялось всё княжество?

В тот же час я отправилась в путь, переодевшись служанкой и успешно проскользнув мимо охранников. Я не могла отогнать мысль о том, что шла к палачу не только потому, что меня мучили вопросы о Прасковье. Пусть обида на него не прошла и я до конца не понимала, что чувствую, но мне было любопытно. Зачем он рассказал мне, что отец приказал ему следить за мной? Зачем он спас меня аж два раза? Почему только рядом с ним я чувствовала, что мне, наконец, не врут? Может, это мне только казалось... Пусть я ошибалась. Но теперь у меня хотя бы была возможность совершать какие-то ошибки. Я сама себе ее дала, открыв, наконец, свои глаза на мир, простирающийся вокруг меня.

— Князь сам не свой, — услышала я разговор двух женщин, когда проходила мимо площади, — таким злым он не был еще никогда!

— Ой, да брось! Он сам не свой уже восемнадцать лет. С тех пор, как все случилось.

Сердце пропустило удар. Может быть, мне послышалось? А иначе что же такого могло случиться в год моего рождения?

— Всем не сладко. Но князь жесток. Он убивает невинных...

— А цены на соль? Видела? Видно, голодом нас уморить хочет.

Внезапно я встретилась взглядом с одной из женщин. И тут же отвернулась, испугавшись, что меня могут узнать. В этот миг откуда-то сверху упала круглая льдинка. За ней - другая. Спустя несколько мгновений с неба пошел град.

Я пошла дальше, но разговор женщин на время вытеснил из головы даже мысли о палаче. Всю дорогу до конюшни я провела, вспоминая их слова. Погрузившись в свои мысли, я не сразу расслышала голос конюха:

— Разве батюшка не запретил Вам выходить за пределы терема?

— Евпатий, доброго дня! — остепенилась я и постаралась выкрутиться, — я уговорила его всего на одну прогулку.

Конюх поглядел на меня, раздумывая, но потом все же направился подготавливать мою лошадь. Спросить отца он все равно не мог: конюхов к князьям не пускали.

И лишь вдогонку старик спокойно добавил:

— Меня выпорут, ежели Вы мне соврали, княжна.

Я сжала губы в тонкую линию и перебрала пальцами локоны, заплетенные в косу - я делала так, когда о чем-то переживала. А затем стряхнула ее с плеч, хлестнула коня и поскакала. Если отец прознает, я скажу, что обманула бедного конюха. Не знаю, что, но что-нибудь я обязательно придумаю, и Евпатия не накажут.

Дорога до окраины княжества заняла больше времени, чем мне казалось. Чем дальше оставался терем, тем реже встречались люди. Богатые избы сменились покосившимися домами ремесленников, потом исчезли и они. Остались лишь кузницы, тяжёлый запах дыма и стук молотов, разносившийся над округой. А затем стих и он. Впереди показался старый частокол. Я начала съезжать, когда под копытами вязла глина. Лошадь заржала, отказываясь идти дальше. Я слезла с нее, собираясь привязать, но она тотчас сорвалась с места, я свистнула. Но это не помогла, и я пошла пешком. Ноги сиюминутно погрязли в глине, но я упорно шла вперед. Вскоре я поняла, что подо мной земля, которую жители княжества предпочитали обходить стороной. Пустошь. На ней ничего не росло.

Изба палача стояла особняком, словно и здесь её хозяин оставался изгнанником. Ни соседей, ни дворовой суеты. Лишь ветер, гулявший между деревьями, да скрип старого колодца неподалёку. Несколько мгновений я просто стояла перед дверью, не решаясь постучать. А потом осторожно толкнула её. Дверь оказалась незапертой.

Убранство дома оказалось еще более скудным, чем в доме Прасковьи. У стены стоял грубый стол, на котором не было ни пыли, ни случайных вещей, будто время здесь боялось оставлять следы.

— Есть кто? — тихо спросила я.

Но никто не отозвался.

Из вещей в доме почти ничего не было: лишь точильный камень, тёмный от постоянного использования, лавка, да какой-то сундук. А на полке виднелись аккуратно разложенные ремни и железо, назначение которых мне было неизвестно.

В доме было холодно. Я озябла сразу, ведь моя одежда промокла во время пути сюда. Я осторожно присела на край лавки. Поначалу мне казалось, что палач вот-вот вернётся, и потому я не позволяла себе расслабиться. Но время тянулось мучительно медленно. Казалось, прошла целая вечность. Я все ждала и ждала. За окном темнело. В избе становилось все холоднее. Когда я почувствовала, что замерзаю, меня начало клонить в сон. Кутаясь в старые тряпки, найденные в доме, и стуча зубами, я незаметно для самой себя уснула прямо на лавке.

— Вы совсем лишились разума, — разбудил меня знакомый хриплый голос.

Я вздрогнула и открыла глаза.

— Князь запретил Вам покидать покои. А Вы покинули терем.

Я не сразу поняла, где нахожусь.

— Вставайте! — палач повысил голос.

— Но у меня есть вопросы — спросонья пробурчала я.

— Он Вас обыскался. И я тоже, — перебил он меня.

— Но...

— Он уже назначил Вам наказание.

— Что? Какое наказание... — встрепенулась я.

— Не могу сказать, княжна. Скоро сами все узнаете.

Я вскочила с лавки, а страх разлился по телу ледяной волной. А когда встала на ноги, мир пошатнулся, и я схватилась за голову. Палач бросил на лавку рядом со мной рваную котомку и приблизился ко мне. Держась за переносицу, я несколько раз глубоко вздохнула.

— Ты читал мои письма? — взглянула я на него многозначительно, немного придя в себя.

— Да, — просто ответил он.

— И почему ты ничего не... — голова закружилась сильнее.

— Потому что княжне не подобает встречаться с палачом. Уходите, княжна.

— Я не уйду. Мне нужны ответы.

— Какие ответы? Княжна, не заставляйте меня применять силу.

Он одним легким движением взвалил меня на плечо.

— Пусти меня, — забрыкалась я.

Тщетно. Меня не покидало ощущение, что он не собирался отпускать меня даже если я поклянусь отдать ему все золото нашего княжества. Я неожиданно почувствовала такое сильное недомогание, что пуще прежнего схватилась за голову, перестав барабанить по его спине.

— Я щедро отплачу, — тихо произнесла я.

— Хорошо, — согласился он неожиданно для меня и вернул мое тело обратно, - услуга за услугу.

— Деньгами! — поспешно уточнила я, — я отплачу деньгами!

— Нет, твои деньги мне не нужны, — он собирался снова поднять меня, но я отбежала на два шага назад и не стала так просто сдаваться.

— А что нужно? — оробела я.

Палач резко прижал меня к стене, проводя большим пальцем по моей ладони. Затем поднял свой топор и приставил к моему подбородку. Я сморщилась. Голова закружилась сильнее. Я еще от прошлого раза не оправилась...

— Боишься, что я притронусь к тебе?

— Да, — честно призналась я.

— Это последнее, о чем я думаю.

— Хорошо, — дрожащим голосом согласилась я, — Тогда по рукам.

От его слов почему-то стало обидно и горько, но я подавила в себе это непонятно откуда взявшееся чувство.

— Так-то лучше, — тихо произнёс он.

Я судорожно сглотнула. Топор никуда не делся. Рукоять всё ещё касалась моего подбородка.

— Так что тебе нужно взамен? — прошептала я.

— Ваш отец.

Я нахмурилась.

— Есть места, куда палач не входит: покои князя, домашняя молельня, семейные трапезы, прогулки по саду.

— От меня тебе что нужно?

— Следите за ним.

Меня бросило в дрожь. Подбородок затрясся, руки онемели.

Я уставилась на него так, словно он лишился рассудка.

— Ты сошел с ума?

Он усмехнулся.

— Давно.

— Это мой отец.

— Именно поэтому Вы сможете подобраться к нему ближе остальных.

Я попыталась оттолкнуть древко. Безуспешно. Он даже не пошевелился.

— Я не стану предавать свою семью.

— Семью? — в его голосе вдруг прозвучало что-то странное. Почти злое. — После всего, что я показал Вам в подземелье, после всего, что Вы ощутили?

Я замерла, вспоминая кандалы и плеть, ударившую прямо подле меня.

Его взгляд скользнул по моему лицу.

Внимательно, так, будто он видел каждую мысль, которую я пыталась скрыть. Голова кружилась невыносимо. Ноги подкашивались не то от холода, не то от близости проклятого палача.

— Вы уже начали сомневаться в нём, княжна.

— Нет.

— Лжёте.

Сердце ударило сильнее.

Потому что он оказался прав. И потому что я ненавидела его за это.

Я снова попыталась оттолкнуть топор. Но в этот раз он сам неспешно убрал его.