Ледяной взмах

— Всего хорошего, — сухо бросил юноша, спешно закрывая за мной дверь. — И осторожнее, княжна. Здесь опасно ходить одной…

Но я уже его не слушала. Думала только об этом клочке. Пыталась сложить всё в одну картину. Шла, уставившись в землю и пиная камушки, встречающиеся на пути.

— Гляди, какая баба! — вдруг послышался грубый голос прямо передо мной. Не успела я поднять взгляд, как меня схватили и начали трясти. Мужик. Грязный. Пьяный. И похотливый.

— Ну хороша, хороша, — говорил он, не замечая, что плюется мне в лицо, — сюда, мужики!

— Пусти, — зажмурившись, я пыталась вырваться из рук, больше напоминающих большие куриные лапы.

— Отпусти ее, — раздался знакомый низкий голос совсем рядом.

Мужик побледнел. И сразу ослабил хватку. Даже не повернулся, ведь было достаточно одного голоса, чтобы узнать палача.

Его все здесь знают?

Услышав приближающиеся шаги палача, мужик молча отпустил меня и отступил без всякого сопротивления. Убрался вон, склонив голову.

— Вы попались мне на глаза второй раз за вечер. Не ждите, что на третий я Вас не выдам.

— Я бы и сама справилась, — фыркнула я, отряхиваясь, — тебя никто не просил вмешиваться.

— Нашли что-нибудь интересное? — по его голосу стало ясно, что он ухмыляется.

— Что? — я вопросительно посмотрела на него.

— Ну, Вы здесь околачиваетесь явно не с целью повеселиться, — он обвел пальцами корчму, из которой вываливались толпы пьяных людей.

— Тебя это не касается, — буркнула я и сделала шаг вперед, нарочно толкнув его плечом.

— О, княжна. Боюсь, Вы не правы, — он схватил меня и прижал к осиновому дереву, под которым мы стояли, — Князь прознал, что Вы уже ослушались его дважды, выйдя за двор, к народу. Он приказал мне следить за Вами.

Я сглотнула. Он был не на шутку близко. Край мешка приподнялся, и мне казалось, что я уже почти вижу его губы. Я ощутила на себе его горячее дыхание с отчетливым запахом медовухи и холодный взгляд. Не знаю, чего я испугалась больше: что батюшка знает о моих выходах в люди или того, что палач-изверг теперь за мной следит.

— Ты пьян, — отвернулась я, уловив терпкий запах медовухи.

— А Вы не заметили, что находитесь в месте, где трезвых не встречают? — прошептал он мне прямо в губы, рукой возвращая их поближе к себе.

Не выдерживая на себе его взгляд, я отвела глаза и уперлась ими в его исполинские мышцы на руках. Они выглядывали из-под меха, напоминая высоченные яры.

Да он сам был точно скала. Возвышался надо мной, словно вот-вот обрушится с грохотом.

На мгновение мне показалось, что я сама тянусь к нему, что хочу сорвать с него чертов мешок. Но то лишь на мгновение.

Не успела я снова попытаться остановить его, как он сам вдруг отпрянул, а затем я почувствовала, как холодный металл едва коснулся моего подбородка.

Легкое касание, которого хватило, чтобы я вздрогнула.

Деревянная рукоять давила на нежную кожу. Он приставил к моему подбородку топор.

Топор!

Я стояла не в силах пошевелиться, а страх разлился по всему телу ледяной волной. Он смотрел на меня сверху вниз. Спокойно. Слишком спокойно для человека, державшего топор у моего горла. Мой взгляд против воли скользнул к его мышцам. И тут же вернулся обратно. Но было поздно. Ведь он заметил. Я поняла это сразу. По тому, как дрогнул мешок у его рта.

Проклятье. Он точно заметил.

— Боитесь меня, княжна? — тихо спросил он.

Я вскинула подбородок. Настолько, насколько позволяла рукоять топора.

— Ненавижу.

Его без того черные глаза потемнели. И почему-то от этого ответа стало ещё страшнее. Несколько долгих мгновений он просто смотрел на меня. Будто о чём-то размышлял. Будто боролся с каким-то решением. А потом медленно провёл большим пальцем по моей щеке, стирая дождевую каплю.

Я вздрогнула. Он тоже замер, будто сам не ожидал, что сделает это. И впервые за всё время мне показалось, что испугалась не только я. Он резко отступил, так, будто обжёгся. Затем развернулся и пошёл прочь.

А я осталась стоять под дождём, прижимая ладонь к щеке.

К тому месту, которого только что коснулись его пальцы.

Глава 5

«Даже у тех, кто привык держать мир на острие топора, находится одна трещина — через которую входит чужой свет.»

Из сказаний о Ледяном Взмахе, обугленный фрагментЯр

Я казнил множество людей не моргая. Но сегодня... Когда я спас эту хрупкую, наивную княжну, то отчего-то впервые ощутил сомнение по поводу того, стоит ли моя месть стольких жизней?

Убью я или не убью обвиненного — это всегда игра случая. Если казнь прилюдная или князь приходит лично убедиться, проверить, все ли идет по плану, считай, человек уже мертв.

Его не спасти.

В остальных случаях у меня обычно получалось разыграть казнь, не вызывая подозрений. Спровадить обвиненного, подделать бумаги. Потом спрятать спасенного в Холодном лесу.

Делов-то.

Но сегодня князь должен был присутствовать на казни. Он сказал, что задержится, но обязательно придет. Страшнее было только то, что пленными князя являлись мои соглядатаи.

Люди, которые работали на нас с Туром.

И если они умрут, то я себе этого не прощу. Тем более, этого не простят мне люди.

Никто не любит палачей. Но все знают, что если палач поднял топор против князя — значит он не просто палач. Люди пусть и немного, но доверяют мне. А может, они просто настолько отчаялись, что готовы довериться человеку, который работает убийцей.

Когда я зашел в корчму, галдеж мгновенно утих.

Замолчали все.

До единого.

Они боялись меня.

— Ледяной Взмах явился. — прорезался недружелюбный голос сквозь жуткую тишину.

— Уходи, Яр, — выпалил корчмарь, — тебе здесь не рады.

— Я ненадолго. — сухо ответил я, не обороняясь.

— Почему мы должны впускать сюда палача? — крикнул кто-то из толпы.

— Он отрубил сотни голов! — подхватили остальные.

Ну вот. Мой привычный вечер среди народа.

— А сколько из них он осудил? — тут вдруг послышался голос моего друга, громкий, уверенный.

Тур вышел из тени и улыбнулся, протягивая мне руку. Он то и помогал мне оправдать себя перед народом.

— Топор был его! — вновь выкрикнул какой-то мужик.

— Воля была княжеская. — вступался за меня друг.

— Мы должны доверять палачу?

— Он княжеский пес. — противостояли они.

— Почему мы должны вам верить?

Я промолчал. Тур тоже. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга, а затем друг снова обратился к людям:

— Если вы не верите… Приходите сегодня ночью в Холодный лес, поглядеть на одного из тех, кому Яр помог избежать смерти. Все кто сомневается. Все, кто желает воочию убедиться. Яр — вам не враг. Он помогает.

После этих слов люди немного успокоились. Со всех сторон снова слышались гудеж и болтовня. Лишь очередная жена одного из казненных покрутилась возле меня, бранясь и проклиная, но Тур быстро угомонил и её.

Наконец, я мог спокойно выпить. Собираясь вогнать в себя пару кружек медовухи, я обратился к Туру:

— Как ты, друг?

Он поднял на меня взгляд. Пламя очага дрогнуло в его глазах, но лицо осталось неподвижным — только на мгновение дрогнула складка у рта, будто он хотел усмехнуться, но забыл, как это делается. На обгоревшей коже, изборождённой шрамами и следами старых ран, застыла усталость человека, который слишком долго носил на плечах чужие беды.

— Да вот, живехонький, — ответил он, похлопывая меня по плечу, — сам как?

— Справляюсь, — выдохнул я, — сегодня предстоит казнить наших... То есть... Не знаю, как все пройдёт.

Его пальцы сжались на кружке, костяшки побелели, а на лице мелькнуло что-то похожее на горечь — не жалость к себе, а тихое признание того, что некоторые раны не затягиваются даже спустя годы. Я не знал его историю: он никогда не рассказывал о себе все по той же причине: не любил, когда его жалеют. Но одно я знал наверняка: князь сломал жизнь и ему. Не просто поставил преграды на пути, не просто вставлял палки в колёса — он оставил после себя след, который не смывался. Думаю, обгоревшее лицо говорило само за себя.

Тур тяжело выдохнул, опустив взгляд в кружку, словно на дне её надеялся найти ответ, которого давно уже не существовало. Но спустя мгновение он будто стряхнул с плеч невидимую тяжесть, выпрямился и посмотрел на меня уже иначе.

Уголок его рта дрогнул в слабой улыбке.

— Не тревожься, — попытался подбодрить меня друг, — ты сделал все, что от тебя зависит. И даже больше. Если б не ты был палачом, смертей было бы куда больше.

Я ничего не ответил. Молча пригубил медовуху, пытаясь забыться, и прикрыл глаза.

Время умеет притуплять боль, но не умеет уничтожать память. Некоторые вещи остаются внутри навсегда — как клеймо, которое не видно на коже, но которое человек носит до самой смерти.

Все люди, собравшиеся здесь, все они мечтали отомстить князю. Это то, что объединяло всех нас.

Мы обязательно отомстим. Вместе.

Когда я выпил чуть больше, чем собирался, меня начало клонить в сон. Но я быстро пресек это желание.

— Князь наверняка уже ждет меня. Я должен идти, — попрощался я с другом, выходя из корчмы.

Я направлялся к терему, как вдруг услышал рев пьяного мужика.

— Гляди, какая баба!

За ним послышался свист. Я обернулся и увидел ее. Снова. Эту надоедливую, попадающуюся мне на каждом шагу, княжну, вечно маячившую перед глазами.

— Отпусти ее. — раздраженно произнес я.

Мужику было достаточно моего голоса, чтобы испугаться и отступить. Княжна, конечно, поворчала, мол, спасать ее, оказывается, не нужно было. Разумеется, не нужно, ласточка, пусть бы мужик надругался над тобой, а отец запер бы потом тебя до конца твоих дней. В лучшем случае. Ты ведь совсем не знаешь, на что он способен.

Наш разговор с княжной я помню плохо. Очень смутно, потому как был жутко пьян. Зато я припоминаю, что мне хотелось сделать с ней кое-что, что я давно не делал с женщинами. Кое-что очень плохое. Кое-что очень непристойное. Впиться в восхитительную шею губами. Почему я раньше не замечал, насколько она прекрасна? Моя маленькая ласточка, я должен лишь использовать тебя, чтобы подобраться к твоему отцу. Должен, но отчего-то рядом с тобой я начинаю дышать по-другому. Я не могу оторваться от твоего милого личика. Отчего же, маленькая ласточка? Это медовуха играет в моем теле, дергая за ниточки? Или же у меня просто давно не было женщины?

Я подумаю об этом позже. Сначала мне нужно разобраться с приказом твоего поганого отца.

Я неохотно поплелся в сторону терема, чуть пошатываясь и потихоньку пытаясь прийти в себя. Мне нужно было сделать вид, что я трезвый. Я завернул в сторону грязного переулка, туда, где я обычно убивал тех, кого князь не мог приказать казнить прилюдно. Пленные, измученные и скованные цепями, уже ждали меня. И, вероятно, давно. Я не знаю, сколько времени прошло с моего приказа вывести их сюда. Мне стало дурно. Среди мучеников я разглядел знакомые лица, лица наших с Туром людей. Кулак сжался. Князя все еще не было. Я подумал, вдруг он все-таки не придет и мне удастся провернуть то, что обычно всегда получалось. Но вот послышался знакомый кашель, от которого на душе стало еще тошнотворнее. Из терема вышел князь, как всегда, в сопровождении двух дородных дружинников — его верных псов, не отходящих от него ни на шаг. Он держал в руках яблоко так, словно вышел на прогулку между прочими делами. Другой рукой почесал затылок и по-хозяйски поинтересовался:

— Ну? Никто так и не признался?

Я молча покачал головой. Князь надкусил яблоко и подошел к одному из пленных. Он наклонился к связанному, измученному мужчине. Затем почти лениво ударил его по лицу и процедил сквозь зубы:

— Я спрашиваю в последний раз. Ты лазутчик?

Кровь стекала по подбородку страдальца.

— Скажи все, что знаешь, и будешь жив.

Я стоял неподвижно. Не палач. Трус. Я знал — даже если сейчас вмешаюсь, будет поздно. Но это не было оправданием. Пленник поднял на меня взгляд. Казалось, вот-вот и он сдаст меня князю. Расскажет все. Но он лишь улыбнулся. Я подошел к нему, взял в руки грязный от запекшейся крови топор. Князь отошел подальше. Несмотря на всю его жестокость и безразличие, он не любил наблюдать казнь. Отчего-то.

— Я умираю за свою жену и детей. Надеюсь, не напрасно, — тихо произнес безголосый пленник.

Все, что я мог сделать, это лишь шепнуть напоследок:

— Не сомневайся.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул... Будто не под топор становился, а переступал порог собственного дома.

Я совершил свой знаменитый ледяной взмах (о котором шептался весь народ). И отсеченная голова пленника рухнула на землю. За ней точно так же посыпались головы других людей, так просто и незаметно быстро, словно плоды с дерева, которое потрясли.

Все они также надеялись, что умирают не зря. Кто-то молился, кто-то беззвучно шевелил губами, повторяя имена детей.

— Хоть жены с детьми пожрут. — так они рассуждали.

Но один из пленников, стоящий уже рядом и ожидающий своей очереди, так и не перестал смотреть на мня покосившимся взглядом.

Потрескавшиеся губы едва заметно дрогнули.

— Неужели… ты... Сделаешь это... — прошептал он так тихо, что эти слова умерли между нами, не долетев больше ни до чьих ушей.

Я не нашел в себе сил ответить.

Потому что ответ уже лежал в моих руках.

Тяжелый топор.

Я отрубил очередную голову.

На несколько ударов сердца вокруг повисла такая тишина, что я отчетливо услышал, как покатилась по земле отсеченная голова, с глухим стуком ударяясь о камни.

А затем один из пленных — тот самый, что смотрел на меня косым взглядом — вдруг сорвался с места, рванувшись вперед с такой силой, словно в последнее мгновение сумел разорвать собственный страх, хотя тяжелые цепи тут же натянулись и до крови врезались в его запястья. Он уже не думал ни о спасении, ни о жизни — все это осталось позади. Ему было достаточно одного-единственного признания, одного обнадёживающего прикосновения к князю, одной последней попытки отыскать справедливость.

Он посматривал на меня, его губы снова дрогнули, он собирался выдать меня...

И именно поэтому я оказался быстрее.

Ноги сами понесли меня вперед прежде, чем разум успел вмешаться, потому что ремесло давно научилось жить отдельно от совести, а тело привыкло исполнять свою работу раньше, чем сердце успевало возненавидеть самого себя.

Топор описал короткую дугу, и удар оказался настолько быстрым, что обезглавленное тело по инерции сделало еще несколько шагов, продолжая свое бессмысленное наступление, тогда как голова уже катилась по грязи.

Я не просто убил человека.

Я отсек его последнюю возможность умереть свободным. И воспротивился его собственному выбору.

После этого никто больше не сопротивлялся.

Они поняли то же, что когда-то понял и я.

От моего топора не уходят.

Я стоял неподвижно, крепко сжимая рукоять, и не сразу понял, что вокруг снова стало тихо.

Работа была закончена.

Так я говорил себе всегда.

Работа.

Всего лишь еще одна казнь, ничем не отличавшаяся от десятков прежних.

Я смотрел на тела и никак не мог заставить себя отвести взгляд. Особенно я не мог не смотрел на тело того, что выбрал наказать меня за невозможность спасти, но вопреки этому выбору я заставил его замолчать. Навечно.

Меня затошнило.

Я сглотнул, стараясь не показать этого ни дружинникам, ни князю, но горло словно сжали ледяные пальцы, а внутри разрасталось мерзкое чувство, будто кровь этих людей стекала уже не с топора, а по моим собственным рукам, нет, даже глубже, по моим венам, въедаясь под кожу так, что ее уже никогда не смыть.

В тот миг я впервые по-настоящему задумался о столкновении мести с праведностью. Раньше я бы сказал, что они стоят близко друг к другу. Теперь же меня одолевали сомнения.

Я снова вернулся к вопросу, который настиг меня после спасения княжны. А стоит ли моя месть стольких жизней? Раньше я бы ответил не раздумывая. Да. Но сегодня на плахе лежали не чужие люди. Погибли те, кто верил мне. Те, кого я не сумел защитить. Я поднял взгляд на князя. Он отвернулся и бросил яблоко в сторону. Будто он только что не погубил несколько человеческих жизней, будто этих людей вовсе никогда и не было. Оно полетело и угодило прямо между двух голов казненных. Сок брызнул на землю, смешавшись с кровью. И тогда я понял. Если оставить всё как есть, завтра на их месте окажутся другие. Послезавтра — следующие. А потом и вся русская земля окончательно научится жить в страхе перед этим Иродом. Нет. Сегодня я похоронил своих людей. Но однажды я похороню князя. Чего бы мне это ни стоило.

Когда он окончательно скрылся за стенами терема, прибыло несколько нужных человек. Здесь повсюду наши с Туром люди, князь, вплоть до казначея. И мы доберемся до тебя, обязательно. Когда разберемся с дружиной, боярами и союзниками. Надо отдать должное князю, что еду он приказывал доставлять всем родственникам казненных. Я произнес распоряжение сухо, как всегда: женам — хлеб и ткань из княжеских запасов, детям — тёплые вещи и еду. Чуть больше, чем должно. Слова падали в воздух, как тяжёлые капли железа.

Обычно после казней остаётся тишина, тяжёлая, но привычная, как хорошо знакомый запах дыма, который уже не режет глаза. Сегодня тишина не пришла даже после осознания, что нельзя было поступить по-другому. Когда всё было сказано, я остался стоять ещё мгновение, словно надеялся, что если задержусь здесь достаточно долго, мертвые вдруг воскреснут. Но этого никогда не случится.

Я повернулся и пошёл. Дорога домой тянулась через пустые улицы и дальше — за край города, туда, где земля становилась жёсткой, а трава - редкой, будто богиня Мокошь никогда не задерживалась в этом месте.

Дом стоял в пустоши, в противоположной стороне от Холодного леса, чтобы отвести подозрения. Ветер бил в спину, но не толкал вперёд — скорее напоминал, что я всё ещё здесь. Я шёл медленно, и каждый шаг звучал громче, чем должен был. Сапоги вязли в сырой земле, и в этом было что-то почти издевательское: будто сама земля не хотела меня отпускать.

Вскоре показались очертания старого дома, почерневшего от времени и ветра, и перекошенные стены, которые стояли так, будто держались не на брёвнах, а на привычке. Кроме меня здесь не обитала ни одна душа. Я остановился на мгновение. Посмотрел так, как смотрят на место, которое не называют домом, но всё равно возвращаются туда снова и снова. Я шумно выдохнул и вошел внутрь. Дверь за моей спиной закрылась резко, глухо, и на мгновение мне показалось, что вместе с этим звуком снаружи остались грязь, противное чавканье князя и кровь всех этих людей. Мне так хотелось. Внутри было холодно и пусто. Вот бы в моей голове стало так же, как здесь. Для этого я должен был выпить. Снова. Много.

Я прошёл вглубь дома, стянул с рук кожаные перчатки, снял с головы мешок, а с плеч — тяжёлый плащ с меховыми вкраплениями. Бросил плащ на крюк у стены, наблюдая, как медленно потекли капли, падая на деревянный пол. Затем бросил перчатки и мешок в деревянную лохань, налил ковш воды, всыпал горсть золы, размешал ладонью и опустил мешок глубже. Я терпеть не мог запах несвежей ткани. Пот въедался в холст быстрее крови. Стоило оставить мешок нестиранным — и уже через несколько дней он начинал отдавать сыростью и человеком. Я этого не выносил. Я мог неделями спать на голой земле, есть холодную кашу и мерзнуть под дождем, но грязь не терпел. Топор должен быть наточен. Одежда — выстирана. Мешок — чист. Иначе ты перестаешь уважать самого себя.

Но сегодня…Сегодня сколько бы я ни тер одежду, сколько бы ни полоскал холст и перчатки в ледяной воде, сколько бы ни выжимал его до хруста в руках, — мне казалось, что запах крови никуда не исчезает.

Я стирал до тех пор, пока кожа на пальцах не сморщилась, пока ладони не начали саднить от щелока, пока вода в лохани не стала прозрачной.

И все равно мне чудилось, что от ткани пахнет смертью.

Наверное, не от ткани. От меня.

Тогда я подошёл к дальнему углу, где стоял тяжёлый сундук. Крышка скрипнула, когда я открыл его, и запах старого дерева и спирта ударил в лицо. Там, среди тряпья и запасов, стояла бутыль. Початая. Я не помнил, когда оставил её открытой. И не стал вспоминать. Глоток обжёг горло. Потом ещё один. Мир не изменился, но стал чуть тише — или мне просто хотелось в это верить. Я сел прямо на лавку, не раздеваясь до конца, и сделал ещё несколько глотков, уже не считая их. Напиток разливался по телу тяжёлым теплом, притупляя края мыслей, стирая лица, делая их менее чёткими, менее настоящими. На мгновение мне даже показалось, что это работает. Что я снова становлюсь пустым, таким, каким должен быть.

Но тут вдруг в мою голову полезла она. Княжна. Я выпил еще. И еще. Надеясь забыть о ее существовании. Но напрасно. Мысли навязчиво возвращались к ней. Почему именно ты? Среди всех женщин именно ты упрямо лезешь мне в голову. Некстати. Не вовремя. Когда мне нужно размышлять о другом. Я должен заставить тебя сделать кое-что для меня и моих людей. Но... Почему-то я думаю совсем не об этом. Я вспоминаю твою шею. Твою хрупкую, напряженную шею, которую хочется сжать почти до удушения, отпуская в самый последний момент. И сливаясь в глубоком поцелуе. Я снова делаю глоток. За ним — еще один. Рука сама тянется вниз. Расстегивая ремень, минуя грубую ткань. Перед глазами уже появляется приятная хмельная пелена. С губ срывается хриплый стон. Я закрываю глаза. И вижу тебя, маленькая ласточка. Взбалмошную княжну, которая не знает ничего, что находится дальше своих покоев. Княжну, которой стоит показать, какая жизнь на самом деле. И я обязательно покажу.

Глава 6

«Власть, дарованная сердцем, крепче всяких оков».

Из сказаний о Ледяном Взмахе, обугленный фрагмент
Зара

Я шла к покоям отца, не разбирая ни стен, ни людей вокруг, будто весь терем сузился до одной точки впереди — тяжелой двери, за которой он всегда решал, что правда, а что нет. Злость бежала впереди мыслей. Она билась в груди так сильно, что дыхание становилось рваным, а шаги сами ускорялись, словно тело уже не спрашивало разрешения у разума. И вместе с ней рос страх. Тот самый, привычный, въевшийся глубже кожи: не остановиться, не перечить, не сорваться слишком резко, потому что за мягким голосом отца всегда стояло что-то гораздо тяжелее слов. Отец предстал передо мной у своих покоев, так, будто заранее ждал моего появления.

— Сугревушка моя, — Как же холодно прозвучало это теплое обращение из его уст, — а я как раз тебя ищу!

Мне казалось, оно было почти издевательским.

— Я тоже! — процедила я, неохотно совершая поклон.

— Я рад тебя видеть! — улыбнулся он.

— И я, батюшка, — тихо ответила я, потом откашлялась и добавила, громко, решительно, - ты приказал палачу следить за мной?

Отец нахмурил брови и жестом пригласил меня в свои покои.

— Ты проходи, доченька, не стой на пороге.

Я раздраженно сжала губы в тонкую линию, но послушно вошла внутрь. Два его верных дружинника остались на пороге.

Покои отца были обставлены деревянной мебелью и выглядели роскошно. При этом здесь не было украшений: только стол, книги и огромная кровать. Отец последовал за мной, но у порога его внезапно отвлек воевода, нашептывая что-то на ухо. Выслушав его, отец коротко кивнул, и тот удалился.

— Доченька, ты снова была за границей двора? — ласково спросил он.

Что? Неужели палач рассказал ему? Злость новой волной хлынула внутри меня, расползаясь по всему телу. И вместе с ней пришел стыд. Я стушевалась. Покраснела от страха перед отеческим гневом. Однако он ничуть не выглядел разозленным. В его глазах отражалось понимание.

— Сейчас нельзя покидать терем. В княжестве неспокойно. Люди могут найти способ ударить по мне через тебя.

Я опустила взгляд, сомневаясь, стоит ли мне продолжать разговор. Но стоило мне вспомнить события этих дней, сомнения сами рассеялись, словно туман под пылающим солнцем.

— Почему меня так боятся? Народ... Это из-за тебя?

Я ждала, что отец придет в ярость, но все еще казался спокойным.

— Милосердие правителя иногда убивает больше людей, чем жестокость.

Какое-то время назад я бы безоговорочно поверила каждому его слову. Но теперь перед глазами вновь и вновь вставали истерзанные люди в подземелье, кровь на полу и голос жены казненного, моливший о пощаде.

— Поэтому ты пытаешь людей в подземелье?

— Ты успела и там побывать? — отец удивленно вскинул бровь.

Я промолчала. Он устало вздохнул, но продолжил:

— Ты видишь только тех, кого приводят в темницу. Но не видишь тех, кого они убили. Кому навредили.