Куда ведёт запах свободы

— Моя бабушка, — отозвалась женщина, не отрываясь от вязания. — Ждала жениха с войны. Он не вернулся. А она ждала всю жизнь. Так и не вышла замуж. Говорила: «Я за него замужем, просто он не рядом».

Вайолет посмотрела на фотографию с другим чувством.

— Она не жалела?

— Не знаю. Она умерла, когда мне было десять. Но я помню: она всегда смотрела в окно на реку. И улыбалась. Не грустно, а так... светло. Будто знала что-то, чего мы не знаем.

— Может, знала, — тихо сказала Вайолет.

— Может, — согласилась женщина. — Вы купите что-нибудь?

Вайолет купила старую карту Ливерпуля и маленькую открытку с видом на набережную. Не как сувенир, а как напоминание: есть места, где можно остановиться.

— Счастливого Рождества, — сказала женщина на прощание.

— И вам.

Она вышла из магазина и пошла дальше. Через полчаса оказалась в районе Альберт-Док. Это был старый порт, переделанный в культурный центр. Краснокирпичные здания, мощёные улочки, кафе, музеи. Вокруг сновали люди с пакетами — предрождественская суета была в самом разгаре.

Вайолет зашла в кафе на первом этаже одного из старых складов, села у окна с видом на воду, заказала чай и сэндвич. Пока ждала, листала фотографии на камере.

Река. Чайки. Корабли. Том. Паром. Улицы. Граффити. Магазин. Бабушка на старой фотографии.

Они были хороши. Не профессионально, конечно, но в них было что-то живое. То, чего не хватало в её обычной жизни.

— Извините, здесь свободно? — раздался голос.

Рядом стояла девушка лет двадцати пяти с рыжими кудрями, выбивающимися из-под вязаной шапки, и огромной кружкой кофе в руках.

— Тут всё занято, а у вас свободно. Можно присесть?

— Да, конечно, садитесь, — Вайолет кивнула на свободный стул.

Девушка плюхнулась напротив, отхлебнула кофе и уставилась в окно.

— Ненавижу декабрь, — сказала она без предисловий. — Темно, холодно, вечно этот ветер с реки. Но сегодня повезло. Хотя бы не дождь.

— Вы местная? — спросила Вайолет.

— Ага. Родилась, выросла, никуда не уезжала. А вы?

— Из Дублина.

— О, ирландка! — девушка просияла. — У нас в пабе официантка ирландка. Говорит так смешно. Вы тоже так говорите?

Вайолет рассмеялась.

— Наверное, тоже.

— Я Молли, — представилась девушка.

— Вайолет.

— Красивое имя. Старомодное. Моя бабушка так хотела меня назвать, но мама сказала, что Молли современнее. А я люблю старомодное. У вас есть парень?

Вопрос был таким неожиданным и прямым, что Вайолет растерялась.

— Эм... нет. То есть был. Но больше нет.

— Бросил? — Молли сочувственно наклонила голову.

— Я бросила.

— Молодец, — кивнула Молли. — Значит, правильно. Если бросаешь значит, не твоё. Я своего бросала три раза. И каждый раз возвращалась. Дура была. Теперь всё, завязала. Свободна, как чайка.

Она показала в окно, где как раз пролетала чайка.

— И не жалко?

— А чего жалеть? — Молли пожала плечами. — Он меня не ценил. Я готовила, убирала, работала, а он на диване лежал и говорил, что я пилю. А когда я ушла, он сначала звонил, просил вернуться, а через месяц нашёл другую. Такую же дуру. Теперь она готовит, убирает, работает, а он лежит. И так по кругу.

Вайолет смотрела на эту девушку и удивлялась её мудрости. Двадцать пять, а видит жизнь насквозь.

— Откуда вы это знаете?

— А я в том же районе живу, вижу их иногда. Она уже уставшая ходит, глаза как у рыбы. А он довольный. Значит, схема работает. — Молли допила кофе. — Ладно, мне пора. Работа. Я бариста в кофейне на набережной. Заходите, если что, сделаю вам лучший кофе в Ливерпуле.

— Спасибо, Молли. Обязательно.

Девушка убежала, оставив после себя ощущение лёгкости. Вайолет допила чай, расплатилась и вышла.

Она бродила по городу до самого вечера.

Зашла в музей «Битлз» огромное пространство, посвящённое группе, которая изменила мир. Слушала их песни в наушниках, разглядывала старые фотографии, инструменты, костюмы. И думала о том, как четверо парней из рабочего города стали легендами. Просто, потому что делали то, что любили.

Потом пошла в англиканский собор огромный, величественный, с витражами, от которых захватывало дух. Села на скамью и долго сидела, глядя на свет, льющийся сквозь цветное стекло. В соборе готовились к Рождеству у алтаря уже стояла ёлка, пахло хвоей и ладаном.

Мысли в голове текли медленно, как река Мерси.

Она думала о Дэвиде. О том, как он вошёл в её жизнь, точно зная, куда нажать. О том, как она открылась ему, поверила, приняла фальшивку за золото. О том, как бежала от себя, от тишины, от пустоты и попала прямо в руки тому, кто эту пустоту заполнил собой, но не настоящим, а картонным.

Она думала о своей работе. О том, что стала тем, кем стала, не потому что хотела, а потому что так было надо. Потому что надо было доказывать, что она чего-то стоит. Потому что без этого пустота, одиночество, страх.

Она думала о Клэр, о Линде, о Марке о друзьях, которые были рядом, даже когда она их не слышала.

Она думала о Томе, о Молли, о женщине в магазине. О людях, которые встретились ей сегодня и сказали важные слова.

— Можно я тут посижу? — спросила она у пустоты собора.

Пустота не ответила. Но ей показалось, что стало теплее.

Она вышла из собора, когда начало темнеть. Город зажигал огни. Фонари отражались в мокрых от вечерней влаги улицах, витрины светились рождественским теплом, люди спешили по домам с пакетами подарков.

Вайолет поймала такси и поехала в аэропорт Ливерпуля имени Джона Леннона.

В машине она смотрела в окно и прощалась с городом. Ливерпуль уплывал назад, растворялся в темноте, но оставался в ней в фотографиях, в разговорах, в тишине, которую она наконец-то позволила себе услышать.

В аэропорту было многолюдно. Рейсы, чемоданы, объявления, суета. Люди спешили на рождественские каникулы, везли подарки, обнимались на прощание. Вайолет прошла регистрацию, сдала багаж и поднялась в зал ожидания.

Зал выходил огромными окнами на лётное поле. Там, в свете прожекторов, стояли самолёты белые, серебристые, с огоньками на крыльях, готовые унести людей в разные концы света. А за ними, вдалеке, угадывалась река. Мерси. Та самая, по которой она плыла утром на пароме.

Вайолет подошла к окну, достала фотоаппарат и сделала последний кадр. Самолёт её авиакомпании на фоне тёмной реки, огни взлётной полосы, декабрьское небо, в котором уже зажглись первые звёзды. Надпись на стене аэропорта гласила: «Над нами только небо» слова из песни Джона Леннона.

Она смотрела на этот кадр и думала о том, что увидела сегодня.

Она увидела, что можно быть одной и не умирать от одиночества. Можно гулять по чужому городу и чувствовать себя дома. Можно разговаривать с незнакомцами и слышать в их словах ответы на свои вопросы.

Она увидела, что всё, что она строила карьеру, отношения, образ успешной женщины — было попыткой убежать от себя. Заполнить пустоту чем угодно: работой, мужчинами, друзьями, покупками. Лишь бы не оставаться наедине с той девочкой, которая когда-то хотела фотографировать, а вместо этого пошла учиться на финансы.

— Прости меня, — сказала она той девочке. — Я так долго тебя не слушала.

В наушниках заиграла песня The Beatles «Пусть будет так». Случайно, по плейлисту, или нет неважно.

Вайолет улыбнулась и посмотрела на самолёт. Он стоял, огромный и спокойный, готовый унести её обратно, в привычную жизнь. Но что-то в этой жизни теперь будет по-другому.

Она не знала, как именно. Не знала, что скажет Дэвиду, когда увидит его. Не знала, как объяснить Клэр, что с ней произошло. Не знала, что будет делать с работой, с карьерой, с планами.

Но одно она знала точно.

Она больше не будет бежать.

Она будет снимать. Смотреть. Слушать. Быть с собой.

И пусть будет так.

Объявили посадку на рейс до Дублина.

Вайолет убрала фотоаппарат в сумку, взяла посадочный талон и пошла к выходу на посадку. У самого выхода она обернулась. В окно был виден самолёт, а за ним — река. Тёмная, спокойная, вечная. Огни на том берегу мерцали, как звёзды, упавшие в воду.

— Спасибо, Ливерпуль, — шепнула она.

И шагнула вперёд.

В самолёте она села у окна. Когда взлетали, смотрела, как огни города становятся всё меньше, превращаются в россыпь искр, а потом исчезают совсем, растворяясь в облаках. Где-то там, внизу, осталась река, остались люди, осталось утро, которое изменило её.

Она летела домой.

Но дом теперь был не просто квартирой в Дублине. Дом был там, где она сама.

А себя она только начала находить.

Глава 4. Пока падает снег

Самолёт коснулся взлётной полосы дублинского аэропорта в половине девятого вечера. В иллюминаторе мелькали огни жёлтые, белые, красные размытые декабрьским туманом. Вайолет прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как они бегут назад, уступая место темноте.

В салоне зажгли свет, засуетились пассажиры, защелкали багажные отделения. Кто-то уже звонил встречающим, кто-то поправлял одежду перед выходом. Обычная вечерняя суета. Обычная жизнь.

Вайолет сидела неподвижно.

В наушниках всё ещё играла та самая песня, которая застала её в аэропорту Ливерпуля. Она не выключила плеер, и теперь музыку заглушал гул двигателей, но мелодия всё равно пробивалась, пульсировала где-то на грани сознания.

Пусть будет так...

— Девушка, вы выходите? — мужчина в соседнем кресле уже стоял в проходе с сумкой наперевес.

— Да, простите.

Вайолет встала, достала с верхней полки свою сумку, поправила на плече ремень фотоаппарата и пошла к выходу.

В накопителе багажа было многолюдно. Люди толпились у лент, вглядываясь в вылетавшие чемоданы. Вайолет нашла свой — небольшой, тёмно-синий, с потёртым углом, который так и не зашила после прошлой поездки. Взяла его и пошла к выходу в город.

Дублин встретил её дождём.

Мелким, холодным, декабрьским. Тем самым, который пронизывает до костей, даже если ты в пуховике и шарфе. Вайолет стояла под козырьком у выхода и смотрела, как капли разбиваются об асфальт. Рядом курили люди, кто-то ловил такси, кто-то обнимался с встречающими.

Она не заказывала такси. Не звонила Клэр. Не писала Дэвиду.

Просто стояла и смотрела на дождь.

Минут через пять она поймала машину, назвала адрес и откинулась на сиденье. Водитель что-то говорил про погоду, про то, что декабрь в этом году особенно сырой, про то, что Рождество скоро, а настроения нет. Вайолет кивала, не слушая. Смотрела в окно, на проплывающие огни, на мокрые улицы, на людей, спешащих по домам.

Город был её. Она знала здесь каждый уголок, каждую улицу, каждый поворот. Но сегодня он казался чужим. Или это она сама была чужой.

Такси остановилось у её дома. Вайолет расплатилась, вышла под дождь, достала ключи. Консьерж кивнул ей, улыбнулся, что-то сказал про позднее возвращение. Она улыбнулась в ответ автоматической улыбкой и вошла в лифт.

Лифт поднимался медленно. Четвёртый этаж. Дверь её квартиры.

Она стояла перед ней с ключом в руке и не могла заставить себя войти.

Потому что там, за этой дверью, был Дэвид.

Он въехал к ней два месяца назад. Тогда это казалось правильным. После её повышения, после премии, после всего почему бы и нет? У него были проблемы с арендой, хозяйка подняла цену, он сказал, что так будет лучше для них обоих. «Мы же команда, правда?»

Она согласилась.

И теперь за этой дверью были его вещи. Его зубная щётка в её ванной. Его ноутбук на её столе. Его футболки в её шкафу. Его запах в её спальне.

Вайолет глубоко вздохнула, вставила ключ в замок и повернула.

В прихожей горел свет.

Дэвид сидел в гостиной на диване на её диване, том самом, который она видела вчера на экране планшета и смотрел телевизор. Звук был выключен, по экрану мелькали какие-то тени.

Услышав, как открылась дверь, он вскочил.

— Вайолет! — голос его звучал взволнованно, почти испуганно. — Господи, где ты была? Я с ума сошёл! Ты не отвечала на звонки, я звонил в отель, мне сказали, что ты выселилась, но рейс не меняла, я уже собирался звонить в полицию...

Он подошёл к ней, хотел обнять, но Вайолет отстранилась. Поставила сумку на пол, сняла куртку, повесила на вешалку. Медленно, спокойно, будто ничего не случилось.

Дэвид замер.

— Что случилось? — спросил он другим голосом. Тише, осторожнее. — Ты какая-то странная. Всё в порядке?

Вайолет повернулась к нему и посмотрела в глаза.

Он был красив. Высокий, подтянутый, с правильными чертами лица и тёплым взглядом. Именно таким она его и запомнила тёплым, понимающим, надёжным.

— Где ты был вчера днём? — спросила она.

Дэвид моргнул.

— Вчера? На работе. А что?

— А вечером?

— Вечером был здесь. Ждал тебя. Ты должна была прилететь, я даже ужин приготовил, а ты не приехала и не отвечала...

— Не надо, — перебила Вайолет. — Не надо врать.

Она прошла в гостиную, села в кресло напротив дивана. Тот самый диван. Интересно, он уже поменял постельное бельё после вчерашнего? Или девушка в шёлковом халате спала на нём, на её простынях, под её пледом?

Дэвид стоял в дверях, не решаясь подойти.

— Вайолет, объясни мне, что происходит? Ты пугаешь меня.

— Я вчера была на конференции, — сказала она ровно. — В перерыве зашла в лаунж-зону, взяла планшет, чтобы посмотреть расписание. И там была открыта трансляция одной из секций. Знаешь, что я увидела?

Дэвид побледнел. Совсем чуть-чуть, на секунду, но она заметила.

— Твою гостиную, — продолжила Вайолет. — Мою гостиную. Мой диван. Тебя на этом диване. И девушку в шёлковом халате у тебя на коленях.

Тишина.

Дэвид смотрел на неё, и Вайолет видела, как в его голове прокручиваются варианты. Как щёлкают шестерёнки, подбирая нужную маску. Сейчас он выберет ту, которая лучше всего сработает.

— Вайолет, — сказал он наконец, и голос его дрогнул. — Это не то, что ты думаешь.

— О, правда? — она усмехнулась. — А что я думаю? Расскажи мне. И заодно расскажи, что это было на самом деле. Потому что я, знаешь ли, сидела и слушала. Я слышала ваш разговор.

Дэвид замер.

— Я слышала, как ты говорил, что тебе нужны мои связи. Мои деньги. Моя квартира. Что я удобный вариант, потому что не рожу тебе детей и после развода не придётся платить алименты. Что ты планируешь жениться, а через пару лет развестись и поделить всё пополам. Я всё слышала, Дэвид.

Она говорила спокойно. Удивительно спокойно. Будто не о своей жизни, а о чьей-то чужой, прочитанной в книге.

Дэвид стоял, вцепившись в дверной косяк. Лицо его менялось от бледного к красному, от испуганного к злому.

— Ты подслушивала, — выдохнул он.

— Я включила звук на планшете в общественном месте, — поправила Вайолет. — Это называется «услышала». А вот то, что ты делал в моей квартире с другой женщиной, пока я была на конференции — это называется совсем по-другому.

— Это моя квартира тоже! — выкрикнул он. — Я тут живу!

— Два месяца, — кивнула Вайолет. — По моему приглашению. Которое я сейчас отзываю.

Дэвид сделал шаг в комнату. Глаза его сузились, взгляд стал жёстким.

— То есть ты меня выгоняешь? После всего, что я для тебя сделал?

— А что ты для меня сделал? — Вайолет приподняла бровь. — Говорил красивые слова? Слушал мои рассказы? Два месяца ты только брал. Мои связи, мою экспертизу, моё время. А что дал взамен?

— Я дал тебе то, чего ты хотела! — голос Дэвида повысился. — Принятие! Ты сама говорила, что никто тебя не принимал так, как я! Ты была готова на стенку лезть за эти слова!

— Да, была, — тихо сказала Вайолет. — Потому что мне очень хотелось, чтобы это было правдой. А это была ложь. Всё было ложью.

Дэвид подошёл ближе. Слишком близко. Вайолет почувствовала запах его парфюма тот самый, который когда-то казался ей таким приятным. Теперь от него мутило.

— Ты не понимаешь, — зашипел он. — Ты всё неправильно поняла. Эта девушка просто знакомая, она зашла на минуту, мы просто разговаривали, а ты напридумывала...

— Я слышала, как она сидела у тебя на коленях, Дэвид. Слышала, как ты говорил про развод и алименты. У меня уши есть.

— Ты неправильно истолковала! — он почти кричал. — Мы шутили! Это был просто треп!

— Убирайся, — сказала Вайолет. Голос её дрогнул впервые за весь разговор. — Просто собери свои вещи и убирайся.

Дэвид замер. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. А потом случилось то, чего она не ожидала.

Он рассмеялся.

Нехорошо так, зло, с презрением.

— Ты думаешь, я уйду? — спросил он. — Серьёзно? Ты хоть понимаешь, сколько я вложил в эти отношения? Сколько времени потратил, слушая твои нытьё про детство, про маму, про то, какая ты несчастная при всей своей успешности? Ты думаешь, я всё это просто так возьму и брошу?

Вайолет смотрела на него и не узнавала. Это был не тот мягкий, понимающий Дэвид, который говорил ей правильные слова. Перед ней стоял чужой человек. Злой, расчётливый, жестокий.

— Ты никуда не пойдёшь, — продолжал он, расхаживая по комнате. — Потому что без меня ты снова останешься одна. А ты этого боишься больше всего на свете. Я знаю тебя, Вайолет. Ты готова терпеть что угодно, лишь бы не быть одной. Ты же сама рассказывала, как в детстве готова была на что угодно, лишь бы мама обратила на тебя внимание. Так и сейчас. Ты будешь терпеть. Потому что я единственный, кто тебя принял. Кто понял. Кто...

— Заткнись, — перебила Вайолет.

Она встала с кресла. Ноги дрожали, но она встала.

— Заткнись, — повторила она. — Ты не принимал меня. Ты использовал мою боль, чтобы мной манипулировать. Ты не слушал меня ты собирал информацию. Ты не любил меня ты строил схему. И теперь, когда я это поняла, твоя схема рухнула. И ты злишься.

Дэвид смотрел на неё с ненавистью.

— Дура, — выдохнул он. — Ты ничего не понимаешь. Ты всегда ничего не понимала. Думаешь, ты такая умная? Такая успешная? Да без своих связей ты никто. Я просто хотел взять то, что ты всё равно не умеешь использовать. У тебя есть ресурсы, а ты сидишь на них и боишься шевельнуться. Я бы сделал из них что-то стоящее. А ты...

Он не договорил.

Резким движением он схватил с журнального столика её фотоаппарат тот самый, с которым она гуляла по Ливерпулю и швырнул об стену.

Вайолет вскрикнула.

Пластик хрустнул, объектив разлетелся на осколки. Камера упала на пол жалкой грудой обломков.

— Ты с ума сошёл! — закричала она.

— Это ты сошла с ума, — Дэвид уже не контролировал себя. Он метался по комнате, хватал всё подряд и швырял. Ваза, которую Клэр подарила на новоселье, разбилась вдребезги. Книги полетели на пол. Чашка с недопитым чаем опрокинулась на белый ковёр.

— Прекрати! — Вайолет попыталась схватить его за руку, но он оттолкнул её так сильно, что она ударилась спиной о стену.

— Ты меня выгоняешь? — орал он. — Я уйду сам! Но запомни: это ты во всём виновата! Ты! Если бы ты не была такой недоверчивой, такой подозрительной, такой холодной ничего бы не случилось! Это ты меня довела!

Он схватил стул её любимый стул, винтажный, который она искала полгода и с размаху ударил им об пол. Ножка отломилась.

Вайолет стояла, прижавшись к стене, и смотрела на это безумие. Она не узнавала свою квартиру. Не узнавала этого человека. Не узнавала себя.

В голове билась только одна мысль: «Что я наделала? Как я могла пустить его в свою жизнь? В свой дом? В себя?»

И в этот момент раздался звонок в дверь.

Дэвид замер на секунду. Потом снова рванул к полке, сметая всё на своём пути.

Звонок повторился. Настойчивее, дольше.

А потом в дверь начали колотить кулаками.

— Вайолет! — голос Клэр. — Вайолет, открой! Ты там?

Вайолет рванула к двери, не чувствуя ног. Дэвид попытался её перехватить, но она вывернулась, добежала, отодвинула задвижку, повернула замок.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла Клэр. Бледная, запыхавшаяся, в куртке нараспашку, несмотря на декабрьский холод. А за ней — двое мужчин. Марк из IT-стартапа, с которым они иногда виделись в компаниях, и ещё один, незнакомый, крупный, с жёстким лицом.

— Ви! — Клэр ворвалась в прихожую и замерла, увидев Дэвида. Увидев разгром в гостиной. Увидев разбитый фотоаппарат на полу.

— Что здесь происходит? — спросил Марк, шагнув вперёд.

Дэвид стоял посреди гостиной, тяжело дыша. Руки его были сжаты в кулаки, глаза бешеные. Но при виде двоих мужчин он как-то сразу сдулся.

— Это не ваше дело, — процедил он. — Это личное.

— Личное? — Клэр шагнула к нему. — Ты посмотри, что ты сделал! Ты ей чуть руку не сломал! Я видела синяк!

— Я её не трогал, — огрызнулся Дэвид. — Она сама упала.

— Врёшь, — спокойно сказал незнакомый мужчина. Голос у него был низкий, уверенный. — Я слышал крик за дверью. И грохот. Собирай вещи и вали.

— Ты кто такой? — Дэвид попытался наехать, но мужчина даже не шелохнулся. Только посмотрел на него сверху вниз, а он был выше Дэвида на полголовы и шире в плечах.

— Я брат Клэр, Шон, — ответил он. — И я сказал: собирай вещи.

Дэвид переводил взгляд с одного на другого. Марк стоял у двери, перекрывая выход. Шон прямо перед ним. Клэр обнимала Вайолет, которая наконец-то разревелась тихо, беззвучно, уткнувшись подруге в плечо.

— Вы пожалеете, — выплюнул Дэвид. — Она вас всех подставит. Она никого не любит, только себя.

— Вещи, — повторил Шон.

Дэвид заметался. Он попытался пройти в спальню, но Шон остановил его:

— Я с тобой. Чтобы ничего лишнего не взял.

Они ушли в спальню. Марк остался в прихожей, поглядывая то на дверь, то на женщин.

— Клэр, — прошептала Вайолет сквозь слёзы. — Как ты... как ты узнала?

— Я звонила тебе весь день, — Клэр гладила её по голове, как маленькую. — Ты не отвечала. Потом вечером набрала и услышала в трубке крики. Ты случайно нажала, наверное. Я сразу поняла, что что-то не так. Позвонила Марку, он позвал Шона. Мы примчались.

— Спасибо, — выдохнула Вайолет. — Если бы не вы...

— Тш-ш-ш, — Клэр прижала её крепче. — Всё хорошо. Мы здесь.

Через полчаса Дэвид стоял в прихожей с двумя чемоданами и пакетом. Шон проконтролировал сборы ни одной лишней вещи, только то, что действительно принадлежало ему. Оказалось, вещей было не так много. Два чемодана одежды, ноутбук, пара коробок с бумагами. Всё, что осталось от двух месяцев совместной жизни.

— Ключи, — сказал Марк.

Дэвид швырнул связку на пол.

— Передумаешь — не звони, — бросил он Вайолет. — Я не прощаю.

— Вали, — коротко сказал Шон, открывая дверь.

Дэвид вышел. Дверь захлопнулась.

Наступила тишина.

Такая гулкая, такая пустая, что Вайолет показалось — она оглохла.

Потом Шон посмотрел на разгромленную гостиную, на разбитую камеру, на осколки вазы.

— Ну и погром, — сказал он. — Вызвать кого-то утром убрать?

— Я сама, — прошептала Вайолет. — Спасибо вам. Спасибо огромное. Вы даже не представляете...

— Представляем, — Марк подошёл и обнял её за плечи. — Ты как, держишься?

— Не знаю, — честно ответила Вайолет. — Кажется, нет.

— Это нормально, — сказал Шон. — Зато живая. И квартира — это просто вещи. Вещи можно купить новые.

Вайолет посмотрела на разбитый фотоаппарат и снова заплакала.

— Нельзя, — прошептала она. — Это был... он был особенным.

— Почему? — спросила Клэр.

— Потому что сегодня я впервые им снимала. По-настоящему. В Ливерпуле. Я столько лет мечтала, а всё боялась. А сегодня взяла и пошла. И это был лучший день за долгое время. А теперь...

Она не договорила. Клэр обняла её крепче.

— Ничего, — сказала она. — Купим новый. Или этот починим. Главное — ты цела.

Марк и Шон переглянулись.

— Мы пойдём, — сказал Шон. — Если что — звоните в любое время. Клэр знает номер.

— Спасибо, ребят, — Клэр чмокнула брата в щёку. — Вы спасли ситуацию.

— Не за что. Берегите себя.

Они ушли. Дверь закрылась. И Вайолет с Клэр остались вдвоём посреди разгромленной квартиры.

Они сидели на кухне единственном месте, которое Дэвид не успел разнести. Клэр нашла в шкафу бутылку вина, открыла, разлила по бокалам. Вайолет смотрела на красную жидкость и не могла заставить себя сделать глоток.

— Пей, — сказала Клэр. — Легче станет.

— Ничего не станет легче, — прошептала Вайолет. — Я опять вляпалась. Опять поверила не тому. Опять отдала всё, а получила нож в спину.

Клэр молчала. Ждала.

— Знаешь, что самое страшное? — продолжала Вайолет. — Я ведь чувствовала. С самого начала чувствовала, что что-то не так. Когда он просил помочь с проектом, когда звонил только по делу, когда я приезжала уставшая, а он даже не спрашивал, как я. Я чувствовала! Но я так хотела, чтобы это была любовь... так хотела, что заставляла себя не замечать.

— Это называется газлайтинг, — тихо сказала Клэр. — Я читала. Тебе внушают, что твои чувства — неправильные, что ты слишком много хочешь, что ты всё выдумываешь. И ты перестаёшь себе верить.