Куда ведёт запах свободы

Она давала ему связи, экспертизу, время, ресурсы, знакомства с нужными людьми, интеллектуальную поддержку, редактирование документов, юридические консультации, инвестиционные советы.

Он дарил ей эмоции. Она дарила ему вполне осязаемые блага.

— Я просто слишком много работаю, — прошептала она самой себе в подушку. — У меня профессиональная деформация. Я даже в отношениях ищу, где я могу быть полезной. А он просто это принимает, потому что любит меня и ценит мои таланты. Разве это плохо?

Она уговорила себя. Заставила поверить в эту версию. Потому что альтернатива — признать, что её используют, — была слишком болезненной. Слишком сильно била по тому самому месту, которое всю жизнь жаждало принятия. Если признать это, придётся признать, что её снова не любят. Снова используют. Снова видят в ней функцию, а не личность. Этого Вайолет вынести не могла.

Она закрыла глаза и приказала себе спать.

Декабрь начался с того, что Дэвид перестал спрашивать. Он начал требовать. Тонко, изящно, но требовать.

— Вайолет, солнышко, — написал он во вторник утром. — У меня сегодня встреча с инвесторами в семь вечера. Я знаю, что ты хотела в спортзал, но у них поменялось время, а мне нужно, чтобы ты была рядом. Ты же мой талисман. И потом, ты лучше всех чувствуешь, когда инвесторы врут. Пожалуйста, отмени спортзал, я тебя очень прошу.

Вайолет посмотрела на сообщение. Она хотела в спортзал. Она не высыпалась последнюю неделю, спина болела, и тренер предупреждал, что если она продолжит пропускать, то заработает грыжу. Она хотела в спортзал. Очень хотела.

Но он написал «пожалуйста». И назвал её «солнышко». И сказал, что она его талисман.

— Хорошо, — напечатала она. — Во сколько мне подъехать?

Внутренний голос, тот самый, который она научилась игнорировать годами тренировок, пискнул что-то про границы. Она нажала «отправить» и заглушила его звуком уведомления.

На встрече с инвесторами Вайолет сидела рядом с Дэвидом и улыбалась. Она действительно чувствовала фальшь, когда один из инвесторов начал слишком сладко рассказывать о своих намерениях. Она под столом слегка коснулась ноги Дэвида. Он понял. После встречи он сжал её руку:

— Ты гений. Без тебя я бы купился на эту его улыбочку.

Она растаяла. Спортзал забылся.

В середине декабря произошло событие, которое разрушило всё.

Вайолет должна была участвовать в крупной отраслевой конференции в отеле «Пуллмен» Ливерпуль. Дэвид знал об этом и ворчал, что она опять будет занята три дня и у них не будет времени друг на друга.

— Ты же понимаешь, это карьерный момент, — оправдывалась Вайолет.

— Понимаю, конечно. Просто скучаю, — он чмокнул её в щёку. — Иди, покоряй. Я буду болеть за тебя заочно.

Конференция проходила в гибридном формате: часть участников выступала очно, часть подключалась по зуму. Вайолет была в зале. Во второй половине дня, в перерыве между секциями, она зашла в лаунж-зону выпить кофе. Там стояли удобные диваны и несколько планшетов для участников, с которых можно было зайти в программу и посмотреть расписание или трансляции.

Вайолет взяла планшет, чтобы прикинуть, на какую секцию пойти дальше. Но палец замер над экраном.

На главном экране была открыта трансляция одной из секций. И в правом нижнем углу, в окошке спикера, подключившегося по зуму, она увидела знакомую гостиную.

Это была ее гостиная. Вайолет замерла. Сердце пропустило удар.

Она узнала всё: диван, который она выбирала три месяца в магазине на Графтон-стрит, торшер от Артемиде, купленный в прошлом году, столик с журналами, которые она никогда не читала, но которые красиво смотрелись. Картину на стене — подарок Клэр на новоселье.

Это была её квартира. Её пространство. Её личное.

А на диване, развалившись с бокалом вина, сидел Дэвид.

Он был в домашней футболке, расслабленный, довольный. Рядом с ним, прижимаясь к его плечу, сидела девушка в коротком шёлковом халате, едва прикрывающем бельё. Она игриво проводила пальцем по его груди, что-то шептала, смеялась.

Вайолет смотрела на экран и не чувствовала ничего. Пустота. Вакуум. Только где-то в ушах начал нарастать звон.

Она не знала, как долго стояла так. Секунду? Минуту? Вечность?

Потом, словно в трансе, она нашла кнопку включения звука на планшете. Палец дрожал, но нажал.

— ...ну серьёзно, Дэви, — голос девушки был молодым, капризным, с хрипотцой. — Ты правда собираешься на ней жениться? На этой... Вайолет?

Вайолет вздрогнула, услышав своё имя.

— А почему нет? — Дэвид усмехнулся, отпил вино. Девушка продолжала водить пальцем по его ключице.

— Она же идеальный вариант. Перспективная, деньги есть, работа хорошая, связи по всему городу. Ты видела, кто у неё в друзьях? Финансовые директора, владельцы фондов, эти её подруги, у которых мужья кто в советах директоров, кто в политике.

— И ты ради этого готов жениться? — девушка рассмеялась, но в смехе слышалась ревность.

— После того, что ты рассказывал про свой развод? Ты же еле от бывшей отделался, алименты платишь...

— Алименты я плачу только те, которые показываю, — Дэвид подмигнул.

— Остальное в другом месте. С бывшей я своё получил. А эта... — он кивнул куда-то в сторону, будто Вайолет могла его видеть, — эта вообще подарок судьбы.

— В смысле?

— Во-первых, ей уже под сорок, — Дэвид загнул палец.

— Детей рожать поздно, да и не хочет она, по-моему, вся в карьере. Значит, после развода никаких алиментов на детей. Во-вторых, у неё квартира в центре, машина, сбережения. Я уже прикинул: через пару лет брака можно будет развестись и всё поделить пополам. Она же зарабатывает больше меня, дура, даже контракт не попросила составить. Всё на доверии.

Девушка залилась смехом, запрокинув голову.

— Дэви, ты монстр! А если она узнает?

— А что она узнает? — Дэвид пожал плечами.

— Я для неё самый понимающий, самый заботливый. Слушаю её истории про детство, про маму, про то, как её никто не ценит. Она тает, как мороженое. Ей же нужно, чтобы кто-то говорил, что принимает её любой. Ну я и говорю. А она за это знакомит меня с нужными людьми, редактирует мои презентации, советы даёт по инвестициям. Бесплатный консультант и коуч в одном флаконе.

— А если она захочет замуж по-настоящему? Свадьбу там, детей?

— Не захочет, — отрезал Дэвид.

— Я ей уже внушил, что у неё карьера, что ей не до детей. Она же умная, она понимает. А если вдруг... — он сделал паузу и криво усмехнулся. Ну, скажу, что не готов, что у меня травма после развода. Она ж добрая, поймёт. Они все такие, сильные женщины, — он изобразил кавычки в воздухе. Им лишь бы понимали. А я понимаю. Ровно настолько, сколько нужно.

Девушка снова засмеялась и поцеловала его в шею.

— И ты правда сможешь с ней жить пару лет? Не заскучаешь?

— А чего скучать? — Дэвид притянул её к себе. У меня же есть ты. И не только ты. Я свободный человек. А она пусть работает, знакомит, вкладывается. Главное, чтобы верила, что я её люблю. А верит глазки горят, всё рассказывает, душу открывает. Удобно.

— А если она узнает про нас?

— Не узнает. Она вся в работе, в своих конференциях, в проектах. Ей не до того. Думает, я по вечерам работаю. А я, он чмокнул девушку в губы, работаю совсем над другим проектом.

Они засмеялись вместе. Девушка забралась на него сверху, халат распахнулся окончательно.

— И долго ты планируешь этот проект? — спросила она, наклоняясь к его уху.

— Пару лет, — ответил Дэвид, закрывая глаза. — А там видно будет. Может, ещё кого найду. Главное стартовый капитал поднять и связи наработать. А Вайолет мне в этом лучший помощник. Сама не знает, как помогает.

Экран погас. Трансляция закончилась.

Вайолет стояла посреди лаунж-зоны конференц-центра с планшетом в руках. Вокруг гудели голоса, звенели чашки, смеялись люди. Кто-то задел её плечом, извинился. Она не слышала.

Она смотрела на тёмный экран и видела перед собой только одно: свой диван. Свою гостиную. Свою жизнь, которую этот человек собирался использовать, а потом выбросить.

«Она же умная, она понимает».

«Бесплатный консультант и коуч».

«Пара лет брака, а потом развод и всё пополам».

«Детей не хочет, значит, и алиментов не будет».

Слова падали в неё, как камни в воду, расходясь кругами. Каждое слово отзывалось болью в том самом месте, которое она открыла ему. В том самом, куда она пустила его, поверив, что он другой.

Он не просто использовал её связи. Он использовал её душу. Её боль. Её одиночество. Её отчаянное желание быть принятой.

— Мисс, вам плохо? — чей-то голос пробился сквозь вату.

Вайолет подняла глаза. Перед ней стояла девушка-волонтёр с бейджем.

— Вам вызвать врача? Вы очень бледная.

— Нет, — голос Вайолет прозвучал чужо, будто не её. — Я в порядке.

Она отдала планшет волонтёру, развернулась и пошла к выходу из лаунж-зоны. Ноги не слушались, но она шла. Мимо людей, мимо столиков с кофе, мимо ярких стендов.

В туалете она заперлась в кабинке, села на крышку унитаза и закрыла рот рукой, чтобы не закричать.

Она не плакала. Слёзы придут позже, ночью, когда она останется одна. А сейчас внутри было только одно ледяная, звенящая ясность.

Всё, что он говорил про принятие, про понимание, про то, какой она особенный человек всё это было ложью. Инструментом. Техникой.

Он слушал её рассказы о детстве не потому, что ему было важно. Он собирал информацию об её уязвимостях, чтобы знать, куда бить.

Он говорил, что она гениальна, не потому что верил в это. А потому что знал: ей это нужно, как воздух. И она будет платить за эти слова связями, временем, экспертизой.

Он спрашивал про ее детство, про боль, про одиночество не из сочувствия. Он искал крючки, на которые можно повесить её доверие.

А она велась. Она так хотела, чтобы это было правдой, что не замечала очевидного.

Вайолет сидела в кабинке туалета конференц-центра, сжимая телефон в руках, и перечитывала их последнюю переписку.

«Скучаю. Когда вернёшься?»

«Ты сегодня великолепна. Спокойной ночи, родная».

«Мы же одна команда, правда?»

Команда. В которой один игрок думает только о том, как использовать второго и выбросить.

Она открыла контакты и нажала на имя Клэр.

— Клэр, — сказала она, когда подруга ответила. Голос был ровным, чужим. Помнишь, ты говорила, что, если что я могу тебе позвонить в любое время?

— Ви? Что случилось? — Клэр встревожилась мгновенно. У тебя голос странный.

— Я всё расскажу. Потом. Только скажи мне одну вещь.

— Какую?

— Ты когда-нибудь чувствовала себя полной дурой?

Пауза. Потом Клэр выдохнула:

— Ох, Ви... Рассказывай. Где ты? Я приеду.

— Я в Ливерпуле. На конференции. Но завтра вылетаю. Можно я к тебе приеду сразу из аэропорта?

— Конечно можно. У меня и торт есть, и вино, и плечо, чтобы поплакать. Только до завтра доживи, ладно?

— Доживу, — сказала Вайолет. — Я теперь всё могу.

Она отключила телефон, посидела ещё минуту, потом встала, подошла к раковине и посмотрела на себя в зеркало.

Из зеркала на неё смотрела женщина с бледным лицом и странными, слишком спокойными глазами.

— Ну что, Вайолет, — сказала она себе. — Доигралась? Поверила в сказку?

Зеркало молчало.

— Ничего, — ответила она за него. — Это лечится.

Она умылась холодной водой, поправила макияж, одёрнула пиджак. Через полчаса у неё была секция. Она должна была выступать.

И она выступит. Потому что она профессионал. Потому что она не имеет права развалиться на глазах у трёхсот человек. Потому что где-то в этом зале сидят люди, которые действительно ценят её за ум, за опыт, за результаты. А не за то, как удобно её можно использовать.

Она вышла из туалета и направилась в зал.

Никто не узнал, что за эти полчаса её мир разбился вдребезги. Никто не увидел, как она собрала осколки и пошла дальше.

Но она знала.

И этого было достаточно.

Вечером, после выступления, Вайолет сидела в номере отеля и смотрела в окно. Город сиял огнями, но она не видела их. Перед глазами стояла другая картина: её диван, Дэвид в её футболке, девушка в шёлковом халате, их смех.

«Она же умная, она понимает».

Да, Дэвид. Я понимаю.

Я понимаю, что ты пустота в человеческом обличии. Что у тебя нет ничего, кроме умения находить уязвимых и использовать их. Что ты будешь искать таких, как я, пока не кончатся женщины, которые хотят быть любимыми.

Но я больше не твоя. Я больше не такая…

Вайолет взяла телефон, открыла чат с Дэвидом и набрала:

«Завтра прилечу. Нам нужно поговорить».

Ответ пришёл через минуту:

«Я соскучился. Жду».

Она усмехнулась и заблокировала его.

Не сейчас. Пусть подождёт. Пусть понервничает. Пусть теряется в догадках, почему она не отвечает. Пусть почувствует хоть малую часть того, что чувствовала она, когда смотрела на его улыбающееся лицо в своей собственной гостиной.

Завтра она скажет ему всё. Завтра она посмотрит в его пустые глаза и скажет, что знает. А потом закроет эту дверь навсегда.

А сегодня... сегодня она просто посидит у окна и позволит себе злиться.

Злиться — это нормально. Злиться — это правильно. Злиться — это начало пути обратно к себе.

Вайолет проснулась оттого, что за окном кричали чайки.

Она не сразу поняла, где находится. Белый потолок, незнакомая люстра, жестковатая гостиничная подушка и этот крик, пронзительный, нахальный, совсем не похожий на тишину её дублинской квартиры.

Потом память включилась, как удар током.

Конференция. Планшет. Дэвид на её диване. Девушка в шёлковом халате. Их смех.

Вайолет села на кровати и обхватила голову руками. Сердце колотилось где-то в горле, хотя она ещё не сделала ни одного движения. Тело помнило боль раньше, чем сознание успело проснуться.

Она посмотрела на часы. Половина восьмого утра. Рейс в Дублин только вечером, в семь. Целый день в этом городе, в этом номере, наедине с мыслями, которые будут кружить, как стервятники, выклёвывая остатки вчерашнего кошмара.

Она встала, подошла к окну и отдёрнула штору.

За окном была река. Широкая, серая, спокойная. По ней плыли корабли не спеша, с достоинством. На том берегу возвышались величественные здания с башенками и шпилями, похожие на дворцы из старых открыток. А прямо перед окном, на набережной, суетились чайки и редкие прохожие в тёплых куртках, закутанные в шарфы.

Декабрьский Ливерпуль дышал холодом и солью.

Вайолет смотрела на этот пейзаж и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Вчерашняя боль никуда не делась, она лежала где-то в груди тяжёлым камнем, но здесь, у этого окна, с этим видом, с этим серым небом, камень казался чуть легче.

— Ну здравствуй, Ливерпуль, — сказала она пустой комнате. — Похоже, мне есть что тебе рассказать.

Она приняла душ дольше обычного. Стояла под горячими струями, пока вода не начала остывать, и смотрела, как пар заволакивает кафель. Мысли в голове были тяжёлыми, вязкими, но постепенно, капля за каплей, они начали обретать форму.

Вытираясь полотенцем, она посмотрела на свою сумку. Там, в боковом кармане, лежало то, что она брала с собой всегда, куда бы ни ехала. Даже когда не планировала фотографировать. Просто на всякий случай.

Профессиональный фотоаппарат. Canon EOS R5 с объективом 24-70 mm. Её мечта, которую она купила год назад и почти не пользовалась. Потому что всегда была занята. Потому что работа, встречи, Дэвид, друзья на фотографию времени не оставалось.

Она купила его в приступе ностальгии по юности, когда в шестнадцать лет мечтала стать фотографом. Мать тогда сказала: «Фотографом? Ты с ума сошла? Это не профессия. Иди учиться на нормальную специальность, чтобы деньги зарабатывать». И Вайолет пошла. На финансы, на менеджмент, на карьеру. А мечту засунула в самый дальний ящик и закрыла на ключ.

Теперь фотоаппарат лежал в сумке и ждал.

Вайолет достала его, повертела в руках. Тяжёлый, холодный, красивый.

— Сегодня ты поработаешь, — сказала она ему. — Сегодня мы идём гулять.

Она оделась тепло: джинсы, свитер крупной вязки, тёплая куртка, шарф, который купила когда-то в магазине на выезде, просто потому что понравился цвет. Волосы собрала в небрежный пучок, на лицо — минимум косметики. Только крем и чуть-чуть тонального, чтобы скрыть синяки под глазами.

В зеркале отражалась другая Вайолет. Не та, что стояла на сцене перед туристами людьми. Не та, что ужинала в дорогих ресторанах и носила костюмы за тысячу евро. А та, давняя, шестнадцатилетняя, которая хотела снимать мир.

— Привет, — сказала она своему отражению. — Давно не виделись.

Отражение улыбнулось. Почти счастливо.

Она вышла из отеля ровно в девять утра.

Ливерпуль встретил её ветром.

Он дул с реки, пронизывающий, декабрьский, но не злой. В нём чувствовалась соль, вода, дальние страны. Вайолет подняла воротник куртки, поправила шарф и пошла в сторону набережной, куда вели указатели.

Отель оказался прямо в центре. Она вышла на Пир-Хед широкую набережную, с которой открывался вид на реку Мерси. И замерла.

Это было красиво.

Не той стерильной красотой глянцевых журналов, к которой она привыкла. А другой живой, дышащей, настоящей. Серое декабрьское небо, серая вода, белые чайки, чёрные корабли. И на том берегу три знаменитых здания, которые она видела на миллионе фотографий, но никогда не думала, что увидит вживую.

Royal Liver Building с его двумя башенками и мифическими птицами наверху. Купол портового здания. Часы, которые показывали без четверти десять.

Вайолет достала фотоаппарат, включила, настроила. Ручной режим, диафрагма, выдержка пальцы вспоминали то, чему учили двадцать лет назад на курсах, куда она ходила тайком от матери.

Первый кадр река. Второй корабль, медленно плывущий к морю. Третий чайка, застывшая в воздухе, как нарисованная.

Вайолет снимала и чувствовала, как внутри что-то оттаивает.

— Хороший свет сегодня, — раздалось за спиной. — Для декабря редкость.

Она обернулась. Рядом стоял мужчина лет шестидесяти, с такой же фотокамерой на шее, только старой, плёночной, и с огромным рюкзаком за плечами. Седая борода, веснушки на лысеющей голове, добрые глаза. Изо рта шёл пар утро было морозным.

— Да, — согласилась Вайолет. — Необычный. Серый, но мягкий.

— Серый — это наш фирменный, — улыбнулся мужчина. — Ливерпульский свет. Все фотографы мира приезжают его ловить. Вы откуда?

— Из Дублина.

— О, Ирландия! — он просиял. — Я там был два раза. Красиво. Но у нас лучше. — Он подмигнул. — Шучу. У вас свой свет, у нас свой. Я Том.

— Вайолет.

— Очень приятно, Вайолет. Вы в первый раз в Ливерпуле?

— В первый. Вчера прилетела. Должна была быть на конференции, а оказалась здесь.

Том рассмеялся.

— Бывает. Иногда судьба заносит туда, где нам нужнее всего. Ливерпуль просто так не притягивает. Он притягивает тех, кому нужно что-то понять.

Вайолет посмотрела на него с интересом.

— Вы философ?

— Я таксист на пенсии, — улыбнулся Том. — А философия она от безделья. Сидишь дома, смотришь на реку и думаешь. А потом идёшь на набережную с камерой и снимаешь свои мысли. Хотите, покажу город? Я всё равно гуляю. Заодно расскажу, что к чему.

Вайолет секунду поколебалась. Потом кивнула.

— Хочу. Спасибо.

Они пошли вдоль набережной. Том показывал и рассказывал:

— Смотрите направо. Видите три здания? Это наша знаменитая троица: Ливерпуль, порт и церковь. Слева портовое здание, такое большое, с колоннами. В центре Ливер-билдинг, наша гордость. Видите птиц на башнях? Легенда такая: если они улетят, город рухнет. Но они не улетают, стоят уже сто лет. Как и мы. А справа церковь Святого Николая, наша морская церковь.

Вайолет снимала. Кадр за кадром. Том терпеливо ждал.

— А это что за здание? — спросила она, показывая на огромное строение в викторианском стиле дальше по набережной.

— Это музей «Битлз». Обязательно сходите. Там вся история, как четыре парня из нашего города изменили мир. Им даже памятник поставили вон там, у реки.

Они дошли до причала, где стояли паромы. Над водой стелился лёгкий туман, делая очертания кораблей призрачными.

— Хотите прокатиться? — спросил Том. — Паром через Мерси — это наша классика. Заодно увидите город с воды. В декабре особенно красиво.

— А вы со мной?

— Я уже сто раз катался. Но сегодня могу и в сто первый. Погода хорошая, морозно, но ясно. Для декабря это подарок.

Они купили билеты и поднялись на паром. Вайолет встала у борта, ветер трепал волосы, холод пробирался под куртку, но она не пряталась. Она смотрела, как город удаляется, становится маленьким, игрушечным, а потом снова приближается. Туман играл с огнями, превращая набережную в мираж.

— Знаете, — сказал Том, стоя рядом, я сюда каждый день хожу. На паром или просто на набережную. Тридцать лет. И каждый раз вижу что-то новое.

— Не надоедает?

— А жизнь не надоедает? — он усмехнулся. — Вы вот снимаете. Думаете, зачем? Чтобы запомнить. Чтобы остановить момент. А я смотрю. Тоже чтобы запомнить. Только глазами.

Вайолет улыбнулась. Впервые за долгое время искренне.

— Вы мудрый человек, Том.

— Я старый человек, — поправил он. — Это не одно и то же. Мудрость приходит не с возрастом, а с опытом. А опыт это когда тебя жизнь била и била, а ты всё равно встаёшь и идёшь дальше. У вас был опыт?

— Был, — тихо сказала Вайолет. — Вчера.

Том посмотрел на неё внимательно, но не стал расспрашивать. Просто кивнул.

— Хотите расскажу одну историю? — спросил он.

— Да.

— У меня была жена. Третья. Я думал, она та, с кем я состарюсь. Мы вместе пятнадцать лет. А потом она заболела. И два года я за ней ухаживал, пока она не ушла. Я думал, что после неё уже ничего не будет. Что жизнь кончилась. А потом понял: жизнь не кончается, пока ты сам не решишь, что она кончилась. Она просто меняется. И люди в ней появляются разные. Но главное не они. Главное вы. Что вы чувствуете, когда остаётесь одна? Страх? Пустоту? Или покой?

— Я не знаю, — честно ответила Вайолет. — Я редко остаюсь одна. Всё время бегу куда-то.

— Вот, — Том поднял палец. — Это и есть проблема. Вы бежите. От себя, от тишины, от того, что внутри. А человек, который бежит, лёгкая добыча. Его легко догнать и легко использовать. Потому что он сам себя не слышит. Ему нужен кто-то снаружи, чтобы сказать, какой он. А внутри пусто.

Слова падали в неё, как камни. Тяжёлые, точные.

— Что же делать? — спросила она.

— Перестать бежать, — просто ответил Том. — Остановиться. Посмотреть на реку. Поснимать. Подышать. Побыть с собой. Не с кем-то, а с собой. Страшно сначала будет. Очень страшно. А потом пройдёт. И вы увидите: с собой тоже можно. Даже интересно.

Паром причалил к берегу. Они вышли.

— Спасибо вам, Том, — сказала Вайолет.

— Не за что. Я сегодня тоже кое-что понял. Редко с кем разговариваю. А с вами легко. Может, потому что вы искренняя. Это редкость.

Они обменялись рукопожатием.

— Если будете ещё в Ливерпуле, заходите на набережную. Я часто здесь.

— Обязательно, — улыбнулась Вайолет.

И они разошлись. Том в сторону своего дома, Вайолет дальше, в город.

Она пошла по направлению к центру, куда глаза глядят. Ноги сами несли её, а камера фиксировала всё, что попадалось на пути.

Узкие улочки с кирпичными домами викторианской эпохи. Граффити на стенах — огромные портреты Джона Леннона, Джорджа Харрисона, местных знаменитостей. Пабы с вывесками, которые помнят, наверное, ещё девятнадцатый век. Магазинчики, где продают всякую всячину: от магнитов с «Битлз» до настоящих морских карт.

Витрины были украшены к Рождеству. Гирлянды, искусственный снег, олени, Санта-Клаусы. До праздника оставалось меньше двух недель, и город готовился.

Она зашла в маленький магазинчик на Мэтью-стрит. Внутри пахло старыми книгами, деревом и ещё чем-то неуловимо морским. За прилавком сидела женщина лет семидесяти в огромных очках и вязала длинный полосатый шарф.

— Доброе утро, — сказала Вайолет.

— Доброе, — женщина подняла глаза, поправила очки. — Ищете что-то конкретное или просто смотрите?

— Просто смотрю. Я в первый раз в городе.

— А, туристка, — улыбнулась женщина. — Ну смотрите. У нас много интересного. Вон там открытки старые, там карты, там книги про Ливерпуль. А это, она кивнула на витрину с магнитами и рождественскими украшениями, для тех, кому нужно увезти кусочек. Берите, что понравится.

Вайолет бродила между стеллажами, рассматривала вещи. Её взгляд упал на старую фотографию в рамке. На ней была девушка в платье начала двадцатого века, стоящая на причале и смотрящая вдаль. Сзади угадывались очертания Ливер-билдинга тогда ещё нового, только построенного.

— Красивая, — сказала Вайолет.