Черный хлопок

Она встала, умылась ледяной водой из кувшина, надела простое хлопковое синее платье, с длинными рукавами, которое нашла в шкафу. Наверное, его приготовила Замира. Или Наргиза. Кто-то из женщин, которые теперь стали ей «родными».

Внизу, в гостиной, уже собрались к завтраку.

Руслан сидел во главе стола в белой рубашке, лицо спокойное, как горное озеро перед бурей. Рядом Замира с вечной полуулыбкой, которая ничего не выражала. Наргиза, сестра Руслана, полная, громкая, но с глазами, которые видели больше, чем говорили. Лола, дочь Наргизы живая, весёлая, единственная, кто не боялся задавать вопросы. Саида — дочь Руслана — сидела с опущенными глазами и ковыряла лепёшку пальцами, не поднимая взгляда.

Нодира, мать Демира, и её дочери, Мухайё и Гульнара. Они ели молча, не вмешиваясь в разговоры.

Алия спустилась по лестнице, и все головы повернулись к ней.

— О, невестка проснулась! — громко сказал Руслан, поднимаясь. — Доброе утро, дочка. Как спалось?

Алия подошла к столу, села на свободное место рядом с Лолой, напротив Саиды.

— Хорошо, — ответила она тихо.

— Хорошо — это хорошо, — усмехнулся Руслан. — А где Демир? Почему жену одну оставил?

— Мне откуда знать, — сказала Алия.

Руслан поджал губы, но промолчал. Кивнул Замире, та налила Алии чай.

Завтрак проходил в тишине. Только звон ложек и шёпот женщин. Саида не поднимала глаз. Лола украдкой поглядывала на Алию, но ничего не спрашивала. Наргиза отпивала чай маленькими глотками и смотрела поверх пиалы на Руслана.

— Сегодня, — сказал наконец Руслан, отодвигая пустую пиалу, — приедут гости из Ферганы. Надо приготовить дастархан. Замира, ты проследи.

— Прослежу, — спокойно ответила Замира.

— А ты, — Руслан повернулся к Алии, — будешь помогать женщинам. Ты теперь не гостья, а невестка в этом доме. Пора учиться нашему укладу.

Руслан встал и вышел. Только тогда женщины задышали свободнее.

— Алия, — тихо позвала Лола. — Ты как?

— Нормально.

— Ты бледная. Ешь больше. — Лола пододвинула к ней блюдо с лепёшками. — У нас говорят: «Пустой живот — плохой советчик».

Алия улыбнулась уголками губ.

Наргиза внимательно посмотрела на неё, покачала головой, но ничего не сказала. Встала, собрала пиалы и ушла на кухню.

Замира наклонилась к Алии:

— Не бойся, дочка. Время всё лечит. Даже то, что кажется не заживаемым.

Саида молча встала и вышла из-за стола. Лола хотела пойти за ней, но Замира остановила её взглядом.

— Сердце не прикажешь, — добавила Наргиза. — Как погоду. Хочешь солнце — а дождь идёт. Хочешь дождь — а солнце печёт.

— Не ходи. Она должна сама пережить свою боль. Нельзя лезть в чужую рану, пока из неё не перестанет течь.

Лола вздохнула и осталась.

После завтрака женщины разошлись по своим делам. Замира ушла в кладовую перебирать крупу. Наргиза и Лола на кухню резать овощи для плова. Алия осталась в гостиной одна, села у окна и смотрела на двор, где дети Руслана внуки, племянники бегали, кричали, смеялись. Им не было дела до семейных интриг. Им было дело до мяча и до того, кто кого догонит.

На кухне, когда Замира и Наргиза чистили лук, а Лола месила тесто, разговор стал тише, но острее.

— Ты видела, как Саида на неё смотрит? — спросила Лола у матери.

— Видела, — ответила Наргиза. — Глаза горят. Как у кошки, которая видит мясо, но не может достать.

— Она его любит, — сказала Замира тихо. — С детства.

— Любить не вредно, — Наргиза отряхнула руки. — Вредно не понимать, что любовь не продаётся и не покупается. И замуж насильно не выходят.

— Она вышла добровольно, — заметила Лола, кивнув на Алию.

— Добровольно? — Наргиза усмехнулась. — Когда человеку дают два пути один в могилу, другой под венец, это называется выбором? Выбор, когда оба пути ведут туда, куда ты хочешь.

Замира вздохнула.

— Не наша это забота. Мужчины решили нам подчиняться.

— Подчиняться, да, — кивнула Наргиза. — Но глаза иметь и видеть тоже надо. Чтобы в беду не попасть.

Она посмотрела на Алию. Алия молчала.

— Ты, дочка, — сказала Наргиза, — смотри в оба. И запоминай, кто что говорит. Слова иногда ценнее золота. А иногда дешевле пыли.

— Я запомню, — ответила Алия.

— Запомнишь — хорошо. А поймёшь — ещё лучше.

Через час вернулся Демир. Он вошёл бесшумно, как всегда, и Алия вздрогнула, когда его тень упала на пол рядом с ней.

— Пошли, — сказал он.

— Куда?

— Куда надо.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Он не ждал, пока она соберётся. Просто повернулся и пошёл к выходу. Алия встала, надела куртку, кроссовки. Спустилась. Джип стоял у ворот, двигатель работал. Она села рядом. Демир тронулся.

Поля за городом были белыми. Бескрайнее море хлопка, которое колыхалось на ветру, как вода. Работницы в ярких платьях и белых платках двигались между рядами, срывая коробочки быстрыми, привычными движениями. Алия вышла из джипа и замерла.

Они ехали молча. За городом, мимо хлопковых полей, потом по просёлку, потом по дороге, где не было ни машин, ни домов. Только темнота и пыль.

— Куда мы едем? — спросила Алия. Но Демир молчал.

Через час они свернули к маленькому кишлаку. Остановились у одноэтажного дома с террасой и приусадебным участком. Демир постучал. Вышел старик высокий, сутулый, с белой бородой.

— Демир?

— Да.

— Проходи сынок. Жена?

— Да.

Старик посмотрел на Алию, кивнул.

В доме было бедно. Пахло сушёными травами. Старик подал чай, лепёшку, мёд. Демир пил молча. Алия тоже.

— Садитесь, садитесь, — Тохтар-ака суетился у печи, доставая глиняные миски. — Я сейчас, я быстро. У меня есть курица, вчера сосед принёс, сказал: «Старик, ты один, ешь». А я один, но сегодня вас двое. Вот Аллах и послал.

Он поставил на низкий стол деревянную доску с лепёшками, пиалы с мёдом и куртом (сушёными солёными шариками из овечьего молока).

— Ты помнишь, Демирджан, как ты в детстве курт любил? Прибежишь ко мне, весь в пыли, руки в царапинах, и кричишь: «Тохтар-ака, давай курт, я голодный». А я тебе даю, а ты за обе щеки.

— Не помню, — глухо сказал Демир.

— Врёшь, — старик улыбнулся беззубой улыбкой. — Ты всё помнишь. Ты даже мою старую козу помнишь, которая тебя бодала. Ты её боялся, а мне не признавался.

Алия посмотрела на Демира. Его лицо оставалось каменным, но уголки губ чуть дрогнули.

— Она бодалась больно, — сказал он.

— О! — Тохтар-ака хлопнул в ладоши. — Заговорил! А то сидит, как гора, молчит. Хорошо, когда человек молчит, — плохо, когда ему нечего сказать.

Старик поставил на стол горячую курицу тушёную с луком и морковью, в глиняном горшочке. Пар поднимался к потолку, пахло чесноком и зирой.

— Ешьте, ешьте. Демирджан, ты худой. Жена плохо кормит?

— Я хорошо кормлю, — тихо сказала Алия.

— Тогда он сам мало ест. А надо есть. Сила мужская в еде. И в сне. И в покое. А у тебя, сынок, покоя нет.

Демир молча положил себе кусок лепёшки. Алия взяла курицу, откусила мясо, таяло во рту.

— Тохтар-ака, — спросила она. — А каким Демир был в детстве?

— О-о, — старик откинулся на подушки. — Славный был мальчик. Добрый. Соседский мальчишка котёнка принёс — утопить хотели, а Демир забрал. Принёс ко мне: «Тохтар-ака, спрячьте, папа узнает будет ругаться». Я спрятал. Котёнок вырос, кошкой стал, мышей ловила.

— И что с ней случилось? — спросила Алия.

— Умерла. Старая была. Демир тогда уже большой стал, не плакал. Но я видел жалко ему было. Он всех жалко. Только не показывает.

Демир встал.

— Тохтар-ака, дрова во дворе. Я поколю.

— Сынок, не надо, я сам…

— Сиди. Я быстро.

Он вышел. Старик посмотрел ему вслед, покачал головой.

— Всё такой же. Руками работает, когда сердцу тяжело.

Он налил Алии ещё чаю.

— Ты, дочка, не смотри, что он суровый. Золотое у него сердце. Просто в золото камни вросли. Не достать их без крови.

—С ним что-то случилось? — спросила Алия.

Тохтар-ака помолчал.

— Когда человеку десять лет, и он сидит два дня в пещере рядом с убитым отцом он либо ломается, либо становится камнем. Демир стал камнем. Но внутри золото. Я знаю.

— Он не рассказывал.

— И не расскажет. Не умеет. И не научится. — Старик посмотрел на дверь, за которой слышались удары топора. — Ты ему дай время. Не дави. Не спрашивай. Просто будь рядом. Когда камень трескается, из него свет идёт.

— А если не треснет?

— Значит, ты недостаточно близко стояла.

Он улыбнулся и пододвинул ей мёд.

— Ешь, дочка. Мёд сладкий, как жизнь должна быть. А какой она есть другой разговор.

Алия вышла во двор. Демир колол дрова ровно, сильно, одним ударом. Не раздеваясь. Не снимая чёрной куртки.

Он не заметил её. Или сделал вид.

А она смотрела на его руки сильные, уверенные. На его лицо сосредоточенное, почти спокойное. И вдруг он поднял голову, увидел старика в дверях, и… улыбнулся.

Не так, как улыбаются гостям. А так, как улыбаются отцу. Или деду. Тепло, беззащитно, по-детски.

— Тохтар-ака, у тебя топор тупой, как моя память. Завтра наточу.

— Завтра так завтра, — старик засмеялся. — А сегодня давай чай допивать.

Демир воткнул топор в колоду и пошёл в дом. Проходя мимо Алии, не обернулся. Но она заметила, что плечи его стали чуть свободнее не сжаты, как обычно.

Она вошла следом.

Старик разливал чай. Демир сел на своё место — у стены, откуда видна дверь.

— Хороший у тебя дом, Тохтар-ака, — сказала Алия. — Тепло.

— Дом — это не стены, дочка. Дом — это люди. — Он кивнул на Демира. — Вот он мой дом. Потому что я знаю: пока он жив, я не один.

Демир опустил глаза.

— Перестань, Тохтар-ака.

— Не перестану. Правду говорю. Ты для меня как сын. А теперь у тебя есть жена. И я за вас спокоен.

— Не надо за нас спокойным быть, — сказал Демир. — Всё только начинается.

— Начинается — значит, будет и конец. А конец — это тоже начало. Аллах не даёт испытаний больше, чем человек может вынести.

Старик покачал головой, но ничего не сказал. Ушёл в другую комнату.

Алия и Демир легли на полу. Он у двери, пистолет под рукой. Она в углу, на диване.

— Демир.

— Спи.

— Я не боюсь.

— Спи.

Она замолчала. Он выключил лампу.

Утром Демир резко проснулся и увидел, как дом окружают люди в черном. Демир вскочил. Пистолет уже в руке. Подошёл к окну, отодвинул край занавески.

— Шарипова люди, — сказал он. — Десять. Может, больше.

— Что делать? — спросил старик.

— Сиди здесь. Не выходи.

Демир, разбудил Алию и схватил её за руку.

— Мы уходим, —тихо прошептал Демир.

— Куда? Что случилось? — прошептала сонная Алия.

— За мной. Вставай.

— А если...

— Бежать. Вопросов не задавать.

Он вывел её через заднюю дверь. За домом было поле. Старое, заброшенное. Хлопковые кусты по пояс.

— Беги.

— А ты?

— За тобой.

Они побежали. Демир пригнувшись, держа пистолет перед собой. Алия сзади, не отставая, спотыкаясь о комья земли. Крики сзади. Выстрелы в воздух.

Над ними было какое-то жужжание.

— Квадрокоптер, — прохрипел Демир.

Пытался выстрелить, но не достал. Выстрел сзади. Громко. Резко. Демир споткнулся. Упал.

Алия остановилась. Обернулась.

Он лежал лицом вниз. Не двигался.

— Демир!

Кровь на спине, на куртке. Пятно растёт.

Квадрокоптер снизился. Снимал.

Люди Шарипова вышли из кустов. Пятеро. Автоматы. Маски.

— Живая, — сказал один. — Господин Азиз сказал привезти живую.

— А этого добить.

Алия побежала. Не от них. К Демиру.

— Стой! — закричали сзади.

Она упала на колени рядом с ним. Схватила за руку. Холодная.

— Демир! Демир! Демир!

Веки дрогнули. Губы шевельнулись.

— Беги, — без звука.

— Нет.

— Беги, — шепнул он.

Она не встала.

Над ними образовалась тень.

— Вставай, хонум. Поедешь с нами.

— Он мёртв.

— Он жив! Я слышу сердце!

Квадрокоптер завис прямо над ними. Красный глаз смотрел.

Бандит наставил автомат на Алию.

— Последний раз говорю вставай.

Она сжала пальцы Демира.

— Я не оставлю его.

— Упрямая, — сказал второй. — Как баран.

— Баран умный, — заметил первый. — Он знает, когда идти на мясо, а когда на пастбище. А эта нет.

— Она не баран. Она волчица, — второй усмехнулся под маской. — Волчиц не заставляют. Их убивают.

— Приказ Азиза привезти ее живую.

Первый бандит поднял руку, приказывая ждать. Достал телефон. Позвонил.

— Азиз? У нас ситуация. Она не идёт. Вокруг раненого сидит. Что делать?

Слушал. Кивнул. Убрал телефон.

— Забираем девку и уходим.

Алию оторвали от Демира. Она не кричала. Не плакала. Смотрела на квадрокоптер, который завис над полем, потом взмыл вверх и улетел в сторону города.

На поле осталась только кровь, Демир и хлопок.

Глава 6.

Середина октября. Маргилан. Дом Руслана Умарова.

Ветер с хлопковых полей нёс запах гари. Где-то за городом жгли стебли очищали землю перед зимой. Дым стлался по земле серым саваном, забирался в щели домов, оседал на подоконниках тонкой пепельной пылью. Старики в Маргилане говорили: «Когда горит хлопок, земля плачет. А когда земля плачет жди беды».

В доме Руслана беда уже пришла. Она поселилась в каждой комнате, в каждом углу, в каждом вздохе. Третью неделю здесь царила та особенная тишина, которая бывает только в доме, где ждут смерти. Женщины ходили на цыпочках. Дети не шумели.

Руслан не выходил из кабинета. Он пил холодный зелёный чай, перебирал бумаги, но не видел ни одной цифры. Перед глазами стоял Демир его молчаливая тень, его правая рука, его племянник, которого он вытащил из пещеры двадцать пять лет назад. Мальчик с пустыми глазами, который обещал: «Я буду сильным, дядя». И стал сильным. Слишком сильным. Слишком верным.

Телефон на столе завибрировал резко, настойчиво, как удар ножа.

Руслан вздрогнул всем телом, как от удара током. На экране высветилось имя, которое он ненавидел больше всего на свете: Азиз Шарипов.

Руслан смотрел на него несколько секунд. Экран горел холодным белым светом, буквы прыгали перед глазами. Он не брал трубку просто смотрел. А потом, глубоко вздохнув, нажал «ответ».

Ни слова не сказал. Замер.

В трубке послышалось лёгкое потрескивание помехи, или дыхание, или усмешка.

Потом заговорил Шарипов. Голос его был сладким, приторно-сладким, как переспелая дыня, которую надкусили, а внутри уже черви. Сладость была фальшивой, нарочитой, и под ней чувствовался яд.

— Салам алейкум, Руслан-ака. Как дела? Как здоровье? Как урожай? Хлопок нынче белый, говорят, пушистый. А кровь на нём ещё краснее.

Руслан молчал. Язык прилип к нёбу. Пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки.

— Не хочешь говорить? — Шарипов хмыкнул. — Ну и ладно. Я по делу. — Он сделал паузу. — Звоню сказать тебе, Демира твоего больше нет.

Слова упали в тишину, как камни в сухой колодец. Руслан перестал дышать. Сердце огромное, тяжёлое упало куда-то вниз, в живот, в пятки. Мир поплыл.

— Слышишь, Руслан? — продолжал Шарипов, и в голосе его теперь явственно слышалась улыбка масляная, жирная, как курдючный жир. — Его убили мои люди, хочешь тебе кино пришлю? Приедешь и найдёшь тело. Если шакалы не успели.

Руслан открыл рот, хотел что-то сказать, но голос пропал. Трубка выпала из рук, ударилась о стол, покатилась по бумагам.

Шарипов всё ещё что-то говорил оттуда, издалека что-то про документы, про проценты, про то, что Руслан ещё пожалеет. Но Руслан уже не слышал.

Он застыл как статуя.

Глаза остекленели. Лицо окаменело. Руки опустились вдоль тела безвольные, тяжёлые, как плети. Кабинет поплыл стены, потолок, портрет отца всё смешалось в одно серое пятно. Только свеча горела ровно, не мигая.

В голове гудело: «Демира больше нет».

Тишина в кабинете стала плотной как вата, как тот самый хлопок, в котором лежал.

Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Только когда тень упала на стол, очнулся.

Нодира стояла на пороге, вошла без стука как всегда в последнее время.

Она подошла к столу, остановилась напротив Руслана. Посмотрела на него и что-то в его лице, в застывшей позе, в пустых глазах заставило её сердце сжаться ещё сильнее.

— Руслан-ака, — спросила она тихо, почти шёпотом, боясь нарушить хрупкую тишину. — Что случилось?

Он не ответил. Смотрел сквозь неё, на стену, на портрет отца.

— Руслан-ака, я спрашиваю, что случилось? — голос Нодиры стал громче. В нём появились тревожные нотки, похожие на звон натянутой струны, которая вот-вот лопнет. — Я слышала, ты с кем-то говорил по телефону. Говорил, потом замолчал. Я шла по коридору и услышала голос. Что стряслось?

Он медленно, очень медленно поднял на неё глаза. Веки его были тяжёлыми, как свинцовые. Взгляд мутным, как вода в стоячем арыке. Но когда он посмотрел на Нодиру, в этом взгляде появилось что-то живое — боль. Такая глубокая, такая острая, что Нодира отшатнулась, как от удара.

— Нодира, — сказал он чужим, севшим голосом, будто горло ему пересыпали песком. — Демир, потеряли его.

Нодира нахмурилась. Наклонила голову чуть вбок, как делала всегда, когда не слышала или не понимала. Сдвинула брови.

— Как потерялся? — переспросила она, и в голосе её прозвучало искреннее недоумение. — Ты о чём, Руслан? Демир как мог потеряться? Ты что такое говоришь? Как такой взрослый мужчина может потеряться?

— Нет, — Руслан покачал головой — медленно, тяжело, как старый человек. —Демира… его убили...

Нодира смотрела на него. Лицо её медленно менялось от непонимания к ужасу, от ужаса к гневу. Глаза расширились, зрачки увеличились, стали чёрными, как колодцы. Губы побелели и задрожали.

— Ты что такое говоришь, Руслан? — прошипела она. Голос стал низким, страшным — таким, каким говорят перед смертельной схваткой.

— В хлопковых полях, — выдохнул он, и это слово — «полях» — повисло в воздухе, как приговор.

Нодира замерла. Секунду. Другую. Третью. Тишина стала плотной, как патока. Даже ветер за окном затих. Даже свеча перестала потрескивать.

Потом она заговорила и голос её рос с каждым словом, как волна перед штормом, как крик муэдзина в тишине рассвета.

— Как такое возможно? — сказала она, и в голосе зазвенела сталь. — Как такое возможно, Руслан? Взрослый мужчина не может потеряться в полях! Ты что такое говоришь? Ты заболел? Ты с ума сошёл?

Она шагнула к нему так резко, порывисто. Схватила за рубашку на груди обеими руками. Пальцы её, тонкие вцепились в ткань так, что затрещало по швам. Она затрясла его так сильно и отчаянно, как трясут куклу, надеясь, что из неё выпадет правда.

— Как потерялся?! — закричала она, и крик этот разнёсся по всему дому, пронзая стены. — Как можно потерять человека в хлопковых полях?! Ты скажи мне, Руслан! Ты скажи!

Он не отстранялся. Не отводил глаз. Не пытался успокоить. Смотрел на неё и в его глазах стояли слёзы. Руслан, который не плакал даже на похоронах отца, сейчас смотрел на Нодиру красными глазами.

— Нодира, — сказал он тихо, почти беззвучно, так, что она едва расслышала. — Демира убили.

Эти слова упали между ними, как нож. Нодира выпустила рубашку. Отступила на шаг. Другой. Третий. Покачнулась, ухватилась за край стола. Лицо её стало белым белее её платка, белее мела. Даже губы побелели. Только глаза оставались чёрными и огромными, полными ужаса.

— Убили? — переспросила она шёпотом, одними губами.

И вдруг закричала так дико, надрывно, на весь дом, так, что стёкла в окнах задрожали.

— Не может быть! Ты врёшь! Такого не может быть! Не может быть! Не может быть!

Голос её разрывал тишину, как нож разрывает ткань. Она кричала и кричала, не останавливаясь, не переводя дыхания, как будто надеялась, что если будет кричать достаточно громко, то слова Руслана отменятся, время повернётся назад и Демир войдёт в дверь — чёрный, молчаливый, живой.

— Не может быть, не может быть, не может быть! — повторяла она, хватая ртом воздух. — Мой сын не мог умереть! Он сильный! Он молодой! Он всегда возвращался! Всегда! Ты врёшь, Руслан! Зачем ты это говоришь?! Зачем?!

Она билась в истерике рвала на себе платок, царапала лицо, колотила кулаками по столу, по бумагам.

Руслан схватил её за плечи, попытался удержать, но она вырывалась, как дикая кошка.

— Нодира, Нодира, тише, прошу тебя, тише…

— Тише?! — она колотила его в грудь — сильно, больно. — У меня сердце вырывают! Сын мой! Демир! Единственный сын! Как я теперь жить буду? Как? Зачем?

— Твои обещания ничего не стоят! — она вырвалась из его рук, отступила к стене, прижалась спиной к холодной побелке. — Ты обещал беречь Демира и не уберёг. Ты обещал Алию не трогать и приказал убить. Твои обещания как вода в решете, Руслан. Пустые. Гнилые.

Руслан стоял над ней, не зная, что делать. Протянул руку она отбросила её.

— Не прикасайся, — прошептала она. — Не смей.

Крик Нодиры разбудил весь дом.

Замира, жена Руслана, выбежала из кухни первой. Она выскочила в коридор, чуть не споткнувшись о порог.

— О Аллах, — прошептала она, прижимая ладонь ко рту. — Что ещё? Что случилось-то?

За ней, опираясь на трость, вышла Наргиза старшая сестра Руслана.

— Нодира? — позвала она, вглядываясь в полумрак коридора. — Что случилось, сестра?

Саида вышла из своей комнаты и замерла у стены, прижав ладонь ко рту. Её глаза были красными она не спала которую ночь, всё думала о Демире. О том, как он стоял в свадебном платье рядом с этой… питерской. О том, как смотрел на неё. О том, как ушёл и не вернулся. Она любила его с детства тихо, безнадёжно. И он не ответил. Никогда. А эту, чужую, он спас, женился, заслонил собой. И умер из-за неё. Саида была уверена из-за неё.

— Что случилось? — спросила Замира, обращаясь к мужу. Она вошла в кабинет. Увидела Нодиру на полу, увидела Руслана на коленях. — Руслан, почему Нодира кричит? Что ты ей сказал?

Руслан поднял на неё глаза. В них была такая пустота, что Замира отшатнулась.

— Демира убили, — сказал он.

— Как убили? — прошептала Мухайё. Она вошла в кабинет следом за Замирой, подошла к матери, опустилась рядом на колени.

Мухайё покачнулась. Гульнара всхлипнула и уткнулась ей в плечо. Слёзы текли по её щекам крупные и бессильные.

Она вышла из кабинета прямая, как струна. Мухайё и Гульнара бросились за ней.

— Мама, — позвала Мухайё. — Мама...

Женщины остались в коридоре. Замира смотрела вслед Нодире, качала головой.

— Бедная женщина, — сказала она. — Сколько можно испытывать её? Мало ей было мужа, теперь сына…

— Бог испытывает тех, кого любит, — ответила Наргиза, тяжело вздыхая.

За сто километров от Маргилана, в заброшенном кишлаке, Алия сидела на стуле с завязанными глазами.

Она потеряла счёт времени. Руки болели. Верёвки въелись в запястья, кожа под ними воспалилась, мокнула. Ноги затекли от долгого сидения в одной позе, спина онемела, шея затекла.

За тонкой стеной разговаривали мужчины.

Голосов было трое.

— Шарипов прислал гонца? — спросил один.

— Да, — ответил второй. — Сказал, чтобы мы звонили Руслану. Кончать с этим делом.

— А девка?

— Жива ещё. Пока.

Алия замерла. Сердце заколотилось где-то в горле так часто, гулко, как барабан перед казнью.

Мужчина вздохнул. Послышался звук зажигалки — он прикурил сигарету. Алия ненавидела запах дыма.

— Демира убили, — сказал мужской голос. Алия вздрогнула всем телом. Верёвки впились в запястья, она вскрикнула от боли, но никто не услышал.

Алия перестала дышать.

Демир мёртв. Слова врезались в неё как ножи.

Она вспомнила его. Чёрная футболка, чёрные джинсы, чёрные берцы. Молчаливый, как тень. Пустые глаза, в которых иногда вспыхивал огонь. Он встал между ней и пулей Азима. Он женился на ней. А теперь его нет.

Демир не придёт.

— А если Руслан не согласится?

— Тогда, значит, судьба у девки такая либо сгореть либо сгнить в этом сарае, — Мужчина помолчал, затянулся сигаретой, выпустил дым. — Ладно, хватит болтать. Звоните Руслану.

Алия слышала, как набирается номер. Гудки были долгие, тяжёлые. Раз, два, три. В голове гудело. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди.

— Алло, — голос Руслана был резким, злым. Он не сказал «ассаламу алейкум», не спросил «кто это», не поздоровался. Просто «алло». И в этом одном слове было столько ненависти, что Алия поёжилась.

— Салам, Руслан-ака, — Он говорил вкрадчиво. — У нас твоя племянница. Живая. Правда пока. Подпишешь документы на повышенные проценты от экспорта — получишь её обратно. Целую и невредимую. А не подпишешь…

Он не договорил.

Руслан перебил резко, грубо, как обрывают нитку.