Красная звезда

Она не разводилась, убеждая себя, что стерпит, пока Валерка был еще подростком, пытаясь его растить самостоятельно в отсутствие отца, которого часто не бывало рядом. Вообще‐то она даже радовалась, когда ее талантливый муж уезжал далеко и надолго. Тогда не штормило. Все‐таки нелегко делить квартиру вместе с проживающим в ней алкоголиком…

Правда, в процессе переживаний за свой гешефт она, неожиданно для себя, упустила сына, и когда из милиции, от участкового раздался тревожный сигнал, потребовала его вмешательства, и Валерку отправили по семейной традиции учиться играть на балалайке. Этот путь оказался извилистым и тернистым. С ним он унаследовал задиристость своего рода и передающийся с генами злокачественный алкоголизм.

Если кто жил в эпоху хронического и тотального дефицита, тот тогда точно поймет. Это когда очень хочется что‐то иметь, но этого нет в стране и помине. С дефицитом, чуть ли не ежедневно, тогда сталкивались почти все граждане в СССР, и Камиль не был исключением. Одеться в джинсы мечтало тогда большинство гражданского населения.

Камиль также очень хотел достать себе американские джинсы, о чем просил свою мать, хотя к остальной одежде был равнодушен, но в магазинах, даже в Москве, такие штанишки не продавались. Их просто там не имелось в открытой продаже. Как не было тех же американских электрогитар, японских магнитофонов, французской косметики, памперсов для новорожденных, жвачки, из которой было возможно при помощи выдоха надувать пузыри, и даже элементарных одноразовых газовых зажигалок. Кстати сказать, в те времена прекрасный сувенир для курящих людей, привезенный издалека.

Как те джинсы, с флагом «Одинокой звезды», как называли Техас, на заднем кармане, которые за двести рублей мать Валерки по знакомству продала новому приятелю своего сына. А тот, в свою очередь, выпросил деньги на них у Зинаиды Васильевны, штаны подошли по размеру, но оказалось, что в джинсах по фигуре в обтяжку совсем неудобно спасаться от погони. В них неудобно бежать.

Он брякнулся наземь, поднялся и снова рванул вперед, и даже быстрей, несмотря на то, что разбил до крови коленку, и на его новехоньких джинсах зияла дыра. Джинсовая ткань, привезенная из далекой и почти что мифической Америки, познакомилась с видавшим виды московским тротуарным асфальтом.

Как только Камиль отдал деньги за джинсы, приятели решили отметить покупку, купив в магазине вина, и в кураже Валерка так опьянел, что запустил на улице пустой бутылкой в сторону молодоженов, когда те выходили из автомобиля с привязанной на капоте куклой. Бутылка вроде никому увечий не нанесла, потому как ударилась о багажник. Новобрачные уже успели из машины, к счастью, вылезти и заходили в подъезд. Там их, как и заведено по традиции, встречали близкие и друзья, человек двадцать пять или поболее, возле подъезда в день свадьбы.

– Валерик! Ну, даешь… Ты, что совсем охринел? У тебя что, крыша поехала? Это уже перебор, – заявил Камиль, обращаясь к приятелю, глядя на дыру в штанине и потирая ушибленное колено, еле отдышавшись, когда опасность быть сильно побитым толпой миновала. Он подумал тогда: «Ну вот, мама расстроится. Придется ей заплатку теперь вшивать. Жаль, штаны были новые…»

– А ты слышал, как меня оскорбили? Тот хмырь с красной лентой через плечо! – злобно прокомментировал в ответ пьяный Валерка и не унимался. – Тоже мне, свидетель на свадьбе! Пинчер без намордника! Мы еще встретимся! Я его противную рожу запомнил. Эх, дробовик бы сюда…

Речь тогда шла всего лишь о замечании, высказанном по факту одним из друзей брачующийся пары, кому не понравилось, что стоящий чуть в отдалении, шатающийся из стороны в сторону малолетний шибзик заглатывает портвейн из бутылки, сплевывает и громко матерится, глядя на них или куда‐то в сторону.

Надо заметить, что в его отношении к свадьбе не чувствовалось неприязни. Ему было все равно. В тот момент любое другое скопление народа могло спровоцировать на агрессивные действия.

Валерка в нетрезвом виде любил использовать как раз его любимый тюремный жаргон и ненормативную лексику, а когда алкоголь ему будоражил кровь, лучше всего ему не перечить. Тут он будет, похлещи своего родителя. Мог такое завернуть, используя обильный запас матюгов, готовый в любой момент броситься в драку…

А вот свадьбу ту, кстати сказать, в районе училища, они застали случайно. Просто прогуляли последнюю сдвоенную пару уроков литературы, домой не хотелось, и они, закупив в специализированном магазине, пили в подъезде жилого дома плодово-ягодное вино. Подъезд был выбран случайно и только они расположились на подоконнике между первым и вторым этажом, к нему на белом авто с куклой на бампере привезли новобрачных. Там, оказывается, в одной из квартир затеяли справить свадьбу и ждали молодоженов после Загса.

Приятели вышли на свежий воздух и ради любопытства расположились с недопитой бутылкой чуть в отдалении от входа в подъезд, возле которого группа из приглашенных на свадьбу гостей встречала молодоженов. Людей собралось немало. Много мужчин и женщин. Самого разного возраста. И выглядели все они отнюдь не безобидными.

Скажем следующее. Если бы алкоголь не мутил разум подростка, то Валерка бы точно помалкивал себе в тряпочку и не задирался. Но тут он разозлился и неадекватно отреагировал на замечание, полученное от кого‐то из гостей в свой адрес. Кому‐то за что‐то он не понравился. Он всегда казался Камилю героем и, возможно, таким и был в глазах ровесника в зависимости от обстоятельств…

Еще одним любителем музыки рока и тоже без даже элементарного знания языка исполнителей, что, как и Валерке, ничуть не мешало, хотя предпочтение больше падало на комбинированный стиль, в котором тон задавала джазовая импровизация, был одногруппник Камиля, баянист-первокурсник по прозвищу Рудик. Прозвище возникло от его фамилии Рудин и незаметно к нему приросло. По имени – Миша, Михаил, но имя его никто почему‐то не помнил. Только фамилию Рудин, как вызывали к доске во время уроков. Он был сыном одного большого чиновника из министерства по каким‐то важным делам, которого Камиль заприметил еще до вступительных экзаменов в училище. Одного с ним года рождения, симпатичный, с большими карими глазами и стриженой челкой, издали смахивающий на девчонку, невысокий, метр с кепкой, и субтильного телосложения. Камиль столкнулся с ним в дверях квартиры, на лестничной клетке в гостях у репетитора.

Оказалось, они ходят к одному и тому же преподавателю, только один на час позднее другого. Он тоже таскал, как и Камиль, деньги в конвертах в оплату своих уроков по сольфеджио. Они результативно потом сдали экзамены по предмету. Выяснилось, что у Рудика был от природы абсолютный слух, и он мог безошибочно и без предварительного заучивания записать на ноты любой музыкальный диктант. Камиль поинтересовался: зачем тому надо было платить репетитору по сольфеджио? Его родителям что, деньги некуда девать? Он и так слышит все ноты. Ему не нужно подсказывать, это – фа или ля диез? Он ответил: «Было нужно для перестраховки. Чтобы набрать уверенно проходной бал…»

Там по русскому у него было не очень, и с баяном он подружился каких‐то, три-четыре месяца назад, перед самим поступлением. А в музыкальной школе учился на аккордеоне. Блистал… вот потому и платил. Чтобы наверняка.

Непонятно было другое. Вот спрашивается, зачем, играя на аккордеоне и подавая большие надежды, как виртуоз, Рудик перед поступлением переучивается на баян? Зачем он это сделал? Что бы случилось что тогда? Чтобы еще через год поменять баян на электрогитару, которую тот однажды принес в футляре вместе с собой в училище?

И гитара была не какая‐то там залежалая с витрины, торговой марки «Урал» в специализированном магазине на Неглинной, оттого, что никому из уважающих себя музыкантов ВИА не нужна и не гитара из стран содружества, а самой что ни на есть американской сборки. Эта была под рок. На вопрос Валерки:

– Рудик, откуда сокровище? Где электруху – то взял? – тот ответил смущаясь:

– Родители подогнали. Теперь она моя. Я об этом их долго просил.

– Ты что, с баяном больше не дружишь? Что будешь бросать? – не унимался спрашивать Валерка. – Что на эстраду тогда сразу не поступал?

– Был тогда не готов. А сейчас определился. Хорошо, что меня правильно поняли…

Это он о родителях. Нормально так заявил! Тогда все стало понятно. Его родители поняли своего нерадивого сына и решили ему посодействовать. В его чаяньях и желаниях. Взяли и подогнали ему американскую электрогитару. По-другому невозможно. Сын‐то у них вундеркинд, чуть ли не Паганини, скрипач-виртуоз, что однажды, лет двести назад на скрипке сыграл на одной струне, и никто из его слушателей не заметил. Это было так классно сыгранно и без претензии за порванные его завистниками струны.

Кроме шуток, они очень верили в музыкальный талант сына. А купили ему гитару через знакомство и черный рынок, и то немного побегали и подождали, выдав предоплату, – не ходовой товар. Рудик задумал заняться электрогитарой без отрыва от остальных занятий в училище и поэтому чуть ли не переселился в эстрадный подвал. Он как будто задумал действительно стать виртуозом игры на гитаре, причем не где‐нибудь в ресторане, а где‐нибудь на большой концертной сцене перед тысячами зрителей. В каком‐нибудь раскрученном ансамбле, откуда было недалеко до рока…

В подвале Камиль случайно разговорился с одним пианистом-эстрадником, в котором нашел родственную душу, и сразу сблизится на почве легкого отношения к жизни. Эстрадника звали Ганди, в подражание Махатме Ганди из Индии, с его принципом ненасилия, именем которого назывался Илюха Плотников.

Он был пацифистом, из серии «ударили по одной щеке, подставляешь другую». Он вполне оправдывал своим поведением это прозвище и действительно никуда не встревал, осторожничал и все проблемы предпочитал решать не кулаками, а миром.

«Ганди», благодаря своему волшебному навыку и умению пропетлять между струями дождя, что льется с небес, ни разу в жизни, ни с кем не подрался и даже не поскандалил. Со всеми находил общий язык. Но этого было мало. Самое интересное – его ни разу в жизни не били как миротворца. Это же так легко – бить того, кто ответит тем же…

Как пианист он был неплохой, и даже пробовал сочинять, но, как и Камиль, мог легко не быть музыкантом, хотя способности к музыке у него были. Самым большим своим достижением в его восемнадцатилетней жизни, помимо заводных джаз-роковых попурри, Ганди считал получение военного билета. То есть, он уже отслужил и больше идти на военную службу не собирался. В армию, конечно, он не ходил, что было понятно. Он же не был сыном полка. Тут была иная причина. В армию он не попал из-за болезни, о чем черным по белому в военнике сообщалось, что не пригоден строевой службе. Это было как‐то связано с сумасшедшим домом имени Кащенко, да и вообще с психиатрией.

Во всяком случае, Ганди тепло о ней отзывался. Камилю показалось, что он гордится своим диагнозом.

– Да. Я дурачок! Могу и справочку показать! У меня МДП. Ха-ха… маниакально-депрессивный психоз, с одновременным смехом и плачем, – улыбался Ганди с задорной улыбкой, бравируя тем, что теперь, благодаря такой защите от внешнего врага, прямиком из психиатрической клиники, ему все будет уже нипочем. Белый билет в те годы, как и, наверно, всегда был своеобразной охранной грамотой от репрессивных методов государственной власти. А с дурака какой спрос?

Камиль тоже старался, как мог, не попадать в неприятности и шел на абордаж только в крайнем случае, когда было неизбежно, поэтому Ганди ему подходил как товарищ, с которым общение было не так рискованно, как с тем же Валеркой. С таким, как Валерка, и до тюряги не далеко. Он, как напьется квасу с пивом, добавит водки в себя, смешав с красным портвейном «Кавказ», то вдруг замутит такой скандал с применением физической силы, а отвечать им обоим. Он‐то был вместе с ним. С Илюхой Ганди скандалы исключены. Он мог легко договориться хоть с ментами, хоть с гопниками. Ему бы с белым флагом ходить за вражеские окопы. Хороший бы вышел парламентер.

С платочком на шее или в бабочке-галстуке, в джинсовой ткани с ног до головы, на тонкой переносице солнцезащитные очки-капельки – Ганди был тем еще бабником. Также он был идеальным напарником для знакомства с девчонками.

Девчонки, как правило, выгуливались парочками. Идут две подружки, а заодно подстраховывают друг дружку, на случай непредвиденных обстоятельств…

Его престарелый отец, добрейшей души старик, был на пенсии, куда по закону выталкивали всех без разбора, кому исполнилось шестьдесят, дабы не разводить на предприятиях дома престарелых, очень любил сына. Ганди, у своих родителей был единственным и поздним ребенком, а для отца – последний шанс сохранить династию.

Было подсчитано в Минфине СССР, что на пенсию можно прожить без нужды, даже если пенсия обычная, усредненная и не похожая в сумме на пенсию генерала в отставке. Но без разносолов. И все же пенсии было достаточно и на то, чтобы даже на море сгонять на отдых в какой‐нибудь оздоровительный пансионат.

В общем, жить было можно. Не хватало только на новые американские джинсы. Как и большинство советских семей, семья Ганди была не богатой. А вот мать у него была портниха. Работала на «Большевичке», кажется, так называлась старейшая московская фабрика легкой промышленности.

Она где‐то раздобыла джинсовую ткань, называющуюся «Орбита», что с текстильного комбината в Иваново, и нашила для сына целый базовый гардероб. Весь джинсовый цвета индиго.

Рукоделием своей матери эстрадник гордился по праву, правда, то, что носил самопал, скрывал от посторонних, выдавая все за фирму, и даже пришил на карманы какие‐то никому не известные бренды, этикетки которых достал по случаю. Фирменные этикетки и лейблы были тоже тогда в дефиците и тоже продавались у фарцовщиковспекулянтов.

В карманах его жилетки лежала всякая всячина. Всякая мелочь, о которой он редко когда вспоминал. Зеркальце для пускания солнечных зайчиков, катушка черных ниток с иголкой, дубликат ключа от старого гаража отца, в котором вместо авто была небольшая столярка, бычок недокуренной им папиросы марки «Памир» и бензиновая зажигалка а-ля «Zippo», потертая и без топлива. А также изделие № 2 – так, на всякий случай, – как назывались в аптеке презервативы. Это их надо благодарить за отвращение на всю оставшуюся жизнь к противозачаточным средствам для мужчин.

Он и сам не был уверен, что лежало у него в тех карманах. Что ему было нужное или ненужное. Из одного, что ниже груди полуовалом свисала цепочка от сливного бачка унитаза общественного туалета. Как будто какая‐то серебряная цепочка от карманных часов, какие лет сто назад носили торговцы, государственные чины средней руки и приказчики…

Ганди то коротко стригся под полубокс, то в точности наоборот, отращивал себе длинные волосы, как у индейцев из племени сиу из штата Висконсин и Мичиган, боровшихся за свою землю с белыми колонизаторами, расчесанные на прямой пробор, которые в училище он прятал за воротник. Жилетка с карманами, такая же куртка, джинсы и все остальное, во что он одевался, было создано руками его мастерицы-матери.

– Я весь в коттоне. С ног до головы! – хвалился он и шутил, считая себя настоящим модником. Только не здешней совковой моды, а западной. И рок ему нравился не моторный, а психоделический – «Pink Floyd». «Он знал, где живет музыкант и композитор Сид Барретт». Это именно он познакомил Камиля с так называемой субкультурой хиппи…

Советские хиппи, как и хиппи американские, были явлением социальным. И там, и здесь это движение зародилось на фоне протеста против вьетнамской войны. И там и там собирались большущие протестные демонстрации. В Америке хиппи протестовали против своей страны, агрессивной политики с требованием вывода военного контингента. В советской стране одновременно прошла такая же антивоенная демонстрация, в которой хиппи поддержали собратьев из-за океана самодельными транспарантами: «Yankee go home!» В СанФранциско закончилось противостояние между хиппи и властью живыми цветами в дулах направленных на них армейских ружей, здесь – арестами и репрессивными методами. Повыгоняли тех, кто участвовал, к чертям из институтов и отправили в армию чистить ружейные дула. Особо прытких и непонятливых демонстрантов засунули в смирительную рубашку – и прямиком в лечебницу для душевнобольных.

Ганди познакомился с хиппи на Пушкинской площади, возле памятника поэту. Увидел длинноволосых парней, приблизительно одного с ним возраста, одетых вычурно и тоже в коттон, как и его одежда. Он первым к ним подошел. Они его приняли, как своего… Хиппи в СССР были известны уже пару десятилетий. Как будто тайная организация, со своими паролями и явочными квартирами, не желающие трудиться в поте лица за презренный металл, они подвергались гонениям со стороны милиции. Другое дело, что большинство из них, включая Ганди, где‐то учились, и потом, вакансии дворников и сторожей еще никто пока не отменял. Многие хиппи устраивались на работу. Очень часто дворникам и сторожам выдавали техническое жилье, где было можно жить самому и вписывать на постой других хиппи, у которых по какой‐то причине не имелось места ночлега. В следующий раз он уже пригласил туда своего нового приятеля – баяниста с народного отделения. Камиль стал часто туда заглядывать. Он как будто открыл для себя другой мир, не такой, каким знал его раньше.

Зинаида Васильевна не возражала, что ее сын стал отращивать себе волосы и слушать громкую музыку – рок, лишь бы сын учился и дальше. Она тоже, как заправская мастерица, сшила ему на швейной машинке штаны из брезента цвета хаки и длинную рубашку, которую аккуратно обшила широкой тесьмой на манжетах и вырезе на груди. Камиль сказал, что в училище будет капустник (юмористическое представление), и он играет роль индейца Северной Америки. И получилось неплохо…

Хиппи в СССР были не то же самое, что в Америке. Там были хиппи капитализма, и там за все надо было платить по счетам. В Союзе – социализм, и многое было задаром. Деньги если и брались в расчет, то символически. Хиппи из СССР считали, что деньги – это зло. И страна, несмотря на ресурсы, жила небогато. Все доходы уходили в песок. На поддержку коммунистических режимов во всем мире и производство межконтинентальных ракет и бронированных танков. Граница была на замке. Нерушимая граница родины. Ее тщательно охраняли, и без специального разрешения не попасть на ту сторону. Это будто бы оказаться в ином измерении. Во всяком случае, так казалось.

Холодная война обдавала холодом административнокомандной системы, в которой, похоже, СССР информационно проигрывали образу жизни на Западе, о котором, в действительности, имели смутное представление. Однако, хотели во всем подражать. Советские длинноволосые неформалы были похожи на своих собратьев из-за океана, с той лишь разницей, что американцы бежали от капитализма в Непал, на восток, в страны забвения, а эти в капитализм, на их место. Они как могли, тянулись всем сердцем к свободе, которую пытались обрести путем самоизоляции внутрь себя от общественного строя и будней серой действительности. К началу восьмидесятых СССР по ряду показателей напоминал больное и заштатное государство, требующего перезагрузки.

Советские неформалы, ориентирующиеся на западную субкультуру, придумывали себе свою собственную, с таким же названием. У них, почти у всех, были прозвища для конспирации, чтобы не светиться в поле зрения правоохранительных органов. Прозвища отображали пристрастия того или оного индивидуума, как духовные, так и физические. Прозвища были различные. Сказочные и мультяшные персонажи, обидные и не очень и такие, какими можно бы было гордиться. Выбранные самостоятельно или которыми наградили. Но больше всего брали за псевдонимы имена рок-музыкантов. Хиппи были будто помешаны все на рок-музыке. Камиль выбрал себе любимую группу и стал среди неформалов именоваться именем ее вокалиста. О том, что имя его от рождения Фаррух Булсара, и он по национальности то ли какой‐то перс или египтянин из Занзибара и приехал в Лондон, как эмигрант, Камиль даже не догадывался. Он не знал, что Фредди – это не имя даже, а псевдоним, как псевдоним и его фамилия. Получилось так, что он выбрал себе псевдоним с псевдонима. Мало того, что певец и музыкант ему понравился своим голосом и представлением, особенно на ранних дисках, где тот длинноволосый, а не похожий на азербайджанца с черными усиками, – он подходил ему по зодиаку. Они оба родились в начале сентября. Меркьюри – это Меркурий, правящая планета созвездия Девы…

К сожалению, как часто бывает, у Фредди Меркьюри был серьезный изъян. Камиль тогда подумал, что лучше бы Фредди оказался калекой без ноги, как его новый приятель Трехногий – хиппи на костылях. Тот зимой и летом ходил в коричневой шубе до пят с искусственным мехом, под которой скрывался протез. Изъян был иного рода, а какой, и говорить противно и стыдно. Валерка ему сразу же сообщил о его избраннике какие‐то ну совсем нелицеприятные вещи. Он сказал ему, что Фредди из «Queen», несмотря на талант гения, – злостный гомосексуалист, устраивавший вечеринки с трансвеститами, карликами и кокаином, но Камиль ему не поверил. Подумал, что это розыгрыш. Такие шуточки были в стиле его приятеля. Евреи и педики всегда для него были темой для колкости и осуждения. Но антисемитом он не был. Ему было все равно. Другое дело его отец. Тот был точно неадекватен. На этот счет Валерка только его копировал.

– Какой такой, на хрен, еще гомосексуализм? Это что ты имел в виду? Когда мужик с мужиком, что ли?

– А ты не знал, что такое возможно? – улыбнулся Валерка, чуть прищурив глаза. – У них в Европе быть педиком не наказуемо. Деньги есть, и вперед. За деньги там можно быть кем угодно!

– А где доказательства? Я в это не верю. Ты‐то откуда знаешь? Признайся! Ты только сейчас сочинил? – Камилю стало даже не по себе. Он слышал о гомосексуализме, но то было, как ему рассказывали, в Древней Греции. В городе, где он воспитывался, сей порок отсутствовал совсем. Парни любили девчонок, женщины – только мужчин, и наоборот. Но его приятель ничего сочинять и не думал. О гомосексуализме Меркьюри ему рассказали компетентные люди, впрочем, кто рассказал, без разницы. Он вырос под опекунством бабушки, вдали от больших торговых путей, где отсутствовала какая‐либо на этот счет информация.

О каком гомосексуализме может идти речь в его Подмосковье? Скажете тоже. Он, правда, слышал, что это порок, которым в древности болела Греция. Но это не только противоестественно, но к тому – же еще некрасиво. И разве может сравниться по красоте тело женщины с телом мужчины. Это словно сравнивать безобразное с прекрасным, а прекрасным телом молодой девчонки ему, как любому юноше, хотелось обладать.

В принципе, Камиль был не против гомосексуалистов, если они не мешают жить окружающим и не навязывают другим свои правила. Он считал, что будет даже лучше, если гомосексуалисты у всех на виду. А то в СССР они находились в глубоком подполье. Он решил, что речь идет о недуге, и если расценивать эту болезнь как плату за свой талант, то, по его мнению, музыкальный кумир здорово переплатил. Гомосексуализм вызывал не то чтобы отторжение, скорей брезгливость… впрочем, платить в жизни приходится за все, и не зря, выходит, что когда евреи, к примеру, попадают на деньги, они благодарны богу за расплату. Спасибо, что взял назад его долг не здоровьем…

Камилю, в общем‐то, было без разницы, гомосексуалист Фредди Меркьюри или бабник и соблазнитель монахинь. Лишь бы его лично это не задевало. А так‐то пусть любит каждый то, что ему по душе. Да пусть он хоть черт с рогами, лишь бы он стоял с микрофоном на сцене и пел. Лишь бы продолжалось шоу. Но вот увидеть его на концерте в Москве – желание неосуществимое. Чтобы его увидеть воочию и убедиться, что он настоящий, а не какая‐то пляшущая кукла на сцене, надо было, по меньшей мере, отправиться в Лондон. Но туда не пустят, разве что нелегально с целью остаться там навсегда. Подобное действие представлялось ему маловероятным или даже невозможным. Увидеть Лондон было можно разве что по телевизору. Глазами журналиста-международника. Ну, или пойти ва-банк, – угнать с вооруженным захватом самолет за границу или, как это сделала одна официантка из ресторана с советского круизного теплохода. Она, эта дива, совсем молодая девчонка, оказалась смышленой и очень находчивой. Устроившись на корабль официанткой, она совершила побег из советского рая в порту Австралии, выбравшись в одном купальнике через иллюминатор. «Побег в красном бикини!» – пестрили о ней заголовки австралийской прессы. Ей предоставили гражданство этой страны и даже сняли на разворот журнала в «Playboy»…

Камиль взял себе псевдоним и стал называться именем Фредди Меркьюри, но только Фредом он был внутри сообщества неформалов. Дома и на учебе он оставался, как был – Камилем. Уже очень скоро из новичка он стал постоянным членом сообщества и с видом знатока оценивал молодежь. Тех молодых людей – «пионеров», что пришли на Пушкинскую площадь, на скамейки к памятнику или в переходе метро, чтобы стать хиппи, или куда там, но уже задолго после него. А вот молодежь все равно, что новая кровь в сосуды для оздоровления. Кровь, еще не отравленная пока ни наркотиками, ни алкоголем.